Социальная Революция

Очень трудно представлять теоретическую работу Каматта в нескольких словах. Да, это гениальный мыслитель, оказавший основополагающее влияние на самые радикальные течения современной мысли – от французских ультралевых до американских анархо-примитивистов. Однако, ему, пожалуй, более подходит определение «ясновидящего», чем основоположника школ. В прежние времена так называли людей, обладавших особым даром понимать и объяснять самые существенные вещи, не будучи при этом ограниченными рамками современных им господствующих концепций.

Каматт в своё время работал с легендарным Амадео Бордигой. Вот, что говорит о нём сам Каматт: «Бордига особенно известен из-за замечаний Ленина; его порицали за абстенционизм и навешивали на него ярлык анархизма. Для многих Бордига остался лишь ультралевым коммунистом, который исчез с революционной сцены в 1928-м. В поверхностном смысле это верно. Убеждённый в том, что великих людей, т.е. клоунов, которых он называет пустозвонами порождает лишь контрреволюция, он отошёл от активной деятельности в анонимность, которая была оправданной, но которая не означает, что он ушёл из коммунистического движения».

Окружение Бордиги под названием Интернациональной Коммунистической Партии стало захватывающим воплощением «исторической партии» поколений пролетариата, недоступной для оппортунизма и реформизма знаменитых лидеров рабочего движения и обладавшей неразрывной связью, «нитью времён», с её основателями – Марксом и Энгельсом. Каматт пишет: «Отправной точкой нашего пути … было революционное движение периода после Второй Мировой войны, который рассматривался как период контрреволюции, чреватый крупными несчастьями. Марксизм, в том виде, в каком его излагал А. Бордига, казался нам единственной теорией способной объяснить становление человеческого вида и показать возможность положить конец противоречиям между классами, эксплуатации, т.е. миру капиталистического производства. Этой возможностью представлялась коммунистическая революция, которая должна была завершить период междоусобной борьбы в человеческом виде и привести нас к примирению с природой».

Однако, после майских событий 68-го во Франции, Каматт прошёл через фазу радикального развития в своём мышлении. В частности, он понял и чётко выразил, что означает любой политический активизм в период после 68-го, когда мифический «рабочий класс» уже перестал быть революционным субъектом, ясно показав свою закономерную интегрированность в капиталистическую систему – ведь он является именно её детищем! – он называет подобный активизм «рэкетом». Любая группировка, отстаивающая тот или иной идеологический постулат и отчаянно борющаяся с другими за власть в будущем обществе, является, образно, говоря бандой рэкетиров, охраняющей свою территорию и постоянно вербующей себе новых членов. Каматт выдвигает другой тезис «Мы должны покинуть этот мир». Он осознаёт, что революция не может быть просто сменой власти или экономической формации. Требуется тотальное изменение всего бытия, биологическая революция, вплоть до появления нового вида – Homo Gemeinwesen, сменяющего собой Homo Sapiens. Однако не будем забегать вперёд.

оригинал текста

I

Этот текст изначально должен был стать предисловием к французскому изданию двух сочинений Амадео Бордиги о России: Россия и революция в марксистской теории и Экономическая и социальная структура России сегодня. Однако Интернациональная Коммунистическая Партия, обладавшая авторскими правами на эти тексты, подала в суд, и они так и не были опубликованы. Предисловие Каматта в конечном итоге было опубликовано в журнале Invariance II серия, № 4, 1974 г.

Публикация текстов Бордиги и написание предисловия к ним были отталкивающей задачей для нас. Спираль русской революции стала одним из крупнейших событий этого века. Благодаря ей, орда мыслителей, писателей и политиков получила работу. Среди них выделяется банда спекулянтов, утверждающих, что Россия является коммунистической страной с преобразованными социальными отношениями. Однако люди там живут так же, как и мы, отчуждение существует и там. Поэтому преобразования социальных отношений недостаточно. Надо изменить человека. Начиная с этого открытия, каждый ‘функционирует’ в рамках своей специализации, разрабатывая социологические, экологические, биологические, психологические и т.д. решения. Другая банда приписывает себе революцию, доказывая, что капитализм можно гуманизировать и адаптировать к человеку, снижая рост и предлагая ему этику воздержания, удовлетворяя его интеллектуальной и эстетической продукцией, ограничивая его материальные и эмоциональные потребности. Она заставляет компьютеры провозглашать апокалипсис, если мы не будем следовать советам просвещённых капиталистов. Наконец, ещё одна банда заявляет, что в СССР не капитализм и не социализм, но некая смесь обоих, русский коктейль! Здесь опять приводятся в движение разные науки, для того чтобы доставить новые продукты на переполненный рынок.

Вот почему необходимость швырять Бордигу (а также самих себя) в этот активистский водоворот вызывала у нас страх и отвращение. Тем не менее, это всё-таки необходимо, хоть и под риском быть вовлечёнными в этот отвратительный меркантилизм, с одной стороны, в любом случае, как отмечал Маркс «Как можно избежать грязи в обычном буржуазном взаимодействии или торговле? Именно там её обиталище». (Маркс Фрайлиграту, 29.2.1860.), и, с другой стороны, миф о русском коммунизме полностью покидает сознание тех, кто искал и боролся, всё больше и больше уходя от коррупции после мая-1968. Тексты Бордиги могут оказаться полезными также и по этой причине, для перехода от мифов к реальности и понимания будущей коммунистической революции.

Русская революция давно уже осталась в прошлом. Но её интересно изучать в исторических последствиях и в вопросах, которые она не смогла разрешить. Бордига, который внимательно следил за всеми превратностями этой революции, и её многогранным продолжением во всём мире, умер в 1970-м. Но его отношение к русскому феномену сохраняет поучительный и всеобъемлющий характер.

Следует рассмотреть человека, который стал автором представляемой здесь работы, для того чтобы понять с какой глобальной точки зрения здесь рассматривается русская революция. Бордига особенно известен из-за замечаний Ленина; его порицали за абстенционизм и навешивали на него ярлык анархизма. Для многих Бордига остался лишь ультралевым коммунистом, который исчез с революционной сцены в 1928-м. В поверхностном смысле это верно. Убеждённый в том, что великих людей, т.е. клоунов, которых он называет пустозвонами порождает лишь контрреволюция, он отошёл от активной деятельности в анонимность [1], которая была оправданной, но которая не означает, что он отошёл от коммунистического движения. С 1944 по 1970 он участвовал в Интернационалистической Коммунистической Партии, которая стала Интернациональной Коммунистической Партией в 1964. Его статьи появлялись в газетах Battaglia comunista и il Programma comunista и журналах Prometeo и Sul filo del tempo.

Бордига резюмировал свою позицию по русской революции в конце первой части России и революции в марксистской теории [2], которая в то же время показывает его фундаментальное теоретическое [3] отношение, его абсолютное сопротивление сомнениям, не эвристическим сомнениям, являющимся лишь хитростью разума по Гегелю, ставя определённость в скобки, но сомнениям, представляющим проникновение власти врага, вторжениеокружающей идеологии, чреватость смертью из-за ухода от любого энтузиазма и революционной перспективы, конкретизированным в альянсе с существующими течениями и приятием доминирующих формул.

Бордига много писал о русской революции. Его деятельность была сильно обусловлена потребностью защищать её и, с другой стороны, как он заявлял в 1951:

«Анализ контрреволюции в России и её сведение к формулам не является центральной проблемой для пролетарского движения в течение восстановления, которого мы ожидаем, потому что это не первая контрреволюция, а марксизм знает целую их серию». [4]

Вся эта деятельность выходит за рамки русской революции в сторону будущей революции, но в то же время можно определённо утверждать, что ему не удалось перерезать пуповину, связь с этой революцией.

Он сразу поддержал большевиков в 1917-м, иногда не зная всех событий и, в некоторых случаях, он предвидел меры, которые они предпримут. Революция не была для него сюрпризом, она не заставила его поставить под вопрос марксизм, она стала для него просветляющим подтверждением. Его фундаментальным образом занимала подготовка партии в Италии и на всём Западе к осуществлению задачи большевиков: к захвату власти. Именно с этой точки зрения он вёл полемику о создании советов. Для него, они рождались в момент самой революции. Но в Италии, особенно в 1917-м, ей следовало помогать, вести её, и для этого нужен был классовый орган, партия. Более того, он считал, что советы часто рассматриваются через анархо-синдикалистскую призму: пролетариат создаёт органы, заменяющие (при том, что капиталистический способ производства (КСП) всё ещё остаётся в силе) капиталистические органы: ср. его статьи в il Soviet в 1919-20 гг. Начиная с 1919-го, Бордига считал, что была утрачена крупная революционная возможность и что революционный этап завершился. Поэтому надо было укреплять партию и противостоять предсказанной им атаке справа, стремившихся к уничтожению социалистических сил. В Коминтерне он выступал за укрепление партий, считая, что меры должны быть направлены на то, чтобы все партии Интернационала приняли чисто марксистские позиции, отсюда его роль в принятии 21 условия, два из которых были написаны по его идее. Для осуществления борьбы на мировом уровне, следовало занимать правильные классовые позиции, без каких-либо изъянов, без обмана.

