Социальная Революция

НАЧАЛО
ПРОДОЛЖЕНИЕ
14. “La Révolution Prolétarienne”
15. Левый анархизм
16. Антисталинизм
17. L’Union Communiste
18. La Ligue des Communistes Internationalistes
19. Немецкая левая
20. Итальянская левая
21. Национальный вопрос
22. Политическая и социальная революция
23. Сила и слабость коммунизма в Испании
24. Реформа и революция

«La Révolution Prolétarienne»^

Более сложной была позиция «La Révolution Prolétarienne» происходившая из её синдикалистского постулата, следующим образом резюмированного Жаном Баррю в 1935-м: «С нелёгким сердцем мы отказываемся от синдикализма, пусть несовершенного, чьё единство, которое скоро реализуется [во Франции в 1936-м], стоило нам многих усилий»(45). Задокументированные статьи Николя Лазаревича об Испании содержат материал для критики анархизма, синдикализма и войны, которую не смог осуществить сам Лазаревич. Другие, это правда, выискивали все возможные оправдания для СНТ, не отдавая себе отчёта в абсурдности своих позиций, как Лусон, писавший в августе 36-го: «Государство, сейчас, это СНТ»(46). «La Révolution Prolétarienne» всегда удивлялась мало-революционным действиям СНТ: и всё же не было ничего удивительного в том факте, что та не воспользовалась аппаратом, построенным для реформистской борьбы (иногда насильственной) в революционных целях.

Лазаревич хотел гарантировать реформы в республиканском тылу чтобы держался фронт: «на первый взгляд анализ новой социальной организации может показаться досужим делом пока существует опасность, что все попытки построить новое общество будут раздавлены фашистским сапогом. Тем не менее, поскольку моральный фактор обладает фундаментальной значимостью в гражданской войне, важно знать в какой мере, в тылу, существуют завоевания пролетариата [...]»(47). Первый этап соответствовал аргументу «Война прежде всего». Второй объяснял, что для поддержки легального государства рабочим надо было дать хорошие причины. Лазаревич знал, что «Испанский пролетариат борется на двух фронтах»(48), не извлекая однако урока из природы конфликта о единственном выходе для пролетариата. Он описывал развитие ситуации, не разъясняя её механизма. В то же время его информация (верная) послужила одной точной цели: осуждению сталинистов, и в общем «политических партий», пусть слабому, но порицанию СНТ и антифашистской политики.

Будучи принципиально пацифистской, «La Révolution Prolétarienne» отвергала войну против Гитлера, которая была «самой типичной империалистической войной за последние сто пятьдесят лет»(49), но хотела, чтобы оказывалась помощь (оружием и т.д.) Испанской Республике. Она порицала двойственность французского государства, но не природу государства испанского. Она предоставила свои колонки республиканскому послу в Париже(50). Для радикализированных пролетарских меньшинств, выражением которых стали группы типа «La Révolution Prolétarienne», Испания послужила началом оправдания войны (будущей) против фашизма. Отказываясь вплоть до тех пор от священного союза, в т.ч. против нацистской Германии, всё ещё сопротивлявшиеся пролетарии закончили тем, что приняли его, как «меньшее зло» по отношению к фашистской победе. Антифашизм, направленный в Испанию усилил поддержку Народного Фронта многочисленными леворадикальными группами во Франции. Лучше Блум, чем Франко. Например, A. Ферра хотел «изменить сверху вниз правительственную политику» Блума, для того, чтобы помочь республиканской Испании. Всё время призывая к невозможному, они постоянно обличали «вялость» антифашистских демократов(51).

Важная идеологическая функция войны в Испании состояла в поляризации тех, кто колебался (во всех странах, где пролетарское сопротивление было ещё живым, но также в других: от России до Германии и Италии, минуя демократию) вокруг альтернативы демократия/фашизм представляемой и в том и в другом лагере, как единственный ответ на тоталитаризм «плутократов» или «фашистов». Те, кто после начала тридцатых и тем более после после сближения СССР с западными демократиями, поддерживал сильную (хотя и запутанную, а зачастую неудачную) кампанию против войны, мало-помалу перешли в демократический лагерь. Самые теоретически непоследовательные, всё более поспешно уступали, несмотря на свой поверхностный радикализм. Например, анархисты:

«Мы хорошо знаем, что Испания Негрина не та, за которую боролись мы, и даже не та, которой хотят испанские рабочие. Мы боролись с её ошибками, её собственными промахами. Но сегодня мы говорим не о правительстве, а о будущем рабочего движения [...]».

«Твоё будущее, народ Франции, определяется в различных точках земного шара. Но именно на Испанию ты должен обратить своё внимание, она ожидает твоей поддержки, не сомневайся, вмешайся, речь идёт о судьбе испанского пролетариата, твоей свободы и мира!»(52)

Леворадикальные группы присоединились к мобилизации, подготавливаемой Народным Фронтом. Как и в 1914-м, надо было отказаться от любых революционных претензий для того, чтобы спасти цивилизацию от варварства. Для коммунистов же, фактически не было никакой разницы, в природе конфликта, между Первой и Второй Мировыми войнами.

Левый анархизм^

Несмотря на многочисленные реакции анархистов на ориентацию СНТ-ФАИ, никто так и не освободился от основной путаницы в вопросе о власти. В «Классовой войне», чей первый номер вышел в ноябре 1936-го, Камилло Бернери попробовал сопротивляться внутри левого анархистского течения. Бернери исходил из идеи о текущей революции, которую следовало поддержать. Поддержать революционную Испанию: это означало поддержать только государство, или действовать на его периферии и не бороться с ним. В конце статьи, однако, он обращается к массам с призывом оказать давление на существующее государство. В то же время (и в этом было его противоречие), он продемонстрировал как правительство борется против революции: но таким образом он указывал пальцем лишь на «правительство», а не на государство. Он пришёл к невозможному примирению между участием в государстве и потребностью в революции:

«Участие элементов из ФАИ и СНТ в полицейских органах, недостаточно компенсируется автономией, придающей мобильность и секретность участвующих на заданиях служб»(53).

Знаменитой стала его полемика с Федерикой Монсени(54). Он вёл с ней диалог, потому что она была анархисткой, хотя и министром. Он вёл себя так как будто она была вынуждена занять пост, подобно троцкистам выдвигающим «рабочих» руководителей «припёртых к стене». Бернери стал жертвой революционной идеологии (одна из его статей называлась Великий Мадрид). Война и революция хорошо демонстрирует его теоретическое скольжение(55). От утверждения: нужна революция, он переходит к: идёт революция, которую следовательно надо сохранить, а отсюда и фундаментальность борьбы против Франко и т.д. Конечно он предостерегал против «контрреволюции». Но если было верно, что на пролетариат шло наступление по двум фронтам (со стороны Франко и Республики), следовало заключить, что никакой революции не было до тех пор пока пролетарии поддерживали одну из этих двух форм контрреволюции против другой. Бернери говорил о контрреволюции, как об угрозе, в то время как она была реальностью: отсюда его повторяемые предостережения. Он протестовал против не-революционных маневров государства: но разве могло оно действовать иначе?

Группа Los Amigos de Durruti (Друзья Дуррути), продолжатели жёсткой тенденции в СНТ, была также показательным феноменом, в первую очередь благодаря своему имени. Они хотели отобрать символ Дуррути у всех официальных анархистских организаций, которые превратили его в знамя (как сталинисты поступали с Люксембург и Либкнехтом вплоть до начала тридцатых), вместо того, чтобы критиковать сам символ (см. «Испания: война или революция?»). Один лишь этот факт демонстрирует, что они хотели продолжать «истинный» анархизм против официальных анархистов. В июле 37-го, «Друзья Дуррути» утверждали, что революционное движение ещё продолжалось в мае 37-го, несмотря на «отсутствие конкретной программы и непосредственных реализаций». В 36-м как и в 37-м, «капитальной ошибкой» СНТ-ФАИ был страх решительных действий и свободы оставленной под давлением мелкой буржуазии. Напротив, «Друзья Дуррути» требовали «необходимости революционной хунты, экономической власти профсоюзов и свободной муниципальной структуры». Нужны были «программа и ружья»(56). В августе 37-го, СНТ и ФАИ потерпели поражение из-за отсутствия «теоретической точности, предложенной нашей группой»(57). Эта группа говорила об ошибках в «руководстве», как троцкисты говорили о социалистических и коммунистических партиях. Как и они, группа считала себя интегральной частью «рабочей» организации, страдающей от дефектов, которые она стремилась излечить, вдыхая в неё собственную волю к борьбе и теорию. Вдохновитель этой группы сам писал в ежедневной газете СНТ в Барселоне. Можно представить себе всю слабость пролетариата, когда узнаёшь, что «Друзья Дуррути» были, вместе с небольшим числом троцкистов (объединённых вокруг Грандисио Муниса) и с крайне мелким меньшинством ПОУМ и СНТ, единственными решительными организованными элементами в мае 37-го. Программа этого Манифеста Коммунистического Союза (начало июня 37-го) осталась мёртвым словом:

«Для того, чтобы разбить Франко следовало в первую очередь разбить Компаниса и Кабальеро. Для того, чтобы победить фашизм, нужно было сперва уничтожить буржуазию и её сталинистских и социалистических союзников. Следовало разрушить капиталистическое государство сверху вниз и установить рабочую власть, возникающую их низовых комитетов рабочих. Анархистская аполитичность потерпела крах [...]. Для того, чтобы победить блок буржуазии и её союзников: сталинистов, социалистов и лидеров СНТ, рабочие должны немедленно порвать с предателями всякого рода».

Этот Манифест признавал, что «Антифашистское единство было ни чем иным, как подчинением буржуазии». Он также был очень благосклонен к ПОУМ(58).

Антисталинизм^

Точно так же как фашистские массовые убийства способствуют затемнению природы фашизма, сталинско-социалистические репрессии часто помогают замалчивать сущность дела. М.Оливье говорил о La Guépéou en Espagne (ГПУ в Испании), но даже он поднимал исключительно проблему партий, а не государства(59). Ликвидация ПОУМ предоставила возможность выдавать эту партию за самую радикальную. Но она была слишком слабой для того, чтобы играть такую большую роль.

Если республиканское правительство «возрождает классовую борьбу»(60), это противопоставляло пролетариат республиканской буржуазии так же, как и той, что поддерживала Франко. Оливье вовсе не призывал к уничтожению республиканского государства. Напротив: следовало бороться за «социалистические достижения»… на которые следующим летом в Арагоне напало республиканское государство.

Комитет за Испанскую Революцию(61) обличал репрессии против ПОУМ потому что они ослабляли войну республиканцев против Франко: действуя таким образом, Республика лишилась бы необходимой поддержки народа. Этот комитет ни слова не сказал о примиренческом и предательском поведении СНТ и ПОУМ в мае 1937-го. Так социал-сталинистская жестокость и подлость не получили общественного освещения (за исключением некоторых левокоммунистических публикаций) кроме как со стороны тех, кто в реальности защищал ту же политическую линию и противостоял только её методам, не понимая, что такая линия обязательно подразумевает соответствующие методы. Антифашизм стремился к «настоящей» демократии, разрушенной капитализмом; они же хотели «настоящего» антифашизма, разрушенного сталинизмом.

В своём прдисловии к Le Stalinisme bourreau de la révolution espagnole, 1937-1938 (букв. Сталинизм – мент испанской революции), Альфред Розмер написал: «В первую очередь надо разбить Франко. Но после победы, мы будем сводить счёты и Революция вновь двинется вперёд»(62). Эти репрессии продемонстрировали также, что испанской революции не было. Одностороннее обличение сталинских преступлений (которые к тому же были преступлениями социалистов) покрывало всё остальное туманом. «Борьба против репрессий», принимающая форму антисталинизма также как до этого она принимала форму антифашизма, не составляет сама по себе революционной программы. Изолированная, будучи таковой, как в антифашизме, она обязательно ведёт к политической практике меньшего зла, к поддержке более терпимого против более репрессивного (социалисты «лучше», чем компартия, США лучше, чем СССР, или наоборот и т.д.). Как если бы социалисты (в первую очередь в Испании) не были сообщниками сталинистов, избегая упоминаний о московских процессах и приглашая Жуо улаживать конфликты в УХТ в пользу компартии(63)!

Во время Холодной войны, антифашизм возродился в некоторых течениях, находящихся между официальными партиями и революционерами, но на этот раз в форме поддержки «свободного мира» против стран Востока, которые принято было считать ещё более репрессивными и чудовищными. Тоталитаризм заменил фашизм в качестве главного врага. Для других, как для Сартра, «меньшее зло» представляли собой компартии и Советский Союз. Антисталинизм – это наихудший продукт сталинизма. Это касается всех тех, кто специализируется в разоблачении сталинских или ленинистских преступлений и репрессий(64).

L’Union Communiste^

Дискуссии в левокоммунистических кругах и критика в журнале «Баланс» со стороны определённых революционных групп представляют собой совсем иной интерес, в то время как возражения этих групп тезисам «итальянской» Левой обладают определённой обоснованностью, хотя в сущности последняя лучше поняла смысл испанских событий. Испания затормозила или прервала доводы разных течений. Будучи вплоть до тех пор враждебными антифашизму и подготовке будущей войны со стороны священного союза в блоках, объединявших пролетариат с буржуазией (Народный Фронт и т.д.), они приняли антифашизм для испанской ситуации, в которой они видели, если не разворачивающуюся революцию, то по крайней мере предреволюционную ситуацию. Но самые твёрдые из них начиная с мая 37-го утверждали, что революционное движение было побеждено, что война в Испании была империалистической и открывала дорогу Второй Мировой империалистической войне.