Позже, когда фаза отлива достигла зенита, Коминтерн пытался возобновить революционную деятельность, возвращаясь к массам (единый фронт), а затем через большевизацию национальных компартий. Бордига был против всех этих формулировок, считая их камуфляжными мерами, которые стали к тому же проявлениями новой волны оппортунизма. Однако он никогда не ставил под вопрос пролетарский, социалистический характер русской революции. Он считал, что у неё были свои особенности, но он не говорил как KAPD (Коммунистическая Рабочая Партия Германии), которая называла её «буржуазной революцией, осуществлённой коммунистами» (Принцип антагонизма между советским правительством и пролетариатом) начиная с 1922-го, скорее о двойной природе революции:

«Третий Интернационал – это создание русских, русской коммунистической партии. Он был создан для поддержки русской революции, то есть, частично пролетарской, частично буржуазной революции». [5]

Так же, отвечая Коршу, который выслал ему Платформу Левой: [6]

«Нельзя сказать, что русская революция была буржуазной. Революция 1917-го была пролетарской, и было бы неправильно обобщать её ‘тактические’ уроки. Сегодня вопрос стоит о понимании того, что случается с пролетарской диктатурой в одной стране, когда за одной революцией не следуют другие… Кажется, что вы исключаете возможность политики компартии, которая бы не заканчивалась восстановлением капитализма. Это означало бы оправдывать Сталина или поддерживать недопустимую политику ‘его исключения из власти’ «. (Неаполь, 28.10.26.) [7]

Иными словами, в течение этого периода он не занимал никаких позиций по отношению к социальной природе СССР. Что для него было важно (и что немногие из его критиков поняли) была природа русского государства и то, какой класс был у власти. Это было показано программой, действиями партии, управлявшей государством. Для Бордиги, не просто русская партия должна была управлять государством. Это должен был делать Коммунистический Интернационал. Вот почему дебаты 1926-го, закончившиеся победой теории социализма в одной стране, были так важны для него, потому что указывали на капитальную смену государства, которое не следовало больше определять как пролетарское, потому что оно уже не находилось на службе у мировой революции. Но:

«Нельзя просто заявлять, что Россия является страной, которая направляется к капитализму». [8]

Вот почему только после перехода СССР на сторону западных демократий Бордига заявил, что только с этих пор контрреволюция одержала окончательный триумф и что в СССР строится капитализм.

Если капитализм шёл к триумфу, как следовало характеризовать СССР и, с другой стороны, каково было начало развития капитала? Был ли отлив, то есть, должен ли был установиться социализм, а после него в Россию должен был быть возвращён КСП? Бордига держался своего политического тезиса в этих дебатах, которые энергично возобновились после 1945. Он всё ещё говорил о социалистических характеристиках экономики в Советской России от революции до сегодняшнего дня [9]. Здесь он отвечал на вопрос: какой класс находится у власти в России?

«Фактически класс, эксплуатирующий русский пролетариат (и который, возможно, проявится в свете дня очень скоро) сегодня состоит из двух очевидных исторических форм: международный капитализм и олигархия, доминирующая изнутри и от которой зависят крестьяне, торговцы, обогатившиеся спекулянты и интеллектуалы, которые быстро приобрели самые большие выгоды».

Вся статья демонстрирует интернациональную перспективу Бордиги и значение, которое он придавал политическому фактору, т.е. способности пролетарского государства применять меры, направленные на развитие основ социализма. Возвращаясь к правящему классу, он характеризовал его как касту скрытых предпринимателей. Он также говорил и о бюрократии, но он никогда превращал его в определяющий слой или, как Шалье, в правящий класс. И всё же, трудности, через которые он пытался раскрыть существование этого класса, явно присутствовали всегда. Ему приходилось вмешиваться в дебаты о социальной природе СССР, в котором некоторые видели государственный капитализм, в котором государство было всемогущим и могло управлять капиталом, а другие видели в нём бюрократический капитализм (Шалье, Socialisme ou barbarie № 2), и о роли СССР в игре международных сил. Большинство ‘левых’ революционеров размещало СССР в центре контрреволюции, потому что государственный или бюрократический капитализм был, по их мнению, гораздо более могущественной формой господства, высшей стадией капитализма, чем всё, что было возможно в Западной Европе или США.

Бордига в ответ начал писать черновик Собственности и Капитала [10], в котором содержались фундаментальные элементы объяснения, прояснявшие будущее, как русского, так и западного общества, граничившее с ленинистскими повторениями. В главе Современная тенденция предприятия без собственности, ассигнований и концессий, он рассматривает вопрос, который позже он поднимает в Экономической и социальной структуре сегодняшней России [11], он утверждает:

«У современного государства никогда не было реальной экономической деятельности, которую оно всегда делегировало путём ассигнований и концессий капиталистическим группам». [12]

Здесь мы видим утверждение позитивной критики концепцией государственного капитализма и бюрократии-класса. Это объясняется в главе Экономический интервенционизм и управление как господство капитала над государством:

«Речь идёт не о частичном подчинении капитала государством, но о полном подчинении государства капиталу». [13]

Наконец он анализирует Этапы трансформации России после 1917, где он рассматривает вопрос правящего класса в России:

«Большая трудность в определении физической группы людей, из которых состоит эта буржуазия, сформировавшаяся не спонтанно и в той мере, в какой она сформировалась при царизме и уничтожена после 1917, заключается в факте демократического и мелкобуржуазного мышления, которым наши господа и хозяева рабочего класса были заражены в течение многих лет». [14]

Значит, следовало понимать, кто представляет капиталистические экономические интересы. Ясно, что Бордиге пришлось бы прийти в противоречие с подобным буржуазным способом мышления в его архаичной (т.е. демократической) форме: всё, что существует и проявляется должно быть представлено, должно быть, посредничество между вещью и теми, кто рассматривает её, а именно делегирование существования тем, кто должен изучать и утверждать это существование. Для Бордиги, фундаментально антидемократического человека, посредничество не обладало никаким значением. С другой стороны, бюрократия должна была заполнить собой пробел для всех тех, занимался Россией, Бордига показал, что, наоборот, бюрократия зависела от бизнесменов:

«…буржуазия, которая никогда не была кастой, но появившаяся в защите прав ‘виртуального’ и тотального равенства, становится ‘сетью сфер интереса, которая утверждается в клетке каждого предприятия’, в той мере, в какой буржуазные предприятия становятся кадровыми, анонимными, и, наконец, ‘общественными’ коллективами. Персонал подобной клетки крайне разнообразен. Это больше не собственники, банкиры или акционеры, но всё больше и больше спекулянты, экономические эксперты и бизнесмены. Одной из характеристик развития экономики является то, что привилегированный класс обладает всё более изменяющимся и текучим человеческим материалом (нефтяные шейхи, которые были управляющими и снова станут таковыми). Как во все эпохи, подобная сеть более или менее заметных интересов и людей обладает отношениями с государственной бюрократией, но сама не является бюрократией, она обладает отношениями с ‘кругами политиков’, но не является политической категорией. При капитализме подобная сеть является в первую очередь ‘международной’ и сегодня уже нет национальных буржуазных классов. Есть национальные государства мирового капиталистического класса.
Сегодня русское государство является одним из них, но с определённым, исторически уникальным происхождением. Фактически, это единственное государство, появившееся из единства двух революций при политической и повстанческой победе. Оно стало единственным отвернувшимся от второй задачи, но оно всё ещё не выполнило первую: превращение России в регион меркантильной экономики (с глубокими последствиями для Азии)». [15]

Касаясь роли России на мировом масштабе, Бордига утверждал, что центром контрреволюции являются США, а не СССР. США могут вмешиваться сами или через ООН и в своей полемике с Даменом [16], он предлагает следующую шутку, для того, чтобы объяснить себя:

«..давай уберём Усача (т.е. Сталина) из Москвы и, для того, чтобы ни над кем не насмехаться, заменим его Альфой (т.е. Бордигой). Трумэн, который уже продумал эти вопросы, прибудет через пять минут». [17]

Бордига считал основной победой контрреволюции тот факт, что сталинисты объединились с США во время войны 1939-45 гг. СССР были куплены американским долларом. Он считал, что то же самое случится с Китаем во время корейской войны.

Всё это было озвучено в форме тезисов на встрече Интернационалистической Коммунистической Партии в Неаполе, Уроки контрреволюций, двойных революций, капиталистической революционной природы русской экономики (1951). Для некоторых это стало скандалом; как можно было использовать прилагательное «революционный» по отношению к СССР в 1951-м? Бордига повторяет это в России и революции в марксистской теории; для него были разные революции, отличавшиеся от той (когда Бордига это писал), которую мы должны реализовать: от коммунистической революции. Поскольку она не появлялась и особенно, поскольку не было никаких признаков её приближения, (для Бордиги) было очевидно, что распространение КСП на Россию и Азию было революционным феноменом, как Маркс говорил об этом в 1848-м в отношении Европы.

Однако если рассматривать то, как русская революция, по определению смогла лишь дать толчок появлению КСП, теперь следует описать характеристики нынешнего русского общества и правящего класса. Если вопросы появляются вновь и вновь, это потому что анализ не коснулся основной точки развития капитала и не коснулся самых недавних тенденций. Вот почему Бордиге пришлось вернуться к Марксу для того, чтобы описать русский феномен.

«Только видение, забывшее материализм, позволяет себе отклоняться, когда не видит ‘личность’ индивидуального капиталиста перед собой. Капитал был внеличностной силой, начиная с молодого Маркса. Детерминизм без людей не имеет смысла, это правда, но люди являются инструментом, а не мотором». [18]

Фактически, дебаты шли об определении капитала. В Убийстве мертвецов он вспоминает, что Маркс характеризует КСП производством прибавочной стоимости и жадностью до прибавочного труда («Ненасытный аппетит к прибавочному труду» в I томе Капитала [19]). На этой основе он рассматривает «новинку госкапитализма»:

«Когда постоянный капитал начинает фигурировать как ноль, начинается гигантское развитие прибыли. Это всё равно, что говорить, что прибыль предприятия остаётся, если капиталист избавлен от обузы поддерживания постоянного капитала.
Эта гипотеза является реальностью современного госкапитализма. Передача капитала государству означает, что постоянный капитал равняется нулю. Ничего не меняется в отношениях между предпринимателями и рабочими, поскольку оно зависит лишь от величины переменного капитала и прибавочной стоимости.
Является ли анализ госкапитализма чем-то новым? Без какого-либо высокомерия мы используем то, что знали с 1867-го. А это очень кратко: Пк = 0.
Не будем оставлять Маркса без следующей страстной фразы, следующей за этой холодной формулы:
«Капитал – это мёртвый труд, который, подобно вампиру, живёт, высасывая живой труд, и живёт тем больше, чем больше труда он высасывает». [20]

Бордига развил эту тему, которую он часто поднимал вновь в связи с вопросом о госкапитализме, деловой деятельности и спекулятивной эксплуатации естественных катастроф (определяя итальянскую экономику, как специалиста по катастрофам). Здесь он показывает, что капитализм, в своём развитии, является обобщённым гангстеризмом, универсальной преступностью и, добавим мы, безумием.

«Для того чтобы эксплуатировать живой труд, капитал должен порождать мёртвый труд. Он любит сосать молодую тёплую кровь, и убивает трупы». [21]

Только путём разрушения постоянного капитала, его неподвижной части, он может высвободить новый производительный процесс, при котором капитал снова может удовлетворять жажду своего прибавочного труда.

С другой стороны, он отвечает в Доктрине одержимого дьяволом тела [22] на вопрос, что такое правящий класс? Здесь он снова опирается на анализ Маркса из Капитала:

«Личность капиталиста уже не обладает значением здесь, капитал стократно существует и без него в том же процессе. Человеческий субъект стал бесполезным. Класс, не состоящий из индивидов? Государство на службе не у социальной группы, а у бесплотной силы, работы Святого Духа и дьявола? Обратимся к иронии строго г-на Маркса. Вот обещанная цитата:
«Обращая свои деньги в товары, служащие строительным материалом для нового продукта и факторами в трудовом процессе, интегрируя живой труд в их безжизненную объективность, капиталист одновременно трансформирует стоимость, т.е. прошлый труд в его объективированной и безжизненной форме, в капитал, стоимость, которая может осуществлять процесс валоризации, в ожившего монстра, который начинает ‘работать’, ‘словно одержимый дьяволом’.» [23]

В 1952-м Бордига ответил на Экономические проблемы социализма в СССР Сталина Диалогом со Сталиным [24], где он повторяет то, что говорил в предыдущих статьях (ср. В вихре меркантильной анархии); русская революция закончилась. Он также отвергает сталинистский тезис о том, что закон стоимости сохраняется при социализме, и повторяет это несколько раз. Бордига каждый раз вынужден возвращаться к работе Маркса для того, чтобы возобновить интегральный анализ критики политической экономики.

Утверждение об окончании русской революции не разрешало проблему. Как вышло, что пролетариат должен был выполнить буржуазную революцию? (Бордига называл Ленина великим буржуа, а Сталина романтическим революционером). Разве Октябрь 1917-го не был пролетарским? Именно тогда Бордига набросал серию статей о происхождении русской революции. Он настаивал на выводе, уже сделанном KAPD в 1922: это была двойная революция, пролетарская и буржуазная. Поскольку первая была поглощена (что было частично подтверждено в 1946-м), вторая расцвела пышным цветом. Пролетариат реализовал буржуазную революцию:

«В этом состоянии подвешенности, которое пришло после войн проигранных на границах и национального унижения от того факта, что мусульманские и жёлтые народы были более продвинуты в капиталистических методах ведения войны, они нашли условия для выполнения ‘романтической’ задачи пролетариата; т.е. как разрешить историческую головоломку, не беря власть в свои руки, а отдавая её своим социальным эксплуататорам. Вся литература была посвящена этому и серия гигантов начиная, возможно, с Гоголя до Толстого, Достоевского и Горького, различными способами и в различных масштабах, приняла социальные постулаты Запада: а это характеристика романтической, немарксистской мысли». [25]
«Поскольку там не было буржуазии, сознающей свою классовую силу, марксисты начали работать в качестве ‘просветителей’, т.е. повторять мысль буржуазии в её просвещённой части». [26]

Наконец, он написал восемь тезисов о России в Медведе и его большом романе. [27] Они определяют результат революционного процесса. Пятый тезис посвящён правящему классу:

«Утверждение о нынешнем отсутствии статистически определяемого буржуазного класса не противоречит предыдущему тезису, поскольку марксизм предвидел это ещё задолго до революции, притом, что сила современного капитализма определяется формами производства, а не национальными группами индивидов».

Тогда Бордига думал, что достаточно прояснил ‘русский вопрос’ и что можно перейти к другим:

«Товарищ (Бордига) предвидел, что эта встреча включит в себя часть, посвящённую проблеме Америки и западных капиталистических стран в частности, притом, что предыдущая большая работа достаточно чётко очертила общее определение нашего взгляда на Россию и её социальную экономику. Она показывает марксистскую концепцию двойной революции, при которой одна прививает другую, или нечистой революции (придавая этому термину историческое, а не моральное значение). Диалог (со Сталиным) и другие тексты достаточно систематизировали эту часть, теперь мы должны проанализировать чистую, антикапиталистическую, пролетарскую революцию». [28]

Но пуповина, связывавшая эту партию с русской революцией, была слишком прочной и все эти объяснения недостаточно чётко для них объясняли ‘загадку’. Они сочли, что эту тему следовало разрабатывать и далее. После Факторов расы и нации в марксистской теории и Аграрного вопроса [29], которые стали введением в историю России (Бордига настаивал на тезисе капитализм = аграрная революция, и на том факте, что аграрная проблема была центральной из тех, что должна была разрешить как русская, так и коммунистическая революции), ему пришлось вернуться к России и начать Россию и революцию в марксистской теории.

Так, читатель может получить представление о том, как была рождена представляемая работа. Следует отметить, что большинство тем было рассмотрено фрагментарно в статьях и, кроме этого, что существовал постоянный обмен между объяснениями русского общества и разъяснением критики политической экономии. Здесь присутствовала постоянная тема диктатуры пролетариата, которая могла бы направлять развитие производительных сил в необъятной России. Вот почему Бордигу в первую очередь интересовала природа государства, не только потому, что он не обманывался по поводу того, что государство могло не определяться экономической и социальной структурой. Он очень хорошо знал, что в России, начиная с определённого момента, социальные силы неизбежно должны будут уничтожить пролетарское государство, при отсутствии поддержки со стороны революции на Западе. Но для того чтобы обнаружить инволюцию этой революции он анализировал не экономическую сферу, а политическую. Только когда это государство стало полностью капиталистическим, он занялся экономической и социальной структурой, потому что теперь надо было понять, как будут рождены силы, которым предстояло бороться за коммунистическое общество и на что им следовало ориентироваться. Довольно красноречивым является тот факт, что именно во время Двадцатого съезда, когда Россия открыто заявила о своей интеграции в капиталистический лагерь, он предсказал, что коммунистическая революция должна будет произойти в 1975-м.

Статьи Бордиги об СССР после 1957-го не очень интересны. Это лишь иллюстрации того, что он говорил и объяснял в предыдущих текстах. Кроме того, он энергично повторяет следующую аксиому: речь идёт не о строительстве коммунизма, а об уничтожении препятствий для его развития. Ему пришлось бы провести тщательный анализ развития КСП для того чтобы сделать фундаментальный вклад. Теперь (несмотря на несколько существенных замечаний, указывающих на возможное плодотворное исследование) это выглядело слишком ‘физиократичным’ потому что относилось к массе производства и ритмам его роста. В 1964-м, после провала экономических мер Хрущёва, его увольнения и удовлетворения требований колхозников, Бордига отмечает:

«Тем не менее, очевидно, что дорога к полноценным формам капитализма в России была тяжёлой и трудной и ей снова придётся столкнуть крупный капитал с мелкой собственностью, которую крупный капитал не мог не поддерживать и не укреплять. Так он похоронил героические и широкомасштабные усилия большевистского авангарда, предвидевшего, что единственной возможностью для сопротивления в ожидании пролетарской мировой революции станет выжидание в осаждённой крепости государственного капитализма, контролируемого пролетарской диктатурой, отодвигая скачок к экономическому социализму в будущее, ко времени революционной волны в индустриализированных странах Запада». [30]

К сожалению, этот диагноз использовался в прямой и полемической манере для того, чтобы показать, что в отличие от всего, что провозглашал Хрущёв, СССР не мог догнать США. Следовало задать вопрос: существуют ли гео-социальные регионы, в которых КСП не мог развиться, а если бы и мог, не стоило ли бы это громадных трудностей, до такой степени, что даже позитивные эффекты, существовавшие на Западе, были бы уничтожены в этих регионах? Но это подразумевало бы критическое отношение к действиям большевиков. Бордига не собирался поднимать этот вопрос. Он всегда поддерживал ленинистские установки и следовал им в своих выводах. Можно сказать, что, неким образом, русская революция осталась для него политическим феноменом, который должен был овладеть экономическими силами для того, чтобы выйти на дорогу к социализму.