Union Communiste (Коммунистический Союз), чьим печатным органом был «L’Internationale», находился посредине между левым коммунизмом и троцкизмом, хотя он и претерпел сильное развитие после 1936-го. До этой даты он защищал единый фронт (против линии «класс против класса») на политическом и профсоюзном уровне(65). Как известно, верность «первым четырём съездам Коммунистического Интернационала» (от 1919 до 1922) была одной из любимых троцкистских тем, а «единый фронт» одним из их самых драгоценных девизов. В остальном, l’Union Communiste отказывался от какой-либо защиты СССР и не разделял иллюзий о характере будущей войны. Таково было его противоречие: демонстрировать, что Народный Фронт (например, французский) был равнозначен священному союзу, но в то же время призывать к единому фронту так называемых рабочих организаций. В этом смысле он разделял «центристскую» неспособность понять глобальную функцию «рабочих» организаций. Это отношение опиралось также на переоценку периода, позволявшего верить в возможную эволюцию. Union Communiste осуждал принципиальную позицию «Баланса» как далёкую от реального движения. В 1934-м, цитируя «Баланс», «L’Internationale» писал:

«Революционерам [...] не следовало бы оставлять рабочие массы им самим и довольствоваться «распространением политических позиций, без того, чтобы массы обладали возможностью применить их» [«Баланс», № 12]»(66).

В течение референдума в Сааре, который должен был вынести решение об объединении этого региона с Германией (нацистской) или Францией и который высказался в пользу Германии, «L’Internationale» дал определение своему собственному антифашизму, который должен был по идее отличаться от привычной реформистской версии, но сильно смахивал на неё:

«Цель антифашистской борьбы заключается в сохранении пролетариатом своих организаций и свобод, определяющих наиболее благоприятные условия для революционной пропаганды и перегруппировки масс [...]. Приверженность рабочих к некоторым демократическим свободам определяет для них, в период спада, важную основу для сбора масс и обращения их к действию»(67).

На пороге июля 36-го, Union Communiste эволюционировал, но питал сильные иллюзии о ПОУМ и её позиции по отношению к демократическому антифашизму, что хорошо демонстрирует отсутствие чёткой позиции по этому вопросу у неё самой(68). После июля 36-го, Union Communiste не считал, что участие милиций в государстве аннулировало их революционный характер и подчёркивал подспудное существование мощного революционного движения, не выражавшееся и не ограничивающееся ни одной организацией (даже ПОУМ) и которое следовало поддерживать. Для «Баланса», напротив, необходимым условием способным облегчить революционную эволюцию было полное понимание и утверждение того, что революции ещё не было. Несмотря на это «L’Internationale» с самого начала настаивал на хрупкости движения. В феврале 1937-го, «Удушение испанского революционного движения вошло в свою последнюю стадию»: «Контрреволюционные силы хотят вмешаться в организованную реакцию масс» против этого вмешательства(69). Сталинское вмешательство прогрессировало вместе с русской поддержкой, и Республика готовилась к компромиссу с Франко. Альтернатива заключалась в решительной схватке: «либо уничтожение буржуазного государства», «либо героическое поражение». Опять же иллюзии о ПОУМ, через посредство её молодёжной организации. Коммунистическая Молодёжь Иберии выступала за «революционное рабочее правительство», избранное «Ассамблеей делегатов комитетов предприятий, крестьян и милиционеров»: но что значит «Вся власть советам!», когда реформистские партии осуществляют гнетущее господство над этими низовыми органами? В этом мы находим всю ориентацию ПОУМ.

Union Communiste демонстрировал прогресс контрреволюции, но не реальность (т.е. слабость) пролетарского движения. Он объяснял этот прогресс в первую очередь вмешательством русских, что мешало задать себе вопрос о внутренней ситуации в Испании и об эффективном действии рабочих. Union Communiste рассуждал так, как если бы существовало социально-революционное движение, обуздываемое партиями и профсоюзами.

Он настаивал на «независимости действия» по отношению к правительству, но не к тому, чем было это правительство(70). Он говорил о «власти рабочих» (в противоположность текущей буржуазной власти) как о цели, но не видел, что подобная власть была условием любой классовой борьбы против Франко и против Республики. Он искал революцию там, где её не было и революционеров там, где была лишь революционная фразеология, искренне требуя от ПОУМ, чтобы её действия соответствовали её словам. В общем сваливала ответственность за «единый фронт» на ПОУМ и СНТ-ФАИ. Он обращался к рядовым членам ПОУМ как троцкисты обращались к рядовым членам социалистических и коммунистических партий, игнорируя функцию этих партий. Он меньше анализировал происходящее, чем то, чего он хотел бы (общая черта всех революционеров, которых критиковал «Баланс». Ради несуществующей революционной борьбы (в любом случае той, о которой они говорили), они готовы были участвовать в борьбе, достаточно реальной, управляемой государством. От той идеи, что события должны были развиваться, он делал вывод, что они развивались, а значит следовало их поддерживать. Несмотря на это мы отмечаем в Union Communiste определённый пессимизм по отношению к эпилогу (опровергающий его тезис об «активном революционном движении» в Испании).

Union Communiste начал с участия в Комитете за Испанскую Революцию, группировавшую центристскую мешанину, включая Gauche révolutionnaire, левую оппозицию внутри SFIO, чей лидер Пивер был ответственным по информации в правительстве Блума, что указывает на напрвление его оппозиционности(71). Union Communiste затем вышел из этого Комитета в середине 37-го, в числе прочего из-за присутствия там Gauche révolutionnaire.

После мая 37-го, «L’Internationale» долго и нудно описывал триумф контрреволюции, но уже лучше понимал его причину: «после майских дней, война против Франко утратила характер гражданской войны, которым она обладала после 19 июля [1936] [...] в той мере, в какой революционное движение [...] отступает перед «демократической» контрреволюцией, империалистический характер военных действий проясняется и возрастает угроза мировой войны»(72). Он считал, что всё идёт к компромиссу между Франко и Республикой.

«L’Internationale» воспрял духом благодаря позитивной эволюции «Друзей Дуррути», которые, если и не приняли марксистскую позицию по отношению к государству, всё же понимали, согласно Union Communiste, что «завоевание политической власти является условием успеха революции. Тексты «Друзей Дуррути», воспроизведённые на его страницах и проанализированные нами в главе «Левый анархизм», демонстрируют, что этот восторг был сильно преувеличенным. Напротив, они клеймили «колеблющееся» отношение ПОУМ и её оппортунизм, приравнивавший её к СНТ: несмотря на удары сверху, ПОУМ ограничивалась опровержением лжи и предсказывала правительство УХТ-СНТ.

«Вряд ли произойдёт ещё одна крупная битва. Майские дни были решительными в этом отношении. Отдельные, мелкие бои на местах, будут происходить, но за ними последуют лишь массовые репрессии».

La Ligue des Communistes Internationalistes^

Эволюция Лиги Интернационалистических Коммунистов сравнима с эволюцией Коммунистического Союза в Испании, хотя у первой и были гораздо более чёткие позиции в отношении антифашизма. Она также вышла из откола от троцкизма, сотрудничала между 31-м и 36-м с «итальянской» Левой. В то время как Коммунистический Союз публиковал в течение многих лет «L’Internationale», как газету, рассчитанную на рядовых участников «рабочих» организаций, до того как она стала высококачественным журналом, «Бюллетень» Лиги Интернационалистических Коммунистов представлял собой теоретический орган. Коммунистический Союз кажется здравой реакцией, которая сильно не углублялась, по крайней мере до 36-го. Лига Интернационалистических Коммунистов совершала реальные усилия для теоретического прояснения и не случайно она многие годы сотрудничала с «Балансом», до того как они разделились по вопросу об Испании.

После победы Народного Фронта в выборах, «Бюллетень»(73) видел в нём «фронт левых буржуа с его умеренными и экстремистскими тенденциями, объединившийся с фронтом правых, который проявлял те же тенденции». Например, партия радикального социалиста Мауры раскололась надвое согласно хорошо известной «политике маятника между правыми и левыми». В одном целом, анализ фашизма был идентичен анализу «Баланса». Предлагая Бельгию в качестве примера индустриализированной страны и сильно интегрированного в государство рабочего движения, Лига Интернационалистических Коммунистов постоянно подчёркивала, что демократия реализовывала фашистскую программу насильственного союза между классами. Но Лига знала также о важных различиях до июля 36-го, кристаллизованных в вопросе о выборах, в котором уже обозначилось разделение по испанскому вопросу. Весной 36-го, Энно (лидер Лиги) рекомендовал поддержать Бельгийскую Рабочую Партию в выборах. Жеан (инициатор откола меньшинства близкого к журналу «Баланс») высказывался за абсентеизм (воздержание от выборов)(74).

Эти разногласия вернулись на авансцену после июля 36-го, вызывая раскол: никакое сотрудничество не было возможно между теми, кто поддерживал вооружённую антифашистскую борьбу и теми, кто призывал к дезертирству из обоих лагерей. Статьи Энно и Жеана, написанные в одно и то же время, выказывают два различных подхода. Энно осознавал антиреволюционный характер антифашизма, но, в противоположность Жеану, не считал решительным критерием отсутствующее уничтожение государства в июле 36-го. Там, где Жеан осознавал момент раскола (который не происходил), Энно останавливался на движении. Согласно Энно, Жеан ставил социальную эволюцию в зависимость от одного этапа, сводя пролетариат к партии, т.е. к уже приобретённым элементам в действии и коммунистических позициях, обходя таким образом возможность воздействовать на другие слои, присутствовавшие в движении. Для «Баланса», согласно Энно, в Испании не было революции, потому что там не было партии. Это фундаментальное возражение углублялось более общей критикой русской революции, природы социализма, революции, а значит пролетариата. Затуманенная, вслед за большевиками, вопросами партии, итальянская Левая интерпретировала всё в свете формирования и потребностей этой знаменитой партии. Эта критика потом была возобновлена, зачастую ради бытовой полемики. В статье группы «Socialisme ou Barbarie» о La crise du bordiguisme italien (Кризисе итальянского бордигизма), написанной в 1952-м, Альбер Вега [Альберто Мазó] атаковал отрицание «активной роли» пролетариата и идею о «затмении» классовой борьбы(75):

«[...] например, вместо того, чтобы видеть в революционных событиях 36-го в Испании результат долгого периода классовой борьбы, была отмечена только лишь «рабочая вспышка» [?] на несколько дней, за которой последовала «империалистическая война». Рабочий класс появился на двадцать четыре или сорок восемь часов и затем исчез. Несмотря на это продолжались стычки. Значит это была война. Мы вошли в период империалистических войн, а значит война была империалистической! И благодаря «ленинизму», мы видели, что итальянская Левая заявляла (правда, ценой одного откола) что текущей задачей для Испании было братание: братание вооружённых рабочих с Гражданской гвардией, легионерами и фалангистами на фронте. Эта интерпретация оставляет абсолютно необъяснимым восстание рабочих в Барселоне в мае 37-го. Так последнее было представлено как бойня пролетариев, сведённых до уровня пассивных жертв республиканского правительства».

Для Альбера Вега: «Испанские рабочие [...] с 1930-го по 1936-й постоянно ставили под вопрос основы капиталистического режима, [...] в 36-м они уничтожили его фундаментальные учреждения, взяв в свои руки управление фабриками и транспортом [...]».

Каждый расценит по своему это изложение и демонстрацию фактов. Недавно старый участник Коммунистического Союза также вспоминал «бредовую позицию бельгийских коммунистов и Верчези (в Испании нет бордигистской партии, а значит нет и революции) по отношению к революционному движению на полуострове [...]. Бордигисты из Бельгии, горстка людей, стояли на причудливой позиции [...] и, к примеру, ничего не поняли в майских днях 37-го, в этом испанском Кронштадте (со всеми теми же пропорциями) [...]»(76).

Упрёк итальянской Левой в сведении класса к партии в одно и то же время обоснован и плохо сформулирован. Если серьёзно вчитаться в «Баланс», ясно, что этот журнал говорил не об отсутствии «партии» в Испании, разве что в том смысле, что пролетарские движения в течение 36-го не достигли достаточного уровня для того, чтобы сделать необходимой соответствующую коммунистическую организацию. В общем целом, анализ оставался материалистическим: партии не было потому, что класс не породил её. Предшествовавший пролетарский опыт не обладал достаточной силой для того, чтобы инициировать действие, а значит организацию, которая бы достаточно порвала с капиталом для того, чтобы играть решительную роль в критический период, в который общество должно было бы повернуться в ту или иную сторону. Говорить об отсутствии партии, означало давать оценку силе и возможностям испанского пролетариата. А вовсе не упрекать «революционеров» из какого-нибудь лидирующего центра за то, что они не создали партию.