Для того чтобы понять позиции Бордиги по отношению к России полезно знать другие его работы. Мы дадим их краткое изложение. Бордига был фундаментально антидемократическим и анти-инновационным человеком, т.е. он боролся с теми, кто считал, что было необходимо и возможно создать новую теорию или что можно публиковать марксизм под следующим определением:

«Мы используем слово ‘марксизм’ не для того, чтобы обозначить доктрину открытую и представленную индивидом Карлом Марксом, но для того, чтобы обозначить доктрину, возникающую с современным индустриальным пролетариатом и ‘сопровождающим’ его в течение всего хода социальной революции – и мы сохраняем название ‘марксизм’ несмотря на все спекуляции и эксплуатацию его целой серией контрреволюционных движений». [31]

Важна связь с классом, определяемым способом производства, который он стремится создать. Метод, которым он должен реализовать это создание является его программой. Фундаментальные линии программы пролетарского класса были установлены в 1848-м. Они таковы: пролетариат должен учредиться как класс, а значит как партия. Затем он должен стать государством для того, чтобы уничтожить все классы, а значит и себя, для того, чтобы стало возможным развитие коммунизма (ср. Основы революционного коммунизма, 1957). Партия т.о. рассматривается с одной стороны как часть класса, предвосхищение коммунистического общества, «проекция в настоящее социального человека завтрашнего дня» (ср., Теория первичной функции партии, 1959), с другой как орган сопротивления в тот момент, когда пролетарский класс был разбит и находится под влиянием правящей идеологии, поэтому партия должна сохранять ‘классовую линию’. Марксизм, если его рассматривать не только как теорию революции, но и как теорию контрреволюции, может сопротивляться, что заключается в поддержании им целой программы класса. Поэтому формальная партия, к которой принадлежал Бордига, могла рассматривать себя как посредника между предыдущим этапом, когда пролетариат складывался как класс, и будущим, когда должна была подняться анонимная революция, приводя в движение весь класс. Бордига признавал, что формальная партия может исчезать, то есть, что может произойти так, что больше не будет революционеров, защищающих классовую программу в течение некоторого периода, но, что партия возродится в «далёком, но светлом будущем», следуя за динамикой присущей капиталистическому обществу и за фактом абсолютной потребности человеческого вида в коммунизме.

Во время периода отлива (т.е. сильной контрреволюции, которая заставляет класс отходить на прежние позиции), основной ролью обладает описание коммунизма, само поведение Маркса и Энгельса, посвятивших, по словам Бордиги, всю свою жизнь его описанию. Так можно поддерживать линию будущего в достойном презрения настоящем, сопротивляясь контрреволюции отвергая все демократические формулы и все ошибочные импульсы к инновации. Это подразумевает структурный анти-активизм потому что совершать вмешательства можно только в ‘зрелые периоды истории’ человечества. Тогда следует бросаться в битву очертя голову и не сдаваться при первом же шоке, не уходить из партии, как только враг начинает обретать преимущество. Таково было значение размышлений над дебатами 1926-го. Надо было сопротивляться, мировой пролетариат, организованный Коммунистическим Интернационалом, должен был сопротивляться капитализму в ожидании новой революционной войны. Но как только начинался её отлив, надо было проходить через чистилище и ждать пока контрреволюция не выполнит все свои задачи. Бордига считал, что это было реализовано в 1956-м. Отсюда предсказание новой революционной волны с кульминацией в 1975-м.

Надо было снова восстановить марксизм, от которого отказались сталинисты, в течение периода ожидания, не теряя из виду прямые движения класса, для того, чтобы видеть насколько они способны сотрясти диктатуру капитала. Но это следует делать без иллюзий. Поэтому он говорил, что после Второй Мировой войны не будет революции (фашистские нации проиграли войну, но фашизм победил), что Третья Мировая война не была неизбежной, а холодная война была формой мира. Поэтому не могло быть революции после краткого созревания как думали те, кто считал, что неотвратимый третий конфликт даст начало революции после него. Берлинское движение (1953) не стало началом нового революционного цикла. Не стало им и венгерское восстание 1956-го, потому что оба были межклассовыми движениями, в то время как пролетариат мог победить только через автономную организацию, в борьбе за собственные цели.

Тем не менее, очевидно, что всё это принадлежит прошлому, и многие спрашивают, какое это имеет значение? Какое значение в отказе от лести Югославии как новой социалистической стране? В том же отказе по отношению к Кубе, Китаю и в отрицании того, что центр революции находится в странах третьего мира? Фактически, какая в этом польза, когда весь мир убеждён в противоположном?

Именно потому, что, фактически, у Бордиги было предвидение определённого будущего, он смог вести себя определённым образом и избежать революционного маскарада послевоенного периода, которым дирижировали троцкистские и схожие группы. Здесь заключалась его последовательность, в теории нет пользы, если она не предлагает предвидения. Но никто не может предвидеть без какой-то уверенности.

Бордига несколько раз расходился с большевиками по вопросу о демократии. Он был абстенционистом, отвергавшим любое участие в парламенте, любые демократические механизмы. Надо было чётко определять тактику по отношению к условиям чётко определённой борьбы на исторических этапах, когда действовал пролетариат. Схожим образом он отвергал теорию государственного капитализма и считал теорию империализма совершенно недостаточной и т.д. Несмотря на это, как мы уже повторяли, он так никогда и не порвал с Лениным, потому что для Бордиги он был теоретиком диктатуры пролетариата (последовательным продолжателем Маркса), способным применить её в огромной стране. С другой стороны, всё развитие антиколониальных революций усиливало для него правоту ленинистских позиций. Отсюда некритическая идеология большевиков и, при этом, защита Итальянской Левой и самого себя от обвинений в анархизме, ультралевачестве, пассивности и т.д., что привело его к ложным обвинениям KAPD, Паннекука и т.д., особенно в тех вопросах, в которых они были очевидно близки к нему.

Но это лишь частный аспект работы Бордиги. Самое важное, что характеризовало его, благодаря чему он остаётся таким захватывающим и живым, это то, что указано в Bordiga: la passion du communisme; его уверенность в революции, в коммунизме, выраженная пророчески. Человечество революционными скачками продвигается к коммунизму по его словам. Эта эволюция является работой миллионов, нащупывающих свой путь и, иногда, совершающих просветлённые скачки путём крупных революционных взрывов. Он сравнивал всю человеческую историю [32] с огромной рекой огороженной двумя дамбами, справа социальным консерватизмом, по которому марширует распевающая гимны официальной классовой лжи толпа попов и жандармов, слева парад реформизма людей посвятивших себя народу, бизнесменов оппортунизма, прогрессистов. Обе банды оскорбляют друг друга с разных берегов, в то же время полностью соглашаясь, что река должна оставаться в русле. Но необъятный поток человеческой истории также чреват безудержным и грозным разбуханием и, иногда, переполняя извилины, он затапливает обе дамбы с их несчастными бандами в импульсивном и неодолимом паводке революции, сбрасывающей все старые формы и придающей новое лицо обществу.

II

Несмотря на все работы о русской революции и о советском обществе, мы считаем, что изучение этих феноменов не просто не закончено, но что оно даже не начиналось, потому что от общего внимания ушли два основных вопроса: об общине и о разделении КСП на периоды формального и реального господства капитала. Множество других вопросов берёт начало из этих двух вопросов, поэтому мы просто отметим, что наша цель не в том, чтобы рассмотреть русский вопрос в деталях, а в том, чтобы возобновить дебаты о нём путём интеграции работы Бордиги.

Русская революция могла и должна была стать прологом к последней революции нашего вида, в соответствии с взглядами тех, кого мы называем исторической партией. Вот почему она захватывает и призывает к изучению, не сама по себе, но как долгожданный момент, который должен был прийти (Бордига). Она конкретно воплотила в себе коммунистическую революцию, потому что произошла в регионе, где был всё ещё жив коммунитарный феномен, показав этим, что коммунистическая революция не является разрешением лишь для классового общества. Она расширила горизонты западных революционеров, которые считали, что истинное будущее должно было произойти в их странах и думали о человеческом будущем как о функции движения в их области, в их цивилизации. До русской революции было сосуществование двух миров. В одном частная собственность, индивид, классы и меновая стоимость стали самостоятельными; в другом человек всё ещё был целью производства, а прогресс ещё только должен был прийти. Как могли объединиться эти два человечества? – одно, проходящее через ад классового общества, а другое всё ещё находящееся в рамках своей общинности. Маркс задавал этот вопрос в 1858-м и всё ещё не имел на него ответа:

«Трудный вопрос для нас следующий: на континенте надвигается революция, и она сразу же примет социалистический характер. Разве она не обречена на поражение в этом маленьком уголке, если учесть, что есть ещё большая территория, где буржуазное движение только начинает подниматься?» [33]

Он всё ещё считал, что все народы должны пройти через буржуазную и капиталистическую стадию. Он не думал о возможности скачка. Именно во время изучения России он обнаружил, благодаря русским революционерам, решение, которое должно было повлиять на необходимое и жизненно важное обобщение нашей общей судьбы, подразумевающее также примирение людей на разных стадиях их развития, которое вовсе не должно было быть аксиоматическим.