Напротив, на самом деле «Баланс» замалчивал тенденцию к идеализации партии, которая к тому времени уже стала ограниченной, не нанося вреда сущности анализа, но продолжая оставаться частью наследия итальянской Левой. Это была не столько «ленинистская» черта (поздняя) сколько радикальный социал-демократический аспект, унаследованный итальянской Левой ещё до встречи с большевиками и с работой «Что делать?». Эта идеализация организации и принципов, до 1914-го, была одним из решений (иллюзорных) революционных элементов Второго Интернационала в поисках выхода из господствовавшего реформизма. Бордига пришёл к этой концепции отдельно от Ленина и у него был более глубокий подход к этому вопросу, в той мере, в какой он не был отмечен каутскианской концепцией «сознательности», которая должна была быть привнесена в пролетариат, что давало партии описываемой им гораздо более материалистический аспект, чем у партии Ленина. Только впоследствии, контакт между итальянцами и Коминтерном усилил идеалистическую концепцию партии, но Бордига всегда сохранял свой оригинальный подход. После 1945-го, он развил переоценку партии в более блестящих и также в более противоречивых формах, хотя он и говорил, что партия была в одно и то же время фактором и результатом революции(77). Его наследники создали карикатуру на его противоречия. Приобщаясь к активизму, партия становится душой в ожидании своего тела.

Одно глубокое различие отделяет эту теорию от «Баланса». Различие принятое в тридцатые между «фракцией» (группой хранящей и развивающей теорию, с очень ограниченной практикой, в период отступления) и «партией» (коммунистической организацией движения пролетариата) была позабыта итальянской Левой после 1945-го, потому что она основала «партию», сначала в Италии (в 1943-45 гг.), затем на мировом уровне (Интернационалистическая Коммунистическая Партия).

На более широком плане, правильно было бы сказать, что «Баланс» воспроизводил ограниченность итальянской Левой в её видении революции, особенно в своей преувеличенной оценке русского опыта. Этот журнал тем не менее был открыт и для других концепций, в первую очередь для размышлений о природе коммунизма как уничтожения закона повышения стоимости, с долгим изложением Фундаментальных принципов коммунистического производства и распределения, в действительно фундаментальном тексте(78). Как подчёркивал тот же Энно, для него это был первый отправной пункт в альтернативных размышлениях о социализме, в то время как «Баланс» считал его лишь пунктом подлежащим уточнению. Более того, итальянской Левой не была предпринята историческая критика русской революции и её деградации, ни в эпоху «Баланса» ни позже, несмотря на многочисленные тексты Бордиги на эту тему. Тем не менее, противники итальянской Левой вообще так и не преодолели ограниченность этой запретной критики для того, чтобы не впасть в ту или иную форму примиренчества, подменяя одно ограниченное видение другим. Новое магическое средство (рабочая демократия и самоуправление) заменяло старое (партию). Полемика об Испании помогла созреть соответствующим различиям и преувеличениям (знак неспособности понять целое).

Итальянская Левая верно отмечает, что революционеры не одержимы страхом стать новой властью или противопоставить себя «большинству». Любая революция совершается меньшинством, хотя бы и значительным, что не мешает коммунистической революции быть делом большинства, одного целого людей, стремящихся всё более брать собственную жизнь в свои руки. Но именно меньшинство должно играть наиболее активную роль. Сущность в том, что решительные меры должны осуществляться, т.е. не «декретироваться», но осуществляться в реальности, в начале даже меньшинством (не имеющим ничего общего с «действующим меньшинством» столь дорогим революционному синдикализму, в котором малое количество обладает заданием подавать хороший пример и руководить всеми делами). Материальные основы новой «власти» ни в коем случае не заключаются в этих действиях меньшинства, зачастую диктаторских, а скорее в поддержании в итоге основ капитала. Существенным фактором являются не отношения господства, но отношения производства жизни (материальной, чувственной, символической и т.д.).

Тем не менее, остаётся фактом, что коммунистическая революция может одержать триумф только при том условии, что она в более или менее краткие сроки сможет увлечь крупные массы, подпитываясь их вмешательством во все уровни социальной жизни (см. «Политическая и социальная революция»). Напротив, «революция» систематически противопоставляющая себя рабочим, подавляющая забастовки, ничего или почти ничего не меняющая в содержании общества (а в этом заключается её суть), отвергла бы саму себя как пролетарскую революцию. Именно это произошло в России, но не будем ставить объяснение с ног на голову. Поскольку общество не было поставлено над большевистской партией всё закончилось диктатурой не-пролетарского, не-коммунистического государства, которое могло выжить только развивая наёмный труд: то есть капиталистического государства. Повстанцы Кронштадта конечно не были коммунистами, но те, кто их убивал действовали как истинные антикоммунисты, подавляя элементарное движение во имя диктатуры пролетариата от которой оставалось лишь название (чуждые нам намерения и морализм ничего не значат). Ни Кронштадт, ни большевистское государство не представляли собой коммунистическую революцию: просто продолжалась классовая борьба в своих элементарных формах, разве что с оружием в руках. Итальянская Левая отрицала реальность рабочей борьбы под тем предлогом, что власть оставалась «пролетарской». Власть является революционной только если она благоприятствует революции внутри и снаружи: дело было не в этом (ср. правый курс в Коминтерне (взятый при помощи большевиков). Напротив как утверждал Бордига(79) после 1945-го, русская революция скатилась к насилию против пролетариев (репрессии, подавление забастовок, лагеря, сталинские процессы и т.д.). Рабочие захватили власть в 17-м и довольно быстро утратили её, точно в 21-м, но в сущности ещё раньше.

В большевизме и в Ленине почти всегда присутствовали буржуазные аспекты, которые были глубоко противоречивыми(80). Эти аспекты могли быть упразднёнными в случае мировой революции: её поражение, напротив, акцентировало их. Однако не это было причиной инволюции (Бордига) русской революции: по какой причине пролетарии приняли её? Принимать линию систематического антиленинизма означает принимать фальшивую перспективу и мешать настоящей критике: критике природы социального движения той эпохи, её частичность. Энно был ещё меньше способен на такую критику, чем Бордига, который только предугадывал её.

Огромная разница между Лигой Интернационалистических Коммунистов и Коммунистическим Союзом в вопросе об Испании заключалась в том, что Лига придавала большее значение внутренней эволюции страны, а не международному давлению (в первую очередь русскому), в качестве фактора усиления контрреволюции на иберийском полуострове. В ноябре 36-го, продемонстрировав последствия невмешательства, Энно спрашивал себя «Куда идёт испанская Революция?»(81):

«Существенное видоизменение произошло на внутреннем фронте испанской революции. Мадридскому правительству, остававшемуся испанским капиталистическим правительством удалось, благодаря поддержке социалистов и коммунистов, вновь твёрдо взять в руки бразды правления, которые в какой-то момент, казалось, уходят от неё. Рабочие милиции послушно исполняют приказы военных правительственных кадров [...]. Игра ещё не полностью проиграна, но позиции испанских рабочих сильно скомпрометированы. Так реализовались условия для поглощения революции готовящейся общей свалкой империализмов».

Даже когда считалось, после мая 37-го, что война в Испании приняла империалистический характер, группы вроде Коммунистического Союза или Лиги колебались в выдвижении лозунга «революционного пораженчества». Такой призыв мог обладать лишь принципиальной ценностью (ср. ниже в «Национальном вопросе»). Итальянская Левая готовилась к повторению 1914-18 гг. и рассуждениям в терминах циммервальдовской левой. Эта иллюзия сильно выходила за рамки простой ошибки в оценке периода. Конечно, это течение могло думать, что движение должно было возродиться после, или во время Второй Мировой войны. Изменение заголовка журнала с «Баланса» на «Октябрь» в 38-м отражало в себе всю программу. На обложке «Баланса», можно было прочитать многократное повторение: «Lenin 1917 (Noske 1919 (Hitler 1933». Это был журнал сопротивления в «исторически неблагоприятном» контексте. «Октябрь» конечно воплощал идею (или скорее, надежду) о переходе к новому этапу.

Более того. Левые коммунисты, уже не могли вновь играть роль социалистической левой после 1914-го. Революционное пораженчество отвечало в 1914-м по крайней мере настроениям части пролетариата и выражалось по ограниченным, но реальным каналам. Целые партии (большевистская и сербская), численно слабые, но с твёрдыми позициями, отрицали священный союз. Ситуация была совсем иной в конце тридцатых. Разница была скорее качественная, чем количественная. Левые коммунисты были отдалены от «рабочего движения», не имели в нём своих корней, и не обладали там ни контактами, ни поддержкой. В отличие от крайне левой социал-демократии 14-го, коммунистическая Левая противостояла рабочим организациям, интегрированным в капитал в которых не было никакого пролетарского меньшинства. Вся деятельность итальянской Левой вплоть до сегодняшнего дня окутана мифом (унаследованным от Коминтерна) о ре-формации «наличного» рабочего движения. Отсюда идея о реконструкции тех же рабочих организаций (экономических и политических с разделением на профсоюз и партию), на этот раз на новых принципах (классовой борьбы), не понимая, что пролетарское возрождение произойдёт иным образом (что не означает тотальной перемены, или пришлось бы продемонстрировать, что капитал и пролетариат изменили свою природу, а это не так).

Немецкая левая^

Как и «итальянская» Левая, «немецкая» Левая(82), в то время действовавшая большей частью в Нидерландах и Соединённых Штатах, указывала на тенденцию капитала в фашизме, усиленную всеми теми, кто отталкивался в своей логике от демократической основы. «International Council Correspondance» (Международная переписка рабочих советов), журнал вдохновляемый Паулем Маттиком, посвятил многочисленные статьи демонстрации того факта, что фашизм существовал в демократических странах, в т.ч. в США. «International Council Correspondance» писал в сентябре 1935-го: «Старое рабочее движение помогает избавиться от фашизма, интегрируясь в него» и обличал «конкурентов фашизма». Затем в декабре: «Из всех действительных и потенциальных контрреволюционеров, самыми презренными без малейшего сомнения являются социалисты»(83). Журнал так прокомментировал выборы 1936-го во Франции(84):

«Есть победы в поражениях и победы под которыми скрываются поражения [...]. В реальности, французские рабочие потерпели первые решительные поражения в борьбе против капитала [...]. Все кто хочет бороться против фашизма, должны сегодня бороться против Блума и Народного Фронта. Следует утверждать ту истину, что французская «победа» в реальности является началом серии поражений. Рабочие находятся на плохом пути; за Блумом и Торезом они идут напрямую к фашизму».

Но анализ последующих испанских событий в июле 36-го игнорировал то, что собственно говоря случилось в июле. Согласно октябрьскому номеру того же года(85), проблема была не в том, что милиции были интегрированы или нет в регулярную армию, но скорее в том, что оставалось от милиций (и в каких пропорциях), чья деятельность не была интегрирована в защиту государства в качестве регулярной армии. Если бы победили националисты, рабочих бы уничтожили: «Но даже их поражение не может изменить ситуацию, объективно созревшую для революции». В следующем номере (ноябрь 1936 г.) воспроизводился призыв ФАИ, требовавшей оружия.

Из соображений рабочей демократии, немецкая Левая забывала об элементарных понятиях природы революции. Главным образом её заботила та степень автономии, которая ещё могла оставаться у пролетариев, несмотря на интеграцию пролетариев в государство, а не сама эта интеграция. Её систематический антибольшевизм и антипартийный формализм привели её к тому, что испанский анархизм она рассматривала как форму организации, которая несмотря на свои дефекты, служила аутентичной пролетарской деятельности. Сравнивая ПОУМ с большевиками (!), «International Council Correspondence» видел даже в каталонской СНТ «революционную силу»: что было явным заблуждением, тем более серьёзным, что эта оценка была сделана в апреле 1939-го, несмотря на то, что любая доступная информация говорила об обратном. Антипартийные предрассудки привели немецкую Левую к отказу от одного из её главных достоинств: от критики профсоюзов. Чем была СНТ если не центральным профсоюзом? В этом смысле «International Council Correspondance» отставал от Коммунистического Союза и бельгийской Лиги Интернациоанлистических Коммунистов. Однако, как и эти группы, она видела как всё больше возрастает мощь контрреволюции и в марте 1937-го написала:

«То что происходило до сих пор обладает больше характером военной необходимости, контроля за производством ради военных гарантий, чем аутентичной социализации. [...] Социализм ещё не был установлен в Испании и большей частью не развивается в ней. Для этого, надо было бы углубить революцию; в данное же время она лишь ослабляется».

«International Council Correspondance» опубликовал строгую критику анархизма, но автор статьи ставил шах анархизму в его экономической концепции социализма, а не в вопросе политической власти(86). Г.Вагнер негодовал по поводу «фальшивого» рабочего управления и «дурного» подавления закона повышения стоимости анархистской коллективизацией: только организация рабочих Советов, говорит Вагнер в соответствии с Фундаментальными принципами коммунистического производства и распределения, позволила бы рассчитывать социальное время необходимое для производства продуктов. Как мы уже излагали, эта концепция обладала громадной заслугой вновь ставя вопрос о необходимости уничтожения товарной экономики и стоимости, в ту эпоху когда, например, итальянская Левая его игнорировала. Но она рассматривала этот вопрос с позиций, которые должны быть подвергнуты критике(87). Парадоксальным образом, подобная система усиливала то, что хотела уничтожить: социальное время производства в качестве меры является не чем иным как сущностью стоимости и основой капитала. Его производство регулирует капиталистическое общество. Немецкая Левая хотела бы заменить своё спонтанное и анархическое действие, сознательными расчётами со стороны рабочих Советов, обладавших бы монополией на учёт (точный и без монетарных отклонений) количества среднего социального труда, материализованного в каждом продукте.

В первую очередь, данный тезис содержит в себе чересчур экономистскую концепцию революции, в которой говорилось в первую очередь о закладывании основ рациональной экономики, планирования. В те времена, ни одно из левокоммунистических течений не подошло вплотную к этой проблеме.

Немецкая Левая отрицала политический вопрос (который «Баланс» ставил в центр своего анализа и привилегировал (ср. ниже в «Политической и социальной революции»). Критика Вагнером анархистов не содержала никакого анализа июльских событий 36-го. Вопрос государства не ставился вообще. Если социальные преобразования были хорошо поняты «International Council Correspondence» во всём их разнообразии, политическую власть не рассматривали в её единстве (и в первую очередь в её существовании сконцентрированном в форме государства. Вагнер пришёл к анархистской позиции. Он сравнивал революцию с общим освобождением лишённым центра тяжести (причём единственным фактором объединения был на экономическом уровне): «для того, чтобы организовать власть на уровне буржуазии», рабочие должны были бы «в первую очередь освободить свои фабричные организации от влияния официальных профсоюзов и партий». Власть рассматривалась как её расширение до уровня всего общества, а не её целостность.

Карл Корш анализировал войну в Испании в этом журнале (который позже стал называться «Living Marxism») в 1938-м и год спустя(88). Он не только не дал глубокой критики СНТ-ФАИ, но не сделал выводов о том, что демонстрировал и он сам: буржуазия так никогда и не теряла государственной власти, претерпев скорее «минутное затмение». Его ошибка заключалась в переносе в революционный период своей жизни понятия о революции как о прогрессивной социализации, поддерживаемого им в свой реформистский период. Меры больше не были теми же, но механизм оставался прежним: рабочие должны были завладеть средствами производства, и это была бы революция; вопрос власти не обладал каким-либо особым значением и реализовался повсюду во всех органах социальной жизни. Капитал рассматривался больше как способ управления, чем как способ производства, а коммунизм больше как организация производства, чем как деятельность. Революция может проявляться как процесс только при условии, что она будет также разрывом, в т.ч. на политическом уровне. Итальянская Левая гипертрофирует политику, немецкая Левая растворяет её в экономике.

Итальянская левая^

«Баланс» стал одним из лучших выражений итальянской Левой(89). Но говорить об «итальянской Левой» было бы упрощением равным, согласно большей части комментаторов, деформации, так же как «немецкой Левой» называют сложные феномены, даже в тот период, в который этот термин обозначал живое социальное движение, объединявшее в себе очень разные идеи и деятельность Гёртера, Рюле, Паннекука. «Итальянскую Левую» часто сводят к личности Бордиги, вплоть до того, что она стала известной, в первую очередь во Франции, через своего «официального» представителя, Интернациональную Коммунистическую Партию, «бордигистскую» саму по себе: она отождествляет себя с итальянской Левой, но отвергает всё, что не соответствует линии Бордиги, равно как и большую часть самого Бордиги. «Le Réveil Communiste» уже в феврале 1929-го заметил: «Закончится тем, что бордигисты начнут противоречить Бордиге…».

Но Бордига – это лишь один аспект, самый богатый, но также самый противоречивый, вплоть до того, что он становится самым заблуждающимся, из всей итальянской Левой. Два самых глубоких элемента Бордиги – это с одной стороны его анти-просветительство и его материализм, которые проходят через всю его работу несмотря на сильные противоположные тенденции (кульминацией которых стала идеализация партии); и с другой его перспектива коммунизма, которую он начал излагать в пятидесятые годы(90). Возрождающееся революционное движение уже несколько лет уделяет большое внимание этой части его работы. Но это теоретическое «возрождение» является также критикой ошибок Бордиги, которая в т.ч. обладает знанием и других течений помимо итальянской Левой.

Прилагательное «итальянская» используется в широком смысле: эмиграция придала итальянской Левой бельгийский и французский характер. Некоторые элементы очень быстро поняли недостатки итальянской Левой не будучи при этом способными изложить её критику (например «Le Réveil Communiste»). Другие пошли ещё дальше. В «Предисловии» содержится один текст Левой в котором резюмируется её история (как она сама понимала её) вплоть до 1930-го. Её эволюция была более сложной(91). В любом случае, первое условие для понимания этого течения заключается в признании его разнородности. Точно так же как коммунисты рабочих советов игнорировали и/или скрывали собственное прошлое и реальное движение далёким и зачастую тусклым образом которого они были, нынешние официальные представители итальянской Левой, неспособны понять своё происхождение, как и свою сектантскую сущность, маскируют более или менее сознательно своё прошлое, и в частности журнал «Баланс». Одна из основных причин этого отношения вплотную имеет отношение к испанскому вопросу. Анализ войны в Испании журналом «Баланс» вновь поднимает вопрос о ленинистских тезисах об империализме и национальном вопросе, развитых Бордигой.

Национальный вопрос^

Для Бордиги этап установления национальных государств в Западной Европе закончился после 1871-го. Но рождение национальных государств в других «областях» было прогрессивным, т.е. благоприятным для борьбы пролетариата, заставляя пошатнуться империализм и развивая производственные силы, а следовательно и классовую борьбу. В отношении Испании, «Баланс» исходил из идеи о новом периоде открытом после 1914-18 гг., периоде упадка капитализма. Последний не играл больше никакой позитивной роли, не развивал производственные силы, не провоцируя при этом кризисов и войн; формирование государств лишь фрагментировало пролетариат, разбивая его на национальные блоки, объединённые вокруг своей буржуазии. Конечно же, «Баланс» опубликовал в № 7 текст Бордиги по национальному вопросу и не выступил против Ленина в стиле Розы Люксембург. Но он считал преодолённым ленинистский тезис принятый Коминтерном и делал оговорки даже к Марксу. Процитируем лишь одну выдержку из «Problème des minorités nationales» (Проблем национальных меньшинств), опубликованных в № 14 (декабрь-январь 1934):

«Период развития капитализма, в конце XIX века, демонстрирует [...] невозможность каких-либо национальных контрастов и особенно права народов на самоопределение, кроме как с пролетарской революцией или империалистической войной; и именно поэтому вплоть до Первой Мировой войны развивалась (даже в угнетённых странах) классовая борьба между собственниками и безрезервными, а национальная проблема представляется исключительно оружием терпящей поражение буржуазии используемым для того, чтобы остановить борьбу поднявшегося против неё пролетариата, а также для того, чтобы улучшить своё положение в отношении крупного капитализма.

В период империализма (который считается следующим за всемирным развитием и вовлекающим в свою орбиту также отсталые страны, которые не могут быть отделены от этой исторической обстановки), общая дилемма всех ситуаций заключается, как известно, в войне или пролетарской революции. Отсюда ясно, что не существует иного эпилога для всех исторических ситуаций, которые могут представиться: острота классовой борьбы с одной стороны, развитие производственных сил с другой, подавляют все перспективы «промежуточного решения». Национальная проблема, поставленная в этих условиях, ограниченная этим периодом, явно не могла пользоваться аргументами, имевшими какое-либо значение в 1848-м».

«Баланс» не проводил большой разницы между Европой и Северной Америкой и прочими регионами, в особенности теми, которые Бордига называл «цветными народами»(92).

Одним из пунктов, поднятых «Балансом» была насильственная интеграция национальных движений в орбиту крупных империалистических конфликтов (Эфиопия, Китай и т.д.). Бордига вернулся к этому аргументу. По его мнению, можно было поддерживать национально-освободительные движения, даже если они относились к тому или иному лагерю. Помимо всего прочего, революционное пораженчество 1914-го подразумевало риск следующего типа: работая на поражение своей страны, любой революционер усиливал вражеское государство. Революционное пораженчество было больше, чем позицией (что вынуждало также подумать ещё раз о факте выдвижения подобного лозунга в Испании в 36-м (ср. «La Ligue des Communistes Internationalistes»)(93). Циммервальдовская левая считала революционное пораженчество средством для ускорения перехода от империалистической войны к гражданской. Фактически ведение и условия войны определили в 1916-17 гг. возрождение классовой борьбы. Для Ленина, если даже хотя бы крохотное меньшинство принимало эту позицию, то не «из принципа», не для того, чтобы «спасти свою честь», но ради выполнения задачи подготовки к будущему, вплоть до того, что радикальное возрождение этой тактики должно было прояснять и поляризовать позиции. Этого не могло произойти, поскольку не было движения во всём остальном мире, ни в Эфиопии 1936-го, ни во Вьетнаме 1975-го. Международный контекст был иным. Метрополии, которые вели войну в 14-18-м влияли на мир. Во Вьетнаме, Север и Юг вели войну не между собой, но между империалистическими блоками, хотя внутренняя социальная структура страны и послужила детонатором как всегда. Пролетариат там был слишком слабым, в то время как пролетариат 14-го был скорее подавлен, чем уничтожен. Эфиопские пролетарии 36-го и вьетнамцы в 75-м столкнулись не просто со своей собственной буржуазией, но со всемирным капиталом. Поэтому сравнений с 14-м быть не может.

«Баланс» долго настаивал на контрреволюционной роли национальных конфликтов, в которых сегодняшняя Интернационалистическая Коммунистическая Борьба, более или менее бордигистская, видит нечто вроде «пороховых бочек» готовых взорваться в лицо капиталистическим метрополиям. «Баланс» также публиковал экономические статьи, стремясь провести различие между теориями Ленина и Люксембург. В этом отношении, журнал приближался к позициям «немецкой левой», которая как и Люксембург, видела в движениях национального самоопределения препятствия для борьбы пролетариата. Но было бы абсурдным наклеивать этикетку «немецкой левой» на тогдашнюю деятельность этого течения итальянской левой. Она стремилась преодолеть ленинистские ограничения в которых были заблокированы Компартия Италии, а вслед за ней и «итальянская Левая». Признавая свои различия с немецкой Левой, она не отталкивала её в анархо-синдикалистское «болото» и размещала в своём журнале её тексты, среди которых было краткое изложение уже упоминавшихся Фундаментальных принципов коммунистического производства и распределения и статья о Гёртере. Отсюда ясно почему сегодняшней Интернационалистической Коммунистической Партии понадобилось выдавать «Баланс» за «мелкое издание итальянских эмигрантов»(94).

Добавим однако, что анализ войны в Испании косвенно искажал перспективы группы, публиковавшей «Баланс». Констатируя использование капиталом рабочей борьбы в свою пользу, с её превращением в капиталистические конфликты, он делал вывод, что империалистические войны будущего должны будут рождаться из частичных пролетарских наступлений, недооценивая собственно экономические противоречия, также находившиеся у истоков империалистических конфликтов. Этот подчинённый тезис, изложенный в «Балансе» и «Октябре», впоследствии развивался вплоть до того, что стал основополагающим пунктом. После 1938-го, переоценивая роль Испании, эта группа (которая в своём действии играла тогда ключевую роль на теоретическом и организационном уровне в небольшом движении итальянской Левой) вскоре выдвинула теорию о «военной экономике», согласно которой соперничество между капиталистическими странами стремилось к равновесию, и предсказывала начало новой войны только после событий сравнимых с испанскими. Как это часто происходит, крайняя ясность сталкиваясь с возможностями действия капитала приводит, если утрачивается из вида полнота фактов, к забвению или отрицанию самых существенных противоречий (ср. «Реформа или революция»).

Эта позиция не ставила занимавших её людей в выгодное положение при подготовке итальянской Левой к шоку войны (в которой, однако, у неё не могло быть и не было, иной роли кроме ничтожного теоретического прояснения, почти полностью для внутреннего использования).

Политическая и социальная революция^

«Баланс» был прав когда настаивал на необходимости уничтожения государственного буржуазного аппарата для революции и делал из этого вывод, что революции нет до тех пор пока пролетариат не начнёт действовать в этом направлении. Верно также то, что меры по социально-экономическим преобразованиям остаются тщетными без уничтожения государства. Но это течение всё ещё понимало революцию в политическом смысле. Оно не понимало её как социальное движение, в котором уничтожение государства и создание новой структуры принятия решений идут рука об руку с коммунизацией экономической и социальной жизни(95). Оно понимало два этих аспекта как сменяющие друг друга моменты: от него ускользнуло их взаимодействие. Оно переворачивало реформистские, центристские или анархистские позиции, не меняя проблематики. Против оптики, ставящей не первый план социализацию экономики, оно привилегировало вопрос власти: революция должна была стать сначала политической, затем экономической.

Коммунистическая революция должна также утверждать власть, способную противостоять буржуазии и одновременно объединять революционное движение. К примеру, отнюдь не практика войны народного фронта привела испанское революционное движение к поражению. Скорее наоборот оттого, что оно уже потерпело поражение, оно зашло в тупик войны этого типа, в котором и умерло. Но «революционная власть» была бы лишь пустой формой если бы в то же время не преобразовывала природу общества. Она может существовать только в качестве инструмента подобного преобразования. Если революция должна быть сначала политической и лишь затем социальной, она всегда будет создавать власть с единственной функцией борьбы против буржуазии, т.е. функцией негативной, а значит и репрессивной. Неужели коммунистическая революция (мировая), которая должна будет длиться годы, время жизни одного поколения, будет продолжать выплачивать зарплату и продавать товары в течение всего этого периода?