Он мог понять проблему революции в России, потому что он уже размышлял над вопросом общины. Он столкнулся с ним на основе классистского подхода, потому что, хотя на Западе во времена Маркса и оставались живые осколки общин (около Трира в Германии, на Корсике и в Испании), это исследование не должно было основываться на них. А это центральный вопрос коммунизма, Маркс уже говорил об этом в работе К критике Гегелевой философии права, где он утверждал, что истинным преодолением государства может быть только общность (Gemeinwesen), что чётко прозвучало также в работе К еврейскому вопросу. В Рукописях 1844, он писал, что общность нельзя противопоставлять индивиду, а в статье против Короля Пруссии и социальной реформы Руге, он писал, что человеческое бытие является истинным Gemeinwesen человека [34]. Однако, возможно самое замечательное указание на Gemeinwesen [35] и коммунизм, при котором индивиды являются социальными людьми, а их человеческое бытие – это их Gemeinwesen находится в комментариях к книге Джеймса Милля (1844). Маркс не был бы способен признать революцию против государства в Парижской Коммуне 1871-го, которая реализовала очертания Gemeinwesen-человеческого бытия, если бы она не стала теоретическим преодолением, связанным с пробуждением пролетариата, класса, который должен упразднить все классы на исторической сцене. Это также объясняет, почему Энгельс говорил, что коммуну следует переводить старым немецким словом Gemeinwesen. Наконец мы должны настаивать на том факте, что коммунизм нельзя определять как анархию по Марксу; подобно тому как «атеизм является окончательным признанием теизма, негативным признанием Бога», анархия является негативным признанием государства, последней стадией государства.

Однако анализ Gemeinwesen обрёл гораздо большую глубину в 1850-х, когда Маркс пытался осуществить работу над движением меновой стоимости и её преобразованием в капитал. Здесь ключевыми текстами были Urtext и часть Grundrisse под названием Формы предшествующие капиталистическому производству:

«Если свободный труд и обмен этого свободного труда на деньги, который должен воспроизводить и валоризировать деньги, потребляться деньгами как потребительная стоимость, не для удовольствия, но как потребительная стоимость для денег, является требованием для наёмного труда и одним из исторических условий для капитала, таковым же является отчуждение свободного труда от объективных условий его реализации – от средств и материалов для производства – ещё одним требованием. Так, сначала отчуждение рабочего от земли, его естественной лаборатории – затем распад мелкой свободной земельной собственности и общинных (gemeinschaftlichen) земельных владений, основанных на восточной коммуне (Kommune)«. [36]

Здесь становится ясно, что изучению подлежит деятельность человека с момента его отчуждения от природы, причём надо понимать, как эта деятельность становится внешней, автономной, превращаясь в угнетающую силу, разъедающую общность. Тогда философия, политика и религия предстают как толкования глубокого феномена: экспроприации человека. Так же, отталкиваясь от этого анализа, можно избавиться от жёсткости и ограниченности формулы Коммунистического Манифеста, что «История общества является историей классовой борьбы», формула, которую не упраздняет даже примечание Энгельса. Жёсткую схему 1859-го следует корректировать поздними работами Маркса. Классы могут развиваться только с уничтожением общности. Они подавляются в той мере, в какой существует общность. Без классового общества может быть разделение труда. Кастовое общество выражает лишь неспособность данного общества породить классы, что вовсе не означает, что класс был необходимостью, и что каста была его предшественником. Это два вида человеческие организации в двух очень различных социальных формах.

Мы можем, как это сделал Маркс, провести следующую периодизацию, принимая в расчёт движение стоимости и её предпосылки. Первичная формация, включавшая все формы, при которых общинная собственность на землю была основой общества, его фундаментом. То, что называют примитивным коммунизмом, является очень старой первой формой, которая возможно была продуктом эволюции человека от стадии Australanthropos (свыше миллиона лет назад) к Homosapiens. Это подразумевает идею биологической эволюции, параллельной социально-технической эволюции. Так примитивный коммунизм был поведением человеческого вида, когда существовал непосредственный союз между компонентами общины и их естественным окружением. Это социальная форма, при которой движение стоимости только должно начаться, при которой разделение труда, труд, система обмена (состоящая из серии взаимных даров, более или менее дифференцированных и т.о. гарантирующих обращение продуктов и мешающих процессу, ведущему к неравенству), являются всё ещё нефрагментированной тотальностью. В частности, как говорил Маркс, индивид ещё не был работником.

Позже движение меновой стоимости прививается к предыдущим структурам и автономизируется. Отсюда мы получаем формы, которые Маркс называл азиатскими, потому что он обнаружил их, или, по крайней мере, их признаки, на этом огромном континенте [37]. В Формах предшествующих капиталистическому производству он отмечает, что:

«Когда им, наконец, приходиться оседать, размах, с которым преображается изначальная коммуна (Gemeinschaft) зависит от различных внешних, климатических, географических, физических и т.д. условий, а также от частных естественных предпосылок – их кланового характера». [38]

Очень важно, что Маркс говорил об азиатских формах, а не об азиатской форме. Можно предпринять изучение коммунитарных форм всё ещё существующих в Африке, обладающих определённым сходством с азиатскими формами, на данной основе. Это бы также показало их оригинальный характер, т.о. завершая труд Маркса, который не предпринимал работы над Африкой, кроме нескольких записей об Алжире, сделанных в 1882-м. Как бы то ни было, здесь для нас важно показать, что у наибольшей части человечества не было истории классовой борьбы, хотя это не означает, что в них не было борьбы между человеческими группами. Маркс говорит, что война была основной производительной деятельностью общин. С другой стороны, общины существовали долгое время даже в обществах, уже ставших классовыми и, возможно, сдерживали классовую борьбу.

Маркс рассматривал определённое количество форм внутри первичной формации, но азиатский способ производства не мог быть включен сюда. Это особенная азиатская форма, которая, следуя за очень специфическими географическими условиями, правильно указанными Виттфогелем (он называл общество, обусловленное этими условиями гидравлическим обществом), получила своё, уникальное развитие. С другой стороны, знаменитый азиатский застой вовсе не означает, что этот континент не мог породить важные технологии, науку и искусство. Определённое развитие производительных сил было возможно; однако, оно всегда достигало бы предела: неспособности обретения самостоятельности индивидами и классами, т.е. меновая стоимость не могла автономизироваться, и этих двух фундаментальных для рождения капитала условий не существовало. Не был реализован скачок производительных сил. Азия пережила великие периоды расцвета, когда она достигала точек, с которых мог быть сделан этот скачок. Складывались все основные условия для возникновения КСП как на Западе, кроме одного: перерезания пуповины общности (Маркс).

Вторичная формация перегруппировала все формы, основанные на частной собственности, подразумевавшей существование индивидов (человек, подчинённый обмену, как Маркс говорит в Urtext) а значит и классов. Так мы получили рабство или античный способ производства (древняя форма), феодальную форму, или феодальный способ производства, азиатский способ производства, при котором частная собственность, если она существовала, не позволяла индивидам стать самостоятельными, поскольку люди зависели от высшего единства: всеобщего рабства. Фактически, реальная частная собственность существовала только на уровне всеобъемлющего единства (zusammenfassende Einheit).

Третичная формация – это капиталистическая форма или капиталистический способ производства. Он основан уже не на собственности трудящегося человека, но на чужом труде (ср. инверсию, о которой говорится в Коммунистическом Манифесте, Grundrisse, и Капитале I том, 24 глава). На уровне капитала объединяются два движения: экспроприация человека, появление пролетариата и автономизация стоимости. Капитал занял место денежных обменов в уничтожении старой общности, и с этой новой основы установился в качестве материальной общности, а затем и фиктивной, при реальном господстве капитала. Так капитал разрешает старые противоречия, по-своему появившиеся во время зарождения стоимости в архаичных общинах. Вот почему он устанавливается в качестве вечной структуры, как позитивно, так и как спекулятивный субъект, что позволяет ему превращать все движения отрицания в его собственное утверждение.

Коммунистическая революция уже не может действовать на прежней почве, на почве, полностью занятой и развиваемой капиталом, т.е. на территории роста производительных сил. Речь идёт о новом Gemeinwesen, которое стало бы человеческим бытием. Отсюда, очевидная необходимость для самого радикального разрыва с любой деятельностью или поведением, обладающим связью с прежними революциями, особенно с русской революцией. Кроме того, здесь мы видим, где два разных исследования Маркса пересекаются в одном утверждении, хотя они осуществлялись в разные периоды его жизни.

Маркс так характеризовал общины (в первую очередь в славянском регионе) в Формах предшествующих капиталистическому производству:

«…маленькие общины (Gemeinden) независимо ведут свою жизнь друг с другом, индивид и его семья независимо работают на своём участке» [39], и это отличает их от азиатского способа производства, при котором над самодостаточными общинами, как в предыдущем случае, доминирует, надо подчеркнуть это, всеобъемлющее единство, как реальный землевладелец. Маленькие общины являются лишь держателями.

Маркс даёт некоторые пояснения в черновиках своего письма к Засулич:

«Все остальные общины зависят от кровных связей между их членами, В неё не вступают, если не являются естественными родственниками или приёмышами. Они обладают структурой генеалогического древа. ‘Сельскохозяйственная община’ была первой социальной группировкой свободных людей, не организованная кровными связями». [40]

Ещё одной её характеристикой является дуализм. Там присутствует коллективный элемент и индивидуальный элемент, так что индивидуальность может развиваться (индивид может обретать самостоятельность).

«Понятно, что дуализм, присущий противоречию сельскохозяйственной коммуны может придавать ей жизненную энергию. Коммунальное землевладение и исходящие из него социальные отношения, освобождённые от сильных, но ограниченных связей естественного родства, гарантировали ей устойчивое положение, в то время как дом и двор, являющиеся исключительной сферой индивидуальной семьи, фрагментированной культивации и частного владения урожаями, даёт преимущество индивидуальности, несравнимое с системой более примитивных общин». [41]

Теперь мы видим, что для Маркса, перемена к коммунизму могла быть реализована, только если человек был освобождён как в общности, так и в индивидуальности. Сведение коммунизма к обществу, в котором освобождено общество, а индивид живёт только в нём, т.е. не освобождается, происходит из видения казарменного коммунизма, о котором писал Энгельс в своей полемике с Ткачёвым. С другой стороны, Чернышевский хотел спасти общину, потому что через неё можно было достичь этих двух тесно связанных освобождений. Маркс нашёл решение для вопроса, который он ставил в 1858-м, в Чернышевском и русских народниках.

Дуализм сделал возможными два вида эволюции, надо подчеркнуть, что разложение общины не было фатальной предопределённостью:

«Этот врождённый дуализм делает возможной альтернативу: или элемент собственности будет преобладать над коллективным, или последний будет преобладать над первым. Всё зависит от исторического окружения».

В любом случае:

«Русская революция нужна, чтобы спасти русскую общину».

Вопрос о славянском государстве не был проанализирован ни в этом тексте, ни в Формах, предшествовавших капиталистическому производству. Однако Маркс указывал на отношения между Gemeinwesen и государством в последней. Во вторичной формации, с частной собственностью, присутствует разделение между государственной и общинной собственностью, и именно государство становится представителем Gemeinwesen. Так в Афинах была рождена политика, чьей сущностью было представительство. Но государство могло равным образом зародиться и без классов, например, у инков, как это показывал Маркс. В этом случае складывалась иерархическая община. Государство, плод преобразования Gemeinwesen, обладало фундаментальной ролью в защите последнего, гарантируя ему продолжительность на всех уровнях. Существовало биологическое разделение труда: государство играло роль социального мозга. Общество, ставшее результатом подобной организации было больше животного, чем человеческого типа, это было общество, в котором вид стал деспотом и уничтожил все человеческие индивидуальные частицы. В этом человеку не удалось полностью порвать связь с природой и создать разрыв в непрерывности: он был поглощён ей.

Не таким был случай в России, хотя государство здесь властвовало над мелкими общинами, чему помогала их изоляция, из-за которой они были уязвимыми. С другой стороны:

«Федерация северных русских республик показывает, что эта изоляция, виной которой была огромная протяжённость земель, была в большой мере усилена политической судьбой России, страдавшей от монгольского нашествия».

Маркс долго настаивал на этом вопросе (он также упоминал разрушение Новгорода москвичами в Тайной дипломатической истории восемнадцатого века, сборнике статей о России и поддерживавшей её английской дипломатии). Государство в России в первую очередь оправдывало себя ролью защиты против других общин и, позже, против других государств: защитником был царь. Огромное значение военного вопроса в судьбе России было прямо связано с её социальной структурой: для того, чтобы поддерживать своё существование, государство требовало, чтобы аграрные общины не росли. Отсюда деспотизм над обществом: государство оправдывало своё существование территориальной экспансией, эта русская экспансия была постоянной на протяжении шестнадцатого века, с тех пор Россия продолжала расти, и этот дух экспансии не уменьшался вплоть до нашего времени. Характер защитника также создал огромную инерцию в крестьянских массах и некоторые народники отмечали, что крупные крестьянские восстания могли происходить только через узурпацию (нечто вроде оправдания), что также заставляло их вести себя как узурпаторов.

В любом случае определяющим фактором было внешнее происхождение государства, и то, что внешние условия явно способствовали его прививанию к социальному телу. Отсюда замечание Маркса:

«То, что угрожает русской общине – это не историческая необходимость и не теория. Это угнетение государства и эксплуатация капиталистических торговцев, приобретающих власть от государства за счёт крестьян».

Это, повторим, отлично понимали народники. Но перед тем как затронуть отношение государства к общине, выведем некоторые предыдущие обстоятельства. Для того чтобы спасти общину и избежать мерзостей КСП в России, требовалась революция. Ясно, что в стране населённой в основном крестьянами, они должны были сыграть великую революционную роль. Поэтому нельзя использовать тексты Маркса о французских крестьянах для того, чтобы понять русский феномен. Это не означает, что русские крестьяне были реальным классом, сравнимым с пролетариатом. Их единство было основано на том факте, что они сохраняли свою прошлую форму, необходимую для будущего развития, для возрождения общечеловеческой коммуны. Они сильно отличались, в этом смысле, от пролетариев, как носителей будущего, порвавших с прошлым, которое было фактически экспроприировано у них. Таков был случай революции с внеклассовыми измерениями в России. Классистские характеристики были применимы к ней из-за международного контекста, когда стало ясно, что после 1880-го, русская революция могла победить только, если бы её поддержала пролетарская революция на Западе. Но Маркс не отрицал чётко и прямо возможности, что Россия сама могла совершить революцию, используя технические достижения Запада. Это ещё одна существенная характеристика черновиков письма к Засулич:

«(…) одновременное существование (капиталистического) производства на Западе позволяет России интегрировать все позитивные приобретения, выработанные капиталистической системой, в коммуне не проходя через Молох капитализма».

Это была перспектива Чернышевского.

С другой стороны, в случае общей победы революции в России и на Западе, можно было бы говорить о диктатуре пролетариата. Но хорошо ли этот термин был бы приспособлен к реальной России, особенно если революция должна была победить только там, и запаздывала бы на Западе? Можно ли было бы говорить о диктатуре пролетариата во время этой задержки? Эти вопросы также зависели от исторических обстоятельств (формула Ленина; демократическая диктатура пролетариата и крестьянства вполне совпадала с формулами Маркса и народников). Но эти вопросы не были полностью изучены в отношении аграрной коммуны и не обладали значением для марксистов конца девятнадцатого века.

В отношении государства (государство сильнее, чем общество, как говорил Виттфогель), народники понимали его особенности, как это показывают цитаты Плеханова в Наших различиях:

«(Государство) не воплощает интересов какого-либо сословия (…) В нашей стране (…) напротив, наша социальная форма обязана своим существованием государству, висящему, так сказать, в воздухе, государству, которое не имеет ничего общего с существующим социальным порядком, чьи корни находятся в прошлом, а не в настоящем». [41]

Это из Ткачёва, который, даже не будучи народником – его считали якобинцем, так же как они ценил общину [42]. Но народники отмечали, что власть государства не просто висела в воздухе, потому что, помимо прочего, она покоилась на культе царя, глубоко укоренённого в крестьянстве. Ткачёв был прав в другом. Крепостное право было введено царём, и наёмный труд был введён им же. Милюков был также неправ, когда отмечал, что если классы порождают государство на Западе, в России государство производит классы. Отсюда постоянная озабоченность народников: уничтожение государства. Вот почему они всегда хотели уничтожить царя:

«Действительно ответственный человек – это царь; русская история показывает это. Именно цари веками тщательно выстраивали организацию государства и армии; именно они раздавали землю дворянам. Подумайте об этом, братья, и вы увидите, что царь – это первый из дворян». (Каракозов) [43]

Здесь они согласны и с Марксом и с анархистами. Довольно любопытно, что объяснение Бордиги совпадает с аналитической схемой народников, когда он отмечает, что в СССР доминировал не местный, а международный класс; что советское государство было лишь деспотической организацией у него на службе.

Значимость государства объясняет также две фундаментальные черты русских революционеров: их яростную волю к уничтожению государства и мобилизации крестьян, и особенный фатализм, который вёл их к сотрудничеству с властями после периода экзальтации. Фатализм и волюнтаризм часто взаимосвязаны, к тому же это происходило при режиме царского деспотизма.

Энгельс не полностью поддерживал позиции Маркса, в частности, о скачке через КСП, и был уверен к концу своей жизни, что меновая стоимость развилась также и в России, и что страна была обречена на капитализм. Так он открыл дверь Плеханову и Ленину.