Проповедовать захват власти в качестве первой меры, означает превращать власть в фетиш, забывать, что государство коренится также в обществе и теоретизировать о введении системы организации и контроля, не имеющей иного содержания кроме своих коммунистических претензий, своей «воли» к реализации коммунизма, когда она станет достаточно сильной для этого. Напротив, если революция является процессом одновременно политическим и экономическим, как говорила KAPD, коммунизация социальных отношений не позволит какой-либо отдельной группе утвердиться в качестве новой власти над обществом. Поддержание, хотя бы и временное, товарной и капиталистической экономики, послужило бы рождению слоя специалистов власти, использующих революционную идеологию для фабрикации своей законности. Их единственным смыслом жизни станет их проповедь коммунистической веры. Политика характеризуется не властью (и желанием) ничего не менять в природе общества; политика воссоединяет всё, что было разъединено, но не идёт дальше. Власть есть, она управляет, контролирует, гарантирует, подавляет, вот и всё(96).

Политическое доминирование (в котором вчерашняя и сегодняшняя теоретическая традиция анархизма видит главную проблему) опирается на неспособность пролетариев взять в собственные руки и организовать свою жизнь, свою деятельность. Оно устанавливается только благодаря радикальной безрезервности, характеризующей пролетариат. Когда каждый будет участвовать в производстве собственного существования, средства давления и угнетения, которыми располагает государство станут неприменимыми. Только из-за того что наёмный труд лишает нас средств жизни, производства, общения, вплоть до управления нашими эмоциями (СМИ и т.п.), государство является таким всемогущим. Понимать уничтожение государства как вооружённую борьбу против полиции и армии, значит принимать часть за целое. Коммунизм – это в первую очередь деятельность. Система, при которой люди производят своё собственное социальное существование парализует любую отдельную власть. В будущей коммунистической революции, реакция будет пользоваться как всегда призывами к «организации» и «демократической власти» для того, чтобы лучше парализовать движение. Напротив, революционеры будут утверждать необходимость (помимо прочего) конкретных коммунистических мер.

Коммунизация необходима для триумфа революции. Капиталистическое государство не могло бы быть уничтожено действием направленным исключительно против его государственных структур: такое действие скорее всего провалилось бы. Пролетариату удастся добиться успеха только если он задействует свою социальную функцию против капитала, используя экономику в качестве оружия, расслаивая экономические отношения капитализма, потрясая социальные основы врага. Географическое распространение движения будет настолько же социальным и экономическим процессом насколько и военным. Позитивные и негативные задачи будут взаимно обуславливать друг друга.

«Нельзя говорить, что социальное движение исключает движение политическое. Никогда ещё не было политического движения, которое не было бы заодно и социальным».(97)

Испания затормозила процесс обретения в таких группах как Union Communiste и бельгийская Лига. Но фиксация на политическом вопросе, подчёркнутая войной в Испании, равным образом заблокировала теоретическое развитие итальянской Левой, придерживавшейся концепции «последовательных этапов» революции (политической, затем экономической).

По этой причине, понимание русской инволюции ускользнуло от итальянской Левой, а также от тех, кто вышел из неё на революционных основах, как «Internationalisme» после 1945-го (ср. «La Ligue des Communistes Internationalistes»). После октября 17-го, Россия предлагала, фактически, отличный пример деградации власти в отсутствие социальной революции. Мы не можем задерживаться здесь на этой теме потому что коммунизация в России была невозможной. В любом случае, международная изоляция и экономическая отсталость не объясняют всего (не будем забывать и о перспективе, очерченной Марксом (и, возможно, применимой после 17-го, в другом контексте), возрождения новой формы коммунитарных сельских структур, ещё не поглощённых капиталом)(98). В любом случае, большевистская власть является лучшей иллюстрацией того, что случается с властью, которая является только властью и ни чем иным.

С абсолютной добросовестностью и логикой, большевистское государство должно было поддерживать себя, любой ценой (сначала в перспективе мировой революции, затем и только затем, для самой себя), и не имела иных решений кроме принуждения. С благими намерениями, буржуазные аспекты большевистской теории и практики сыграли свою роль, но она не была решительной, если сравнить её с объективной ситуацией государства, вынужденного «поддерживать» реальные условия жизни не меняя слишком многого. Вскоре проблемой номер один стала необходимость удержаться у власти, предохранить так или иначе единство разваливающегося общества. Отсюда, с одной стороны, уступки мелкой крестьянской собственности (ещё более отдалявшие от коммунизма), за которыми последовали изъятия; с другой, антирабочие репрессии против политической оппозиции в самой партии и вне её.

Энно, демонстрируя пределы русского опыта, а «Баланс», искренне ставя в пример «успех» октября 17-го (в противоположность провалу июля 36-го), были заодно и правы, и не правы. С чисто негативной точки зрения, «Баланс» правильно понял чего не случилось в Испании. С позитивной точки зрения, в отношении характеристик будущей коммунистической революции, «Баланс» обманывался точно так же как и Энно, противопоставляя конечную цель реальному движению. Они так и не вышли из дилеммы ленинизм-антиленинизм. Сегодня доходит до того, что группы вроде «Révolution internationale» знают всё что революция должна бы уничтожить, но только не то, что нужно делать для того, чтобы уничтожить это. Истинной критикой является та, что рассматривает пролетарское движение как функцию коммунизма, понятого не как «программа», а скорее как разрыв и процесс заодно.

Не стоит удивляться тому, что редакторы «Баланса» прошли мимо этого центрального пункта. Движения после 17-го почти никогда не достигали практической стадии, которая заставила бы коммунистов интегрировать этот аспект в теоретическом видении. Тогдашние дискуссии большей частью касались вопросов организации, не понимая коммунистического содержания революции. Даже когда немецкая Левая говорила о коммунизме, она представляла себе лишь иную организацию производства.

Пролетарская способность к самоорганизации и немедленным переменам незаменима для революции. Маркс писал, говоря об Испании, что любая революция подразумевает определённую степень «анархии» (инициатив во всех лагерях). Но терпит поражение без её опосредованного измерения (проблема власти).

Сила и слабость коммунизма в Испании^

Одержимая вопросом государства, который к примеру в «Октябре» рассматривался с заметно отличной точки зрения, в частности по отношению к России и Кронштадту(99), итальянская Левая не пыталась объяснить широту промышленных и сельскохозяйственных «социализаций», в которых «Баланс» видел только лишь удушение пролетариев (что было правдой), но не проявление социального движения, которое могло бы обладать, в иных условиях, революционным эффектом. Более того, всегда важнее указывать на условия (специфические для любого типа капиталистического развития) для социальных преобразований которые должны были бы произойти во время коммунистической революции, чем клеймить ошибочные решения. Обличать контрреволюцию не провозглашая позитивные меры и их укоренённость в каждой ситуации, значит действовать в чисто негативной манере. Партия (или «фракция») – это не кусачки.

Маркс обращал внимание на испанскую традицию народной автономии и дефектов в отношениях между народом и государством, которые в полную силу дали о себе знать во время войны против Наполеона и революций XIX века. Абсолютная монархия не смешивала социальные слои для того, чтобы породить современное государство, результатом чего стала бьющая через край энергия живых сил страны. Наполеон смог увидеть «в Испании безжизненный труп»: «Но если испанское государство действительно было мертво, испанское общество было полно жизни»(100). Кризис испанского общества в тридцатые годы (взрывная форма кризиса капитала в одной стране, в которой он является экономически слабым), принял вид кризиса государства (известно, что фашизм одержал триумф в странах, чья национальная структура была хрупкой, после недавнего объединения и с живыми автономистскими тенденциями). Маркс замечает, что в Испании,

«то, что мы называем государством в современном смысле слова материализуется на деле только в армии, благодаря исключительно «провинциальной» жизни народа»(101).

В xx веке, этот кризис государства спровоцировал социальное движение на периферии политической власти, чьи потенциально коммунистические реализации были вновь поглощены государством, потому что они оставили его. Первые месяцы после июля 36-го дают впечатление взрыва в испанском обществе, в котором каждый регион, коммуна, предприятие, коллектив, муниципия ушли из-под контроля государства, не нападая на него и начали жить по новому. Анархизм (а также регионалистская ПОУМ) выражал эту испанскую оригинальность внутри рабочего движения, которую игнорируют, когда видят в нём лишь негативный факт «отсталости» промышленного развития. Война в Испании продемонстрировала в одно и то же время революционную энергию в отношениях и коммунитарных формах всё ещё не подчинённых капиталу, и их полный провал в попытках гарантировать революцию самими по себе. В отсутствие наступления на государство и введения отличных отношений на уровне всего общества, они были приговорены к фрагментарному самоуправлению, сохраняющему в себе содержание и формы капитализма (например, разделения между предприятиями).

Если бы какие-то коммунистические меры и могли расшатать основы двух государств (республиканского и националистического), то они должны были начаться с решения аграрного вопроса: в тридцатые, когда «более половины населения [...] постоянно недоедало»(102). Подрывная сила начала бить ключом, увлекая наиболее угнетённые и наиболее далёкие от «политической жизни» социальные слои (такие как женщины), но не смогла пойти до конца, к корню проблем.

Рабочее движение крупных промышленных стран соответствовало тогда крупным социализированным зонам реального господства капитала над обществом, которые были заодно и ближе всего к коммунизму благодаря экономическому развитию economico, и дальше всего от него из-за меркантильного расслоения всех отношений. Коммунистические перспективы возникшие там (Германия 1918-21 гг.) стремились к объединению «промышленных регионов»(103), хотя они так и не достигли той стадии, на которой они смогли бы сделать эту цель реально выполнимой. Рабочее движение в такой стране как Испания оставалось обложенным скорее качественным, чем количественным проникновением капитала в общество, и в этом оно черпало как свою силу, так и свою слабость. Анархистский автономизм отвечал ситуации репрессий и материальной нищеты, при том, что рабочие были слишком бедны для того, чтобы платить даже регулярные взносы. У СНТ никогда не было такого же аппарата как у других центральных профсоюзов: в 1936-м только секретарь получал зарплату(104), что не мешало развитию бюрократизма. В глубине своей, испанский анархизм стремился к обновлённому моральному и религиозному идеалу (реализация рая на земле), пытаясь «воссоздать старые аграрные условия»(105).

«В течение последних ста лет, в Андалусии не было ни одного восстания, которое не приводило бы к созданию коммун, разделу земли, упразднению монеты и декларации независимости [...] анархизм рабочих сильно отличается. Они тоже в первую очередь требуют возможности самим управлять своими промышленными коммунами или своими профсоюзами, затем уменьшения рабочего дня и трудовой нагрузки для каждого»(106).

Анархизм с одной стороны стал ложным выражением (поскольку теоретизировал об одном моменте, понимая его за целое) революционного движения, которое само было фрагментарным, с другой стал ответом на политическое различие, необходимое для испанского капитала. Невозможным ответом потому что отсутствие динамизма превращало федерализм в сепаратистское оружие для наиболее современных регионов периферии, и потому что пролетарская воинственность исключала какое-либо благоразумное «участие» рабочих в собственной эксплуатации. Испанскому государству не удавалось ни развить промышленность, ни получать необходимую прибыль из сельского хозяйства, ни укротить пролетариат, ни объединить регионы. Суждение Маркса в соответствии с которым «деспотичное» правительство сосуществовало с отсутствием единства, распространявшимся вплоть до различных монет и фискальных регионов (в 1854-м)(107), оставалось отчасти верным также и в тридцатые.

Ещё до того как стать инструментом развития капиталистических производственных сил, государство является в первую очередь гарантом капиталистического социального единства, даже ценой относительного экономического застоя. Оно не обусловлено капиталистической фатальностью, которая приговаривала бы его к индустриализации в любой момент. Равновесие между классами господствует над его действием. Сила анализа «Баланса», помимо всего прочего заключается в том, что он отдаёт должное реальным отношениям между классами, а не абстрактному принципу «развития капитала», понимаемому как слепая необходимость.

Испанское реформистское рабочее движение (включая СНТ), продолжавшее линию предыдущих движений, предполагало сотрудничество между капиталом и трудом. Более близкая к реальностям коллективизма, СНТ понимала его как децентрализованное. Один историк озабоченный разрешением кризиса испанского государства интерпретирует июль 36-го (чьё революционное значение он игнорирует) как «новое проявление обновляющего импульса масс»(108). Социальные изменения (особенно в экономике) стали продолжением политических перемен 1931-го. Бренан, отдающий предпочтение точке зрения социального движения, выносит следующее суждение:

«Можно сказать, что это был советский этап испанской революции. И, тем не менее, думаю было бы неправильно считать её чисто революционным феноменом, в том смысле, в каком обычно понимают это слово. В течение своей истории, испанский народ уже заменял слабые и боязливые правительства, для того, чтобы взять в свои руки управление делами страны. Поэтому, возрождение хунт 1808-го, в форме Рабочих Комитетов, с июля по октябрь 1936-го было совершенно естественным»(109).

Мощь революционных чаяний препятствовала этой программе «обновления» капитала, но их хаотичность оставила место лишь «фашизму», который провёл авторитарное «обновление» сверху, вертикальное. Одним из признаков слабости социализаций, было их отношение к монете(110). «Исчезновение монеты» обладает смыслом только в том случае если оно является чем-то большим, чем просто заменой плохого инструмента хорошим (например, трудовыми бонами). Согласно одному проекту рабочих и инженеров текстильного сектора конца 36-го: «Монетарная система – это система измерения и сравнения стоимости вещей, точно так же, как метрическая система является системой измерения и сравнения вещей»(111). «Socialisme ou Barbarie» сводили также и меркантильные отношения к инструменту подсчёта, а марксистский анализ стоимости к простой операционной концепции, забывая, что он был абстракцией реальных отношений. Так из социализма делают другой вид управления(112). Коммунистическая революция заставит исчезнуть монету только упразднив сам обмен, как систему социальных отношений.

Провал антимеркантильных усилий произошёл не по вине господства УХТ (враждебного коллективизациям) над банками: как если бы упразднение денег было мерой центральной власти. Закрытие частных банков и центрального банка было бы революционным только в движении одного целого, в котором были бы объединены немеркантильные производство и жизнь, которые быстро бы завоевали все социальные отношения. Фактически, только сельскохозяйственные коллективы обходились без денег, но они часто использовали локальную монету(113). Боны также служили в качестве «внутренней монеты»(114). Коммунизм – это конец всякой платы(115), что означает конец всякого расчёта(116).

Появлялись коммунистические тезисы об уравновешенности города и деревни: «свести заражённую Барселону и другие большие города к более доступным пропорциям, без заторов и толп»(117). Капитал тоже может принимать подобные меры, как в Камбодже в 1975-м. На общем плане, испанский опыт является частью одного целого, в котором автономная деятельность рабочих интегрируется капиталом, постольку, поскольку она не покидает его рамок.

Реформа и революция^

Ещё одно пятно периода последовавшего за 17-м на «Балансе»: итальянская Левая придаёт огромное значение профсоюзу как месту борьбы и сбора рабочих. Причём здесь говорится не столько о профсоюзах самих для себя, сколько о природе борьбы рабочих. Согласно итальянской Левой, поскольку требования, даже элементарные, подразумевают противостояние между буржуазией и пролетариатом, то они могут выдвигаться только на той почве, на которой сможет возродиться и развиться классовая борьба, с помощью коммунистических меньшинств, органов борьбы пролетариата как такового. Позиция «Баланса» и «Октября» настаивала на непосредственной борьбе до тех пор пока противостояние между пролетариатом и буржуазией не начнёт выдаваться по возможности сильнее, с тем чтобы любое действие чисто политического масштаба исключалось. Массовые действие неминуемо уводились в сторону Народного Фронта. Напротив, благодаря «борьбе за выполнение требований» возникал «органический контраст»,

«потому что тогда уже невозможно скрыть антагонизм между действиями врага и требованиями рабочего класса, исходящими из высшего антагонизма, противопоставляющего пролетариат и буржуазию на экономическом фронте»(118).

Эта концепция вызывает два типа возражений. Первый из них наиболее простой потому что затрагивает профсоюз. Итальянская левая не могла проводить его теоретическую и практическую критику вслед за немецкой Левой и игнорировала контрреволюционную натуру профсоюза. Но этот вопрос провоцирует ещё один, более глубокий.

Аргумент, подтверждающий «рабочий» (и потенциально революционный) характер профсоюза исходит из той идеи, что профсоюзная организация, какой бы ни была её интеграция в капитал и государство, тем не менее уходит корнями в элементарные движения пролетариев. В отличие от политических партий (социалистических, сталинистских и т.д.). Согласно этой концепции, экономическая сфера остаётся той, на которой компромисс между рабочими и капиталом всегда будет хрупким, и может быть поставлен под вопрос, поскольку речь здесь идёт о жизненных интересах рабочих. В итальянской Левой и Бордиге присутствует рабочий формализм, вплоть до экономизма, приводящего к идеализации партии. Характерная черта этого видения (унаследованного Третьим Интернационалом от Второго) состоит в том, что оно не может преодолеть автономию экономики/политики.

К экономической априорности борьбы за осуществление требований, которая должна подталкивать пролетариев к окончательной атаке на капиталистическое общество, прибавляется партия, формирующаяся благодаря поддержке «принципов», позволяющая элементарному рабочему движению перейти на высший уровень (политический) принимая управление своими экономическими органами и направляя их в революционном направлении. Теоретическая основа этой позиции была максимально разработана в некоторых текстах Бордиги и современной Интернациональной Коммунистической Партии, и она также присутствовала, но в менее преувеличенной манере, в «Балансе». Итальянская Левая того периода не видела в экономической борьбе её ограничений:

«Важна одна вещь! Ваша борьба за выполнение требований может быть отделена от социальной атмосферы, окружающей её. Иными словами, для того, чтобы обрести классовую функцию, она должна объединяться с борьбой против войны [...] и против военных машин, которые капитал посылает вам для того чтобы лучше молотить вас завтра. Если вы не сделаете этого, вас поглотит «Единая нация», объединившаяся для войны, и вы перестанете быть пролетарским классом»(119).

Не достаточно демонстрировать, что на этапе тотального господства капитала, любая перманентная организация по защите зарплаты приговорена к тому, что станет инструментом защиты наёмного труда. Проблема находится не столько на уровне реформистских организаций: а именно в реформистской деятельности тех же наёмных работников, пригвождающей их к капиталу.

И всё же непосредственный опыт всегда является необходимым, но недостаточным условием для разрыва и борьбы против капитала, а не просто против его последствий. Политические организации, теоретизирующие о непосредственных реакциях, видя в них цель и содержание коммунистического движения лишь помогают задерживать пролетариев на одном и том же уровне. Это не значит, что пролетарский опыт не коренится всегда в непосредственных конфликтах. Первое потенциально революционное действие (т.е. готовящее революцию) состоит в бунте против всего того, что стоит прямо перед тобой. Для будущей коммунистической революции (сегодня, как и в тридцатые), способность пролетариев бороться против собственных условий жизни и работы и в то же время не останавливаться на этом будет решающей. Трудность такого процесса очевидна, но дело здесь в реальном, историческом противоречии, если можно так сказать, происходящем из соответствующих ситуаций капитала и пролетариата после 1914-го. Это противоречие порождает самый настоящий кризис пролетариата, отражённый помимо всего прочего в кризисе всех революционных групп. Только революция может преодолеть такое противоречие на практике (если только она не останется его пленницей, терпя поражение).

Немецкая Левая, особенно Гёртер119 начиная с 1923-го, видела, что коммунистическое движение было подавлено действиями рабочих реформистов. В этом, немецкая Левая была парадоксальным образом менее «рабочистской», чем итальянская Левая. Большая часть радикальных групп сегодня скрывает эти факты, объясняя их «интеграцией» и «мистификацией» рабочих со стороны профсоюзов и партий: но откуда черпают силы эти профсоюзы и партии? Напротив, некоторые элементы происходящие из итальянской Левой были настолько зачарованы этими фактами, что позабыли обо всём остальном. Они полностью отказываются от марксистских позиций, доверяя революцию лишь внезапному притоку жизни, вне какой-либо последовательности(120). Другие сохраняют основные идеи Маркса, но рабочие, поскольку они рабочие, ведут себя как переменный капитал и поэтому остаются интегральной частью капитала. Классовая борьба – это мотор капитала, рабочий класс – самый капиталистический из всех классов, а рабочие – это тело капитала. Может быть большой экономический кризис позволит выйти из тупика(121). Этот анализ, несущий на себе тяжесть идей, унаследованных от итальянской Левой, лишь переводит на «марксистский» язык то, о чём уже давно говорится простым языком: рабочие интегрированы в капитализм.

И всё же проблема существует. Нельзя отрицать этого путём общих разговоров о необходимом переплетении борьбы за экономические требования и революционной борьбы, при том, что первая становится средством для перехода ко второй. Что можно сказать о революционере, который в 14-18 гг. отказался бы высказаться о функциях профсоюзов, под тем предлогом, что в этой проблеме нет ничего нового, что реальность сложнее всех схем и что профсоюзы эволюционируют (аргументы вроде Ленинских и Коминтерновских против немецкой Левой)? Верно было бы, что подобные рассуждения помогают уйти от вопроса.

В период, когда нельзя объяснить всё «весом контрреволюции» (старой или новой), нельзя не спрашивать себя о несуществовании или исчезновении всех рядовых радикальных рабочих органов после борьбы, так же как и о неспособности революционеров преодолеть стадию мелких групп, более напоминающих издательства и корпункты, чем один орган, пусть скромный, эффективной борьбы в любой социальной обстановке. Нельзя рассматривать это как позитивный знак существования коммунистического движения, пока подпольного, но готового проявиться во всей своей силе, как нельзя призывать рабочих «развивать борьбу» не ставя вопроса о поле деятельности, на котором они смогли бы найти друг друга и начать действовать в революционном смысле, как также нельзя возводить между «экономическими требованиями» и «революцией» стену из-за которой вновь понадобился бы прыжок, переход, который неизвестно как должен созреть. Трудность (нерешённая) революционного движения после 1914-го заключалась в необходимости освободиться от системы существующих организаций (профсоюзов и партий) для того, чтобы действовать в достаточно широкой и последовательной манере. Сегодня трудность заключается в разрыве с дезорганизованностью (большей частью, но не абсолютно, неизбежной) для того чтобы действовать, когда придёт время. Как и после 1914-го, у нас нет ни чудесных рецептов, ни гарантий успеха. Единственная руководящая линия заключается, сегодня как и тогда, в пропаганде, настолько ясной насколько возможно, коммунистического содержания и позитивных и негативных задач революции.

Эта ситуация зависит не от «революционеров», но от общих условий, в которых находится пролетариат после поражений последовавших за Первой мировой войной. Она определяет огромную трудность для пролетариев в самоорганизации без вхождения (формального или нет) в систему защиты наёмных трудящихся как наёмных трудящихся; а для революционеров – в самоорганизации ввиду коллективной деятельности вне привычного пинг-понга. Теория становится уже не теорией о чём-то, о социальном движении, чьей частью является теория в том смысле, что она действует вместе с ним. Её язык стремится к автономности. Она ограничивается тем, что отсылает к движению то, что она якобы выражает, но с чем у неё слишком мало связей, так же как это движение поддерживает слишком мало связей между своими различными компонентами. В отсутствие эффективной пролетарской деятельности, интегральной частью которой являются революционные меньшинства, таковые довольствуются тем, что «представляют» класс и тщетно призывают его к борьбе. Другие отказываются следовать этому правилу, но сами они отрицают себя как продукт и элемент пролетариата и довольствуются тем, что пропагандируют свою теорию, интерпретируя всё на основе своих проблем, т.е. с особенной точки зрения, не способной понять себя как часть и следствие целого(122). Атомизация пролетариев идёт рука об руку с отколом от теории пролетариата.

Война в Испании (как в те же годы, но в ином контексте, крупные забастовки и зарождение CIO (Конфедерация Промышленных Организаций, крупнейший профсоюз США, прим.пер.)) обозначили собой конец одной эпохи. События 1917-21 гг. были лишь наибольшего подъёма (послужившим интересам капитала) в долгой серии радикальной борьбы, начатой до 1914-го и продолжившейся с движениями в Англии (1926 г.), и Китае (1926-27 гг.), во Франции, Испании, США и многих других странах, включая «неразвитые» страны. Было бы равно абсурдным утверждать, что война в Испании высвободила последние вспышки всё ещё радикального рабочего класса, вынужденного с тех пор вести себя как фракция капитала. Окончилась только эпоха крупной борьбы при которой ещё существовали рабочие организации, не полностью интегрированные в капитал (СНТ, ПОУМ). Каждый шаг, стремящийся «придать организацию» классу (или тому, что за него принимается) обречён на поражение. Уже нельзя ограничиваться защитой «классовых границ», по образцу «Баланса», принимая идею о классе во всё ещё социологическом смысле. Если рабочие (по крайней мере большая их часть) играют ключевую роль в революции, то не это характеризует её: коммунистическая революция – это не рабочая гегемония над обществом, но экспроприация условий жизни и создание новых отношений.

«Можем ли мы утверждать только то, что наследуем исключительно революционной борьбе рабочих, в то время как то, что они [профсоюзы и партии] сделали с их результатами нас не касается? Схожим методом является эмпиризм [...]. В первую очередь мы должны подвергнуть серьёзному анализу полвека классовой борьбы, а этого нельзя сделать говоря: «примем это и отвергнем то». [...] Если же, в первую очередь, говорится о понимании событий прошлого, а не о частичном или полном приятии этапов рабочей борьбы, то мы можем унаследовать только опыт, уроки, которые проявят всю свою ценность в той мере, в какой мы сможем перевести их на язык нашего времени [...]»(123).

Вопли Гитлера и нытьё Блума принадлежат прошлому. Диктатура и антифашизм уже не смогут заполнить собой устаревшее пространство периода между двумя войнами, но будут продолжать процветать в качестве враждующих братьев капитала. Острая социальная борьба, не доходящая до решительного нападения на капитал, наверняка ещё увидит как обе силы соберутся друг против друга в своих одинаково капиталистических лагерях, из которых один сможет сгруппировать традиционную буржуазию, а другой прогрессивный капитал и левых, подпираемых леваками (как на митинге в Шарлети во Франции, в 68-м). В напряжённой ситуации, конфликт сможет разрастись до вооружённых столкновений, не меняя однако своей природы.

Испанский антифашизм сгорает от желания стать сегодняшним наследником Народного Фронта 36-го. КПИ объявляет о его цветах: политическая свобода для политических партий буржуазной демократии, репрессии против радикальных пролетариев. Оно требует:

«права для всех партий, левых и правых, да-да, левых и правых, на нормальное самовыражение». Но «если группы заявят о своём желании уничтожить демократию, задачей правосудия станет объявление их вне закона».

Будучи реалистичной, КПИ поэтому требует, чтобы армия была вооружена «техникой и средствами, позволяющими ей осуществлять ту роль, которую ей должна доверить Нация в своих собственных интересах»(124).