Следует отметить, что в десятилетие 1890-1900, когда умер Энгельс, а Ленин написал свои первые работы, сложилась особенная ситуация. Аграрная община была фрагментирована, но КСП ещё не установился полностью. Это создало проблемы для народников, которых сменили марксисты, заявлявшие, что скачок через КСП был невозможен (Плеханов). Именно у него появилась первостепенная роль пролетариата в русской революции в следующем тезисе:

«В заключение, я повторяю – и я настаиваю на этом важном пункте; революционное движение в России одержит победу только как движение рабочего класса или оно никогда не одержит победу!» [44]

Позиция Плеханова по этому вопросу определила развитие русского марксизма, Ленин посвятил всю свою деятельность в молодости борьбе против народников. В целом он утверждал, что к Марксу нельзя обращаться в связи с развитием России, потому что он не изучал эту тему глубоко. Он цитировал письмо Маркса к Михайловскому:

«Итак, Маркс сказал, что у г-на Михайловского не было права считать его оппонентом идеи об особой линии развития России, потому что он уважал тех, кто придерживался этой идеи; но г-н Кривенко переиначивает это так, словно Маркс «принял» эту особую линию развития. Это полнейшее искажение. Вышеуказанное утверждение Маркса ясно показывает, что он избегал этого вопроса как такового (…) Маркс, в этом самом «письме», дал прямой ответ на вопрос о том, как его теорию можно применить к России. Этот ответ совершенно ясно показывает, что Маркс избегал отвечать на этот вопрос как таковой, избегал рассмотрения данных о России, которые одни могли разрешить вопрос». [45]

Нет ничего более неверного. Маркс очень внимательно изучал русскую социальную эволюцию, он даже учил русский для этого. Более того, это изучение должно было стать фундаментальным (так же, как и изучение аграрной культуры США) для того чтобы объяснить, как произошёл переход от земельной собственности к капиталу. По США он изучал теорию Уэйкфилда в Капитале, объясняя её значимость в Grundrisse. По России он изучал обширный материал, но всё, что он сделал, осталось неопубликованным.

Ленин показал свою теоретическую твердолобость, которую можно также назвать его однолинейностью, уже в борьбе против народников. Он отказывался принимать во внимание особенности уникального развития России в корректной, полной и конкретной манере. Позже он даже отрицал в споре с т.н. левыми коммунистами, например, с Гёртером, что на Западе была особая эволюция и тот факт, что российскую схему нельзя переносить, что тактика и стратегия там должны были быть иными.

Так, возвращаясь к полемике с народниками, Ленин отстаивал лишь вторую возможность эволюции, обозначенную Марксом:

«(…) и Маркс говорит, что ‘если’ бы у неё была такая тенденция, ей бы пришлось преобразовать добрую часть своих крестьян в пролетариев». [46]

Это становится уверенностью в Развитии капитализма в России, усиливая предыдущий вывод разрешение:

» (…) – тогда русский РАБОЧИЙ, восставая во главе всех демократических элементов, свергнет абсолютизм и поведёт РУССКИЙ ПРОЛЕТАРИАТ (бок о бок с пролетариатом ВСЕХ СТРАН) прямой дорогой открытой политической борьбы к ПОБЕДОНОСНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ». [47]

Тем не менее, крестьянские бунты 1902-го, формирование партии эсеров (компромисс между народничеством и марксизмом, отмечающий собой отлив народнического движения, защищающего общину [48]), сильно повлияли на эволюцию Ленина. Отсюда он уже открыто утверждал необходимость Революционно-демократической диктатуры пролетариата и крестьянства (статья, написанная в марте 1905 [49]). Он уточнил, поддержал и основал эту концепцию в Двух тактиках социал-демократии в демократической революции (1905) и особенно в Аграрной программе социал-демократии в первой русской революции 1905-7. Здесь происходит разрыв в позиции Ленина с его ранними работами (Бордига не придавал большого значения этому частному моменту и обходил его стороной; с одной стороны он не был заинтересован в Развитии капитализма в России, с другой он особенно концентрировал своё внимание на последовательности между Двумя тактиками… и Апрельскими тезисами, что было правильно, но недостаточно). Ленин признал, что переоценил степень развития капитализма в сельском хозяйстве [50], но, в то же время, перед Россией всё ещё оставалась одна дорога: дорога к буржуазному развитию [51]. Однако, для него не нужна была аграрная революция:

«Только крестьянская революция может быстро преобразовать деревянную Россию в железную Россию». [52]

Ленин признавал за крестьянами их собственную революционную роль и не считал их просто массой для манипуляций. Отсюда лозунг о революционной диктатуре пролетариата и крестьянства принял новое направление: утверждение двух основных классов для революционной России. Отталкиваясь от этого факта, Ленин, посвятивший большое количество работ аграрному вопросу, тщательно отслеживал формирование социальных отношений в сельском хозяйстве и, таким образом, реально вернулся к Марксу (этот вопрос был определяющим для России, как национальный вопрос для Германии). Так произошёл разрыв в оценке роли крестьянства после революции 1905-го. С тех пор оно сильно поляризовалось, со всех сторон, в отношении вопроса организации. Идеологические дебаты происходили по отношению к этому вопросу, который был лишь следствием принятия позиций по фундаментальным идеям революции. Так, после 1905-го, легальные марксисты явно соскользнули в клику тех, кто не только мечтал о капитализме, как сказал Маркс, но и посвящали всю свою деятельность буржуазной революции западного типа. С другой стороны, Ленин понимал (возможно, полностью) значимость крестьянского феномена в России, в то время как Троцкий рассматривал крестьян, как войска для революции и не понимал (или понял лишь в 1917-м, как говорил Бордига), что речь шла о том, чтобы совершить в русской революции буржуазную революцию в пролетарской манере, даже если пролетариат стал лидирующей силой (это было теоретически верно с момента, когда возможность скачка через КСП казалась уничтоженной).

«У нас одна задача: собрать пролетариат для социалистической революции, поддерживать любую борьбу против старого порядка самым решительным образом, бороться за лучшие условия для пролетариата в развивающемся буржуазном обществе». [53]

С момента признания распада общины и даже его необходимости (как хотел Ленин), был поднят вопрос о том, как должны развиваться производительные силы: как будет развиваться капитал на этой необъятной территории. Вопрос стоял не о том, как перескочить капитализм, но как развить его. Второй том Капитала должен был стать ориентиром, и полемика шла о том, мог ли в России быть образован внутренний рынок и не придётся ли капиталу обращаться к внешним рынкам для реализации прибавочной стоимости. Струве, Турган-Барановский, Ленин, а также Роза Люксембург, среди прочих, приняли участие в этой полемике. Маркса толковали в буквальной и непосредственной манере. Часть 3, второго тома Капитала, не должна была показывать, что капитализм мог развиваться всегда или что он должен был делать это в соответствии со схемами простого и расширенного воспроизводства. (Она не показывала и обратного). Маркс изучал условия воспроизводства капитала и возможности кризиса и показывал трудности, с которыми встречается капитал в осуществлении своего процесса: например неравновесие между двумя секторами, перепроизводство постоянного капитала, сверхбыстрое сужение или экспансию в периоде оборота. Он также изучал фундаментальные условия для преодоления этих трудностей: создание кредитной системы. II том является демонстрацией необходимости этого создания (которую Хильфердинг осознавал в Финансовом капитале, но не знал как выводить её последствия). Маркс изучал возможности развития капитала, но только в III томе он подошёл к конкретным, т.е. действующим формам. Здесь он также подошёл к порогу разрешения проблемы способа, которым капитал может поглощать свои противоречия и фигурировать в качестве вечности: фиктивного капитала. Он мог развиться только при обобщении кредитного капитала во всех его формах.

Это изучение воспроизводства капитала также указывает, на какой точке развитие русской социал-демократии было связано с развитием западной: на какой точке русские дали новый импульс теоретическим дебатам во Втором Интернационале, хотя их позиция и утратила глубину в сравнении с народниками, с которыми Маркс соглашался, после того, как они оставили перспективу скачка.

Работа Маркса претерпела существенные изменения с тех пор. Её впихнули в рамки теории развития и роста, систематизированной под названием марксизм. Всё архаичное и азиатское должно было быть уничтожено в одной огромной империи (учитывая воздействие революционного потока на периферийные страны, он принял глобальное значение), а капиталистической форме следовало дать возможность процветать. Капитал Маркса служил здесь для объяснений. Теперь позиции народников считались пережитками прошлого, становившимися реакционными с каждым днём. Их непримиримые антидеспотичные и антицаристские позиции скрывались. Так была подготовлена почва для примирения интеллигенции с капиталом, который раньше было принято считать преисподней. Троцкий писал в статье, посвящённой 25-летию Neue Zeit (1908) что марксистская доктрина послужила делу примирения русской интеллигенции с капиталистическим развитием. Вот почему Грамши, который видел лишь часть феномена: его пришествие, и который возможно не знал позиций Маркса по России, написал в 1917-м, что русская революция одержала триумф вопреки Капиталу. Он был неправ, но он сказал правду.

Марксизм, как теория роста, созданная легальным марксизмом (и, в какой-то мере, легальным народничеством), принятая тогда меньшевиками, был принят также и большевиками. Он получил сильное развитие в полемике между Бухариным и Преображенским о социалистическом накоплении, потом укрепил свои доминирующий позиции после дебатов об экономическом росте в таких странах как Китай, Индия, Куба и Алжир после их революций или обретения независимости, в такой степени, что добился господства на фабриках и в университетах. Фактически, достаточно обратиться к утверждениям Троцкого, например, в Преданной революции [54], но также присущим Ленину: социализм позволит производству расти и покажет своё превосходство над капитализмом здесь, доходившим вплоть до того, что рост производительных сил и является социализмом: сталинизм, хрущевизм, троцкизм. Так, можно видеть, что теория о коммунизме, соревнующемся с капитализмом, которая присутствовала у Ленина как почка, расцвела у Троцкого. Тменно ирония соревнования позволила Ростову вывести теорию роста, теологию развития, когда он хотел написать анти-манифест (The Stages of Economic Growth). Комическое совпадение!