Революционная позиция против политических сил не может состоять в улучшенном повторении довоенного анализа итальянской Левой. Его недостаточность происходит не из того факта, что ситуация меняет свою натуру, но из того, что сама Левая была уже неспособна понять всю проблему, предложить коммунистическую перспективу вновь во всей её широте. Поэтому её ответ был в первую очередь негативным. Она указывает на врагов революции: текст Гёртера 1923-го (ср. прим. 119) уже строился на этой основе, перечисляя врагов коммунизма. Простое обличение (интегрированное в экзальтацию «рабочей борьбы») сегодня стало анахронизмом. В конце концов обличения направлены только на тех, кого они обличают (левые и левачество, этот современный «центризм»).

Теоретический коммунизм может существовать только как позитивное утверждение революции(125).

Примечания

(45) «La Révolution Prolétarienne», № 206, от 10 сентября 1935 г. Они же впоследствии сетовали по поводу «коммунистического» доминирования (т.е. КПФ) в СЖТ вновь объединённая в 1936-м: см. например № 263, от 25 января 1938 г.

(46) «La Révolution Prolétarienne», от 10 августа 1936 г., цит. по Alba, Histoire du POUM, стp. 113.

(47) «La Révolution Prolétarienne», № 235, от 25 ноября 1936 г. Статьи Лазаревича были воспроизведены в книге Les révolutions en Espagne, Belfond, Paris.

(48) «La Révolution Prolétarienne», № 243, от 25 марта 1937 г.

(49) «La Révolution Prolétarienne», № 288, от 10 февраля 1939 г.

(50) «La Révolution Prolétarienne», № 287 и 288.

(51) «Le Drapeau Rouge», от 25 декабря 1936 г.

(52) «Le Libertaire», цит. по «L’Internationale», № 36, от 20 апреля 1938 г.

(53) Камилло Бернери, Guerra di classe in Spagna. 1936-’37, Ред. Genova Bavari, 1979, стp. 14.

(54) Ibidem, стp. 32-7.

(55) Ibidem, стp. 38-41.

(56) «Революционная теория», в Друге Народа, № 5, цит. по L’Internationale, № 33, от 18 декабря 1937 г.

(57) «Необходимость революционной хунты» в Друге Народа, № 6, цит. по L’Internationale, № 33, от 18 декабря 1937 г.

(58) César M. Lorenzo, Los anarquistas y el poder, цит., стp. 270.

(59) M. Ollivier, Le Guépéou en Espagne. Les journées sanglantes de Barcelone (du 3 au 9 mai 1937), Spartacus, 1937, стp. 2-3.

(60) Ibidem, стp. 28-9.

(61) Ibidem, стp. 30-1.

(62) Брошюра Кати Ландау, жены Курта Ландау «старого секретаря Международной левой оппозиции [троцкистской], солидарного с ПОУМ, вопреки Троцкому» (Pierre Broué (Emile Témine, La rivoluzione e la guerra di Spagna, Mondadori, Milano, 1980, стp. 278), убитого сталинистами. Перепечатка оригинального издания (Spartacus) в 1971-м сопровождалась «ультралевой критикой», которая всё равно сводила революцию к проблеме формы, демократической организации: революционные группы должны были быть «автономными» и «основываться на спонтанной организации, которую придаёт себе пролетариат» (стp. 49).

(63) Alba, Histoire du POUM, цит., стp. 340.

(64) Например, после 1945-го, Masses, «Cahiers Spartacus», La Révolution Prolétarienne, Пьер Монатт в Трёх профсоюзных отколах, Виктор Серж в Новом русском империализме и т.д. После войны, ПОУМ в изгнании начала поддерживать расширенный альянс против фашизма, включая монархистов, но без Коммунистической Партии, из-за антитоталитаризма. См. Sur les “cas particuliers”, «Internationalisme», № 35, июнь 1948, воспр. в Bulletin d’étude et de discussion, «Révolution Internationale», № 6.

(65) L’Internationale, № 3, от 13 февраля 1934 г. Один из его активистов, Анри Шазе (он же Гастон Давус) резюмирует историю этой группы в письме от 5 мая 1975 г. в La Jeune Taupe (Молодом кроте), № 6, июль 1975. Он утверждает, что l’Union Communiste был «чётко против фронтизма» и его позиции по Испании деформировались в сборнике La légende de la gauche au pouvoir (Легенда о левых у власти) (ср. прим. 7). Эти два утверждения сталкиваются друг с другом в цитатах Union Communiste опубликованных в данной работк.

(66) L’Internationale, № 10, от 12 декабря 1934.

(67) Ibidem.

(68) L’Internationale, № 21, от 23 мая 1936.

(69) L’Internationale, № 26, от 12 февраля 1937.

(70) L’Internationale, № 27, от 10 апреля 1937.

(71) Ср. Даниэль Герен, Fronte Popolare, rivoluzione mancata (Народный Фронт, неосуществлённая революция), Jaca Book, Milano, 1976 и Ж. Рабо, Tout est possible! (Всё возможно!), Denoël, 1974. Как Рене Лефёвр, активно участвовавший в изданиях Spartacus и Masses, оба этих автора входили в Социалистическую Рабоче-Крестьянскую Партию, основанную в 1938-м после исключения Gauche Révolutionnaire (Революционной Левой) из SFIO. Пивер вернулся в SFIO после 45-го. О левом крыле Народного Фронта, ср. сборник Риу (ред.), Révolutionnaires du Front Populaire (Революционеры в Народном Фронте), uge 10/18, Paris. О революционерах против Народного Фронта, см. La légende de la gauche au pouvoir (Легенда о левых у власти).

(72) L’Internationale, № 29, 10 июля 1937 г.

(73) Bulletin, V год, № 3, март 1936 г.

(74) Ср. апрельский и майский номера 1936 г. В июньском номере говорилось о конференции. По трём пунктам выявились разногласия: природа массовых движений того периода, левые течения, вышедшие из социал-демократии, формирование партии. Тенденция близкая к журналу «Баланс» защищала радикальные позиции против центризма, но питала иллюзии о Коминтерне. Формирование партии было невозможно ни через пёструю смешанную поддержку, ни из ядра, рождённого из Коминтерна.

В вопросе о выборах, Энно предлагал голосовать за один из трёх «рабочих» списков (социалистический, диссидентский социалистический или коммунистический). Конференция высказалась «за» (пятнадцать голосов в поддержку участия против девяти за воздержание). Новое руководство включало в себя четверых представителей большинства и одного из меньшинства.

Для того, чтобы понять как революционеры могли заниматься таким вопросом как выборы, следует напомнить, что также и немецкая Левая не имела чёткой позиции около 1920 г. Большинство считало, что выборы отвлекают пролетариев от революции в период острой классовой борьбы. Только Рюле понял, что эпоха, в которой революционеры участвовали в выборах ушла безвозвратно, потому что исчезло всё, что окружало её: большие социалистические партии с радикальным меньшинством, относительно прогрессивная роль демократии в некоторых случаях и т.д. Вопрос об абсентеизме уже не стоял, потому что умерло старое рабочее движение. Бордига всегда видел в этом лишь тактический пункт: партия основанная Левой в 1943-45 гг. (ср. прим. 94) участвовала после 45-го в выборных кампаниях. Даже сегодня (в 1979-м, прим. пер.), Интернациональная Коммунистическая Партия призывает к выборам в некоторых случах (например, в референдуме о разводах в Италии).

(75) Socialisme ou Barbarie, № 11, ноябрь-декабрь 1952 г.

(76) Анри Шазé, письмо от 5 мая 1975 г. La Jeune Taupe (Молодому Кроту), № 6, июль 1975.

(77) См. Il rovesciamento della prassi (1951), в Partito e classe, Ред. «Il Programma Comunista», Милан, 1972 г.

(78) Изложение Фундаментальных принципов коммунистического производства и распределения, появилось в №№ 19, 20 и 21 «Баланса», оно было также опубликовано в № 11 «Cahiers du Communisme de Conseil» («Тетрадей коммунизма рабочих советов»).

(79) Invariance, I серия, № 9, стр. 71.

(80) См. Антон Паннекук, Философ Ленин, Feltrinelli, Milano, 1972; Жан Барро, ‘Ренегат’ Каутский и его ученик Ленин (ит. Перевод в «Anarchismo», № ??, 1976), П. Гийом, «Idéologie et lutte de classes» (Идеология и классовая борьба), K. Kautsky, Les trois sources du marxisme (Три источника марксизма), Spartacus, Paris, 1969; Дени Отье, Предисловие переводчика к L. Trotsky, Rapporto della delegazione siberiana (Отчёт сибирской делегации), Ред. Vecchia Talpa, Napoli, 1970.

(81) «Bulletin de la LCI», ноябрь 1936.

(82) Приложение 1. Этап группировок и «Приложение 2. Библиография тем, затронутых немецкой Левой в тридцатые», в Дени Отье (Жан Барро, Коммунистическая Левая в Германии, цит.

(83) Portrait de la contre-révolution (Портрет контрреволюции). Все три журнала International Council Correspondence, Living Marxism и New Essays (1934-1943), публиковались Greenwood Corp., Westport, Connecticut, usa, 1970. Выдержки вошли в сборник (чересчур ориентированный на антибюрократическую и антиленинистскую тематику) Корша-Маттика-Паннекука-Рюле- Вагнера, La contre-révolution bureaucratique (Бюрократическая контрреволюция), UGE 10/18, Paris, 1974, с названиями статей процитированными в приложении. Ср. также «От Маркса до Гитлера» (о Каутском), в работе Пауля Маттика, Бунтари и ренегаты, Musolini, Torino, 1974.

(84) «La défaite en France», в журнале International Council Correspondence.

(85) «La guerre civile en Espagne!», в журнале International Council Correspondence.

(86) «L’anarchisme et la révolutione espagnole», в журнале International Council Correspondence, июнь 1937, в книге Корша-Маттика-Паннекука-Рюле- Вагнера, La contre-révolution bureaucratique, цит.

(87) Жан Барро, Ленинизм и ультралевые, La Vecchia Talpa, Napoli, 1969. На этом сайте в разделе «Движение».

(88) Living Marxism, май 1938, Карл Корш, Marxisme et contre-révolution (Марксизм и контрреволюция), Seuil, Paris, 1974. Согласно издателю, Сержу Брисианье, Корш отказался от «удобств исторического фатализма и сектантского отрицания» (стp. 242). Читая «Баланс» можно судить о точности этого намёка на итальянскую Левую.

(89) «Баланс» вначале был органом левой Фракции внутри Коммунистической Партии Италии (основанной в 1927-м в Пантене), затем Итальянской Фракции Коммунистической Левой, начиная с 1935-го.

(90) Ср. тексты об аграрном вопросе: Амадео Бордига, Никогда товар не накормит человека, Iskra, Milano, 1979, и Амадео Бордига, Тексты о коммунизме, CRIMI (La Vecchia Talpa, Firenze-Napoli, 1974.

(91) Резюмируем её здесь схематически.

Группа публиковавшая «Баланс», вдохновляемая Отторино Перроне (псевдоним: Верчези) после 1943-го хотела заниматься только теоретической работой и критиковала активизм Интернационалистической Коммунистической Партии Италии основанной в 1943-45 гг. Считая теоретический горизонт закрытым, Верчези участвовал в антифашистском комитете в Бельгии, из-за чего подвергся резкой критике, в первую очередь со стороны «Internazionalisme». Затем он разошёлся с Интернационалистической Коммунистической Партией, в частности по колониальному и национальному вопросам отрицая «революционный» характер национальных движений, что соответствовало линии «Баланса». Перроне умер в 1957-м: ср. его биографию в «Programme Communiste», № 1, октябрь-декабрь 1957 г.

Интернационалистическая Коммунистическая Партия Италии (которая впоследствии стала Интернациональной Коммунистической Партией), насчитывавшая несколько тысяч активистов в своих рядах в 1945-м, фактически с самого начала объединяла в себе различные течения. Когда официальная Коммунистическая Партия Италии вернулась в оппозицию в 1947-м, ряды Интернационалистической Коммунистической Партии Италии быстро поредели. Разнородность должна была дать о себе знать в 1948-м. Дамен и те, кто стоял у истоков партии были за по возможности большее вмешательство (включая даже выборы). В начале пятидесятых, Дамен разошёлся с Интернационалистической Коммунистической Партии по национальному вопросу (также ставя под вопрос ленинистский анализ), но в первую очередь потому что отказывался посвятить себя исключительно теоретической работе. Его позиция по России, чей строй он считал и государственным и бюрократическим капитализмом, сблизила его на некоторое время с «Socialisme ou Barbarie» (ср. прим. 86), в № 12 которого он опубликовал текст, резюмировавший его позиции. Дамен основал ещё одну Интернационалистическую Коммунистическую Партию, существующую до сих пор и чьим печатным органом является «Battaglia Comunista».

Двойственным было отношение Бордиги. В тридцатые он уже не участвовал в работе Левой: арестованный, затем освобождённый и под надзором, возможно страдающий из-за разрыва с Коммунистическим Интернационалом и официальной Коммунистической Партией (исключившей его как «троцкиста»), жилв Италии, и готовился ксвоей теоретической детельности послевоенного периода. После 1943-го, не питая чрезмерных иллюзий о «реконструкции партии», и отдавая, как Перроне, приоритетность теоретической работе (однако всегда понимаемой как реставрация доктрины), издали участвовал в деятельности Интернационалистической Коммунистической Партии, используя её для публикации собственных текстов, принмая компромиссы с самыми ленинизированными элементами, вплоть до наиболее близких к троцкизму, веря в продолжительность организации. Жак Каматт говорил в отношении Бордиги о «люксембургистском энтризме» («Invariance», I серия, № 9, стp. 138-53). Начиная с 1948-го, он даже не числился в списках партии. Он сохранил это своё маргинальное отношение вплоть до самой смерти (1970), оставляя партии право использовать его престиж и теоретические способности в обмен на возможность публиковать свои тексты. Образ сектантского Бордиги, распространённый в «марксистской» среде не соответствует фактам. Его многочисленные тексты вроде текстов 1965-66 о партии (ср. В защиту продолжительности коммунистической программы, Ред. «Il Programma Comunista», Milano, 1989) нужно читать как компромиссы: 1) между ним и прочими лидерами партии; 2) между его теоретическим преодолением и его одержимостью эпохой Второго и Третьего Интернационалов.

Во Франции, начиная с 1945-го Gauche Communiste de France (Коммунистическая Левая Франции), стремившаяся стать организацией «Коммунистической Левой» во Франции публиковала журнал «Internationalisme». Но она порвала с Интернационалистической Коммунистической Партей, которую она упрекала в партийности, оппортунизме (выборы и т.д.) и в приёме элементов с подозрительным прошлым (ср. участие Перроне в антифашистском комитете). Эта группа развила анализ «Баланса» по национальному вопросу основываясь на тезисах Розы Люксембург; поставив под вопрос также ленинистскую позицию по профсоюзам. Её журнал (сорок номеров с 1945-го по 1950-й) был на высоком уровне, в то время как те, кто стал официальными представителями итальянской Левой во Франции (Fraction Française de la Gauche Communiste) в первую очередь проводили агитацию и стояли на одной точке, не внося ничего существенно нового. Напротив, «Internationalisme» выработал нечто вроде синтеза между итальянской и немецкой Левыми, опубликовав Histoire du mouvement des conseils en Allemagne (Историю движения рабочих советов в Германии) Канна Мейера и Lenin philosophe (Философа Ленина) Паннекука. Но она отказалась сравнивать русскую революцию с буржуазной. Эта группа возродилась сегодня в Международном Коммунистическом Течении, представленном во Франции «Révolution internationale», синтезирующей итальянскую Левую с коммунизмом рабочих советов. Оно утверждает, что вынесла лучшее из «Баланса», обвиняя Интернационалистическую Коммунистическую Партию в регрессе по отношению к Коммунистической Левой прошлого, что верно: хотя верно также и то, что МКТ далеко до «Internationalisme». Оно не имеет абсолютно ничего общего ни с антипросветительством Бордиги, ни с его вкладом после 1950-го (видение коммунизма как социального движения, а не программы; идея о пролетариате, превосходящем социологическое понятие «рабочих»; понимание одновременно классового и коммунитарного или общечеловеческого измерения революции). МКТ справедливо критиковала отношения «души» и «тела» между партией и классом от которых не отступали Бордига и Интернациональная Коммунистическая Партия, но вновь начала возвеличивать сознательность (рабочие являются «мистифицированными» и т.д.).

МКТ воспользовалось отклонениями вроде «Invariance» для того, чтобы уйти от вопроса о коммунистической революции. Тех, кто его ставит, она игнорирует, обращаясь к искажениям, оскорблениям, к самой карикатурной амальгаме. Неплохой образец секты.

Часть Fraction Française de la Gauche Communiste (Французской Фракции Коммунистической Левой), которая после раскола «Internationalisme» стала французской «секцией» итальянской Левой, присоединилась к «Socialisme ou Barbarie» в тот же момент когда Дамен откалывался от Бордиги. Альбер Вега (ср. прим. 86) был одним из них. Когда «Socialisme ou Barbarie» открыто отказались от марксизма и часть из них откололась для того чтобы основать «Pouvoir Ouvrier» (Власть Рабочих), Вега был вдохновителем этой группы. Но этот экс-«бордигист» не сохранил и не привнёс в «Socialisme ou Barbarie» ничего бордигистского, которые в то же время не хотели быть в долгу ни у итальянской, ни у немецкой Левой, ни у кого другого. Большое количество тех кто, как Альбер Вега, прошёл через итальянскую Левую, видели в ней лишь жёсткий ленинизм.

Несмотря на ленинистский откол, который в 1964-м породил третью Интернациональную Коммунистическую Партию (Rivoluzione Comunista), существующую до сих пор, Интернациональная Коммунистическая Партия акцентировала свой активистский курс, впервую очередь в попытке проводить «профсоюзную работу». Её французский журнал «Programme Communiste», её журнал «Le Prolétaire» выходивший раз в 2 месяца обличали «оппортунизм» КПФ и «капитуляцию» СССР перед США, возвеличивая колониальные «революции» и призывая пролетарские войска к борьбе против метрополий. Большей частью из-за этого, из Интернациональной Коммунистической Партии в 1966-м вышли Жак Каматт и Роже Данжевилль.

Они вместе написали то, что стало 1-м номером журнала Invariance (Инвариантность): «Происхождение и функция партийной формы» (на этом сайте ссылка «Партия» в разделе «Теория»). Они хотели продолжить дело Бордиги «преданное» Интернациональной Коммунистической Партей. Вскоре эти двое разделились. Данжевилль начал публиковать Le Fil du Temps (Нить времён) в русле ортодоксальной бордигистской традиции, т.е. без провидческих аспектов Бордиги, но также и без тщетной агитационной суеты Интернациональной Коммунистической Партии. «Invariance» пошёл на синтез между немецкой Левой и итальянской особенно в номерах 6, 7, 8 и 9 первой серии, но его оригинальный идеалистический метод начал преобладать, открывая бегство вперёд, разразившееся во второй и третьей сериях.

По этим вопросам, помимо упомянутых выше журналов, почти полными сериями которых располагает Internationaal Instituut voor Sociale Geschiedenis (Cruquiusweg, Amsterdam), ср. также биографию Бордиги у Жака Каматта (ред.), Bordiga et la passion du communisme (Бордига и коммунистическая страсть), Spartacus, Paris, 1974; Invariance, I серия, № 6, стp. 18, 30-5, и № 9, стp. 138-53; Bulletin d’étude et de discussion (Бюллетень по изучению и дискуссиям) изданный «Révolution internationale», № 6 и 7; номер Internationalisme посвящённый забастовке на Рено в 1947-м, воспроизведённый «Старым Кротом» (изд-во, книжный магазин, библиотека, тусовка, прим.пер.) в Париже («La Vieille Taupe», Paris, 1972). Ср. также прим.121 о скандинавсокм отколе в 1971 г. Здесь всегда говорится о мелких группах. Оставим чересчур лёгкую иронию по поводу «микрогрупп» тем, кто сремится к власти или рэкету, или тем кто думает, что мир родился в 68-м.

Многочисленные тексты «Баланса» уже появились. «К Интернационалу 2 и 3/4?» (критика Троцкого из первого номера, 1933) был опубликован в «Международном Журнале» МКТ, № 3. Статьи резюмирующие Фундаментальные принципы коммунистического производства и распределения (№ 19, 20, 21) были опубликованы в «Тетрадях коммунизма рабочих советов», № 11. «Советский Китай» (№ 7) у Ш. Рива, в Бумажном тигре, Spartacus, Paris, 1972. Манифест, выпущенный Gauche Communiste после мая 37-го, был опубликован в «Invariance», I серия, № 7. Некоторые выдержки о 6 февраля 1934-го были воспроизведены в La légende de la gauche au pouvoir (Легенде о левой у власти), цит. Различные статьи о войне в Испании (№ 2, 12, 14, 28, 33, 34, 36, 37, 41, 42) появились в Международном Журнале МКТ, № 1. «XVI годовщина русской революции» (№ 1) содержится у Б. Бонджиованни (ред.), Левый антисталинизм и социальная природа СССР, Feltrinelli, Milano, 1975. «Проблема национальных меньшинств» (№ 14, 1935) в Интернациональной революции, № 29 и 30. Статьи Отторино Перроне (Верчези) появившиеся в «Балансе» были опубликованы в специальном номере Prometeo 1957 г. посвящённом его смерти. Invariance, IV серия, август 1993, содержит OEuvres Отторино Перроне и два текста Энно. Альберто Джиасанти (ред.), Революция и реакция. Позднекапиталистическое государство в анализе коммунистической Левой, Giuffrè, Milano, 1983 содержит антологию текстов «Баланса» с предисловием Дино Эрба и Артуро Перегалли. О фашизме, ср. также Communisme et fascisme (Коммунизм и фашизм), Ред. «Programme Communiste», сборник текстов начала двадцатых. Природа и тактическая функция Коммунистической Партии (1945) в книге В защиту постоянства коммуничтисекой программы, цит.

Эти тексты можно читать параллельно с трудами нереволюционера, хорошего наблюдателя функции государства в современном обществе: Bertrand de Jouvenel, Власть, SugarCo, Milano 1991.

(92) Ср. текст о собрании во Флоренции, январь 1958 г., опубликованный La Vecchia talpa, Napoli, 1973.

(93) Ср. наблюдения Корша о Второй Мировой войне, Карл Корш, Marxisme et contre-révolution (Марксизм и контрреволюция), цит.

(94) «Представление» Principe démocratique (Демократического принципа) Бордиги, воспр. под ред. «Programme communiste», 1971, стp. 4.

(95) Жан Барро, Le Mouvement communiste, Champ Libre, Paris, 1972, 2 часть; «Вопрос государства», в журнале La Guerre sociale, № 2, 1978.

(96) «De la politique» (О политике), в журнале Le Mouvement communiste, цит.

(97) Карл Маркс, Нищета философии.

(98) Invariance, II серия, № 4.

(99) Octobre, № 2.

(100) Карл Маркс, OEuvres politiques, цит., стp.125-26.

(101) Цит. по M. Laffranque, «Marx et l’Espagne» в Тетрадях ISEA, Серия S, № 15, стp. 2405-420.

(102) Джеральд Бренан, История Испании. 1874-1936, Einaudi, Torino, 1976, гл. XIII. Бренан, нa стp. 69-70, подтверждает утверждения «Баланса» о роли орошения, подчёркивая разницу между мелкой и орошаемой собственностью (север и центр), и засушливые зоны крупной собственности (юг).

(103) Дени Отье (Жан Барро, Коммунистическая левая в Германии, цит., гл. «От первого ко второму съезду Коммунистического Интернационала».

(104) Джеральд Бренан, История Испании. 1874-1936, цит., стp. 107.

(105) Ibidem, стp. 136. Бренан сравнивает это движение с ересями, которые хотели буквально и дословно воплотиь на земле любимые абзацы из Евангелия о бедных и вселенской любви.

(106) Ibidem, стp. 141.

(107) Карл Маркс, Нищета философии, цит.

(108) C. Rama, La crise espagnole au XXe siècle (Испанский кризис в ХХ веке), цит., стp. 210.

(109) Джеральд Бренан, История Испании. 1874-1936, цит., стp. 122.

(110) Mintz, L’autogestion dans l’Espagne révolutionnaire (Самоуправление в революционной Испании), Bélibaste, 1970, стp. 76

(111) Пьер Шалье, Sur la dynamique du capitalisme (О динамике капитализма), в журнале Socialisme ou Barbarie, № 12, август-сентябрь 1953 г.

(112) Mintz, L’autogestion dans l’Espagne révolutionnaire, цит., стp. 139-40.

(113) Carlos Semprun-Maura, Революция и контрреволюция в Каталонии, цит., стp. 127-43.

(114) Jean Barrot, Le mouvement communiste, цит., 2 часть.

(115) Друзья 4 миллионов молодых рабочих, Un monde sans argent: le communisme (Мир без денег: коммунизм), 1975-76, 3 книга, основной текст; «Communisme et mesure par le temps de travail» (Коммунизм и мера рабочего времени) в журнале La Guerre Sociale, № 1, 1977.

(116) Mintz, L’autogestion dans l’Espagne révolutionnaire, цит., стp. 139.

(117) Octobre, № 4.

(118) Octobre, № 3.

(119) Герман Гёртер, Коммунистический Рабочий Интернационал (KAI, 1923), gdc, Caserta, 1973.

(120) Invariance, II и III серии.

(121) Ср. скандинавскую группу, объединённую вокруг «Kommunismen», вышедшую из Интернациональной Коммунистической Партии из-за расхождений в профсоюзном вопросе, эволюционировавшую в этом смысле. Cр. Немецкую Левую и профсоюзный вопрос в Третьем Интернационале, Bagsvaerd, Дания (доступно в фотокопиях); Рабочие тексты, по случаю откола, Bagsvaerd, Дания, 1972 (доступно в фотокопиях).

(122) Cр. Négation; Коммунистическую Тенденцию, группу, вышедшую из «Révolution Internationale» и написавшую La révolution sera communiste ou ne sera pas (Революция будет коммунистической или её не будет), 1974; после чего эта группа распалась. Ср. также Maturation Communiste (Коммунистическое созревание), № 1, 1975; и журналы Théorie Communiste и «La crise du communisme».

(123) Бюллетень LCI, апрель 1936.

(124) В газете Le Prolétaire, № 206.

(125) Некоторые темы этой главы были развиты Жаном Барро в Crise du proletariat? (Кризис пролетариата?).

Tags: антифашизм, фашизм