Эта теория роста, исторический материализм, не была исключительно русским продуктом. В Италии её защищал Антонио Лабриола в Материалистической концепции истории. Он постулировал первичное значение экономических фактов, материальных фактов вообще, научное видение, объединённое с прославлением пролетариата и экзальтацией его диктатуры. В целом, в начале века лучше всего была выражена идеология пролетариата, который должен был стать правящим классом. Пролетариат должен был управлять мировым экономическим процессом, но через экономические организации. Сорель замечательно объяснил это в Материале к теории пролетариата, и особенно в Упадке античного мира:

«Пролетариат не желает вновь идти под любое ярмо, он презирает сухие теории буржуазной революционной логики, он выстраивает свой собственный организм и восстаёт против старой классовой организации. Именно потому, что он один создал всё, своим трудом, он может попытаться рассеять силы государства, передав профсоюзам всю общественную администрацию». [55]

«Социализм возвращается к античной мысли; но воин города стал рабочим крупной промышленности, оружие сменилось станками. Социализм – это философия производителей: таково учение Евангелия для нищих». [56]

Сегодня прославляют не экономические организации, а производственный аппарат. Самые современные социалисты – это самые рациональные в выражении интеграции рабочего класса, интериоризации господства капитала, как это показывает Серж Мале в своей статье Исчезнет ли рабочий класс? [57]

«Если под ‘революционным’ сознанием, в классическом смысле слова, подразумевать волю к захвату политической власти любыми средствами и любой ценой, чтобы лишь позже организовать общество в новой манере, неоспоримым фактом является то, что новый рабочий класс более не является революционным. Он не является революционным в данных условиях, потому что ставит предварительное условие для преобразования существующих структур. Этого не следует делать ценой разрушения производственного аппарата, или даже его серьёзного уменьшения – ‘Машина слишком дорога, чтобы разбивать её’».

Каутский думал то же самое в 1919-м: не надо играть с деньгами! Теперь, после мая 1968-го, чем является революция для многих? В своём предисловии к Сорелю, Берт переплюнул его, заключив:

«Город может быть перестроен на основе труда, играющего роль, которую в героическом городе прошлого играла война. Герой античности, средневековые святые и современный гражданин должны быть преодолены в социальном работнике».

Сорель даже предложил этику, почерпнутую им у Маркса:

«Я уже говорил, что для того, чтобы критически анализировать наше сознание, мы должны восстановить статус машин. К. Маркс, который так хорошо понимал значение промышленного оборудования, не мог не искать основной принцип этики в человеческом феномене, развившемся вокруг машины». [58]

Мы очень далеки от выраженного Марксом требования упразднения пролетариата! Революционное движение в начале века стремилось к превращению развивавшегося пролетариата в правящий класс на основе экономических организаций, что в то же время подразумевает невозможность диктатуры пролетариата как длительного пост-революционного периода.

Карл Корш, в Марксизме и философии, задавал вопрос, не был ли марксизм, как продукт революции неадекватным для контрреволюционного периода и критиковал Каутского, заявлявшего, что тексты вроде Обращения 1864 и Введения к Классовой борьбе во Франции (1895) позволяли «расширить» его до «теории, ценной не только для революционных, но также для нереволюционных периодов». [59]. В противовес ему он утверждал:

» ‘Марксизм’, формально принятый рабочим движением, был с самого начала не истинной теорией, в том смысле, что он стал ‘лишь общим движением реального исторического движения’ « (Маркс),
и:
«…что последующий практический прогресс пролетариата тащился позади своей собственной теории…» [60]

Это ‘несходство’ очень ясно проявилось в СПГ. Эти замечания очень интересны в отношении России. С конца последнего века, вслед за поражением Земли и Воли и Народной воли и снижения количества крестьянских бунтов, при определённом росте рабочего движения, старая перспектива скачка через КСП казалась абсолютно невозможной. Как мог действовать пролетариат, как он мог присоединиться к революционному движению в России и Европе? Здесь мы должны добавить концепцию представительства к анализу Корша и сказать, что, благодаря Марксу, пролетариат мог конкретно представлять себя в общем производственному процессе. В марксизме он обрёл самовосхваление и оправдание для своих посреднических действий. Иными словами, теория, выражающая движение рабочего класса во время его атаки на капитал превратилась в идеологию. Работа Маркса стала марксизмом после уничтожения народнических течений. Это также полностью касается Запада. Контрреволюционный период и развитие КСП (при отсутствии катастрофического кризиса) ставит под вопрос ценность действий пролетариата и его интегрированность в КСП. Как пролетариат может представлять своё развитие внутри общества и одновременно (в начале, до своего вхождения в общество) продолжать бороться за свою конечную цель? На деле, пролетариат быстро растворился в посредническом движении, которое должно было помочь ему прийти к коммунизму: в развитии производительных сил, а, следовательно, капитала. Комментарий Плеханова в его К вопросу о развитии монистического взгляда на историю весьма ясно объясняет одновременные преобразования в России и на Западе и их взаимодействие:

«Здесь мне на ум приходит деятельность социал-демократов. Они сделали вклад в прогресс капитализма, подавляющего устаревшие производительные формы, такие как сельское хозяйство. Бебель очень хорошо резюмировал отношение западной социал-демократии к капитализму на съезде в Бреслау в 1895 г. ‘Я всегда задаюсь вопросом, в отношении любых мер, не вредят ли они прогрессу капитализма. Если да, то я против них’ «. [61]

Коммунизм как движение и теория требовал уничтожения пролетариата. Теперь, в контрреволюционный период, пролетариат пришёл к численному и организационному росту и смог сопротивляться. Однако это не обязательно было дурным знаком и могло, на определённый период, позволить ожидать и даже ускорять движение возвращения к революции, до такой степени, что окончательная цель максимальной программы не была уже скрытой. Но это явно стало основой начала оправдания вхождения пролетариата в капиталистическое общество. Это было возможно только во время формального господства капитала над обществом, в то время как пролетариат был всё ещё поглощён производительным процессом, он всё ещё имел отдушину в свободном времени после работы.

Теория – это движение. От движения отделяется идеология, которая становится самостоятельной и обладает собственным движением в сфере представительства. Вслед за своим отделением от бытия (пролетариат), она становится вещью (овеществление теории), которую можно передавать. Импорт марксизма в пролетариат стал ответом Ленине в Что делать?

Ещё одним компонентом идеологизирования является приятие науки, позитивизм и импорт классического буржуазного материализма, который оказал значительное влияние на Ленина, как это показал Корш. Но Запад также не обошла эта болезнь, и произошло взаимное заражение. Каутский в Этике и материалистической концепции истории (1906) превратил марксизм в социал-дарвинизм. Также критика Ленина, например, Паннекуком, развивала явно неопозитивистскую, а не коммунистическую позицию, последовательно сочетающуюся с Марксом. Следует отметить важную роль, которую Маркс придавал науке, как идеологии, а не как производительной силе. Позитивизм особенно очевиден в т.н. развивающихся странах. Бразилия была буквально одержима им в начале века. Культ науки и прогресса смог заменить собой старые религиозные концепции, которые были настоящим тормозом для развития капитализма.

Культ науки, с сопутствующей ему иллюзией, что над ней и над техникой можно доминировать (ср. то, что Ленин написал о тейлоризме, и то, что Бордига, защищая Ленина, позволил правящей идеологии поглотить себя), в конечном итоге кульминировался в культе рациональности, претендуя на дисциплинирование производительных сил и господстве над природой – все корреляты идеологии роста. Одно из первых проявлений науки манипулирования людьми произошло в России в то же время: теория Павлова об условных или приобретённых рефлексах (Она не случайно появилась именно в СССР). Эта наука сильно разрослась, как это показывает Солженицын в Круге первом, через различные психиатрические места заключения, постоянно использовавшие её. Ещё один аспект утопии капитала, описанный Замятиным в 1920-м, имел тенденцию к реализации в СССР: обусловливание людей, для того чтобы удалить из них воображение. Это становится организующей людей собственностью капитала. Следует отметить, что Мы стала точкой отсчёта научной фантастики этого типа, описывающей рациональный деспотизм обществ, реализующих утопию капитала. Почти тридцать лет спустя, 1984 Оруэлла, рождённый вслед за социальным поражением, эхом отобразил это будущее несчастье.

Огромное развитие позитивизма и материализма, как составляющих частей капитализма, привело к оживлению религии. В России всегда были религиозные секты, противостоявшие автократической власти. Народники объединялись с раскольниками несколько раз для того, чтобы усилить свою борьбу против царизма. В настоящий момент религия является проявлением человеческого противостояния против капитала, потому что Бог является продуктом человека. Благодаря ему человек всё ещё может спасти своё бытие от зловещей хватки капитала. Религия в России и Народных Демократиях сохранила свою старую роль в борьбе против привитого капитала. То же самое касается Латинской Америки, в то время как в Европе и США значением обладает именно второй аспект. Бог, который хочет всё большего и большего обладает лицом Фейербаха.

И всё же этого недостаточно для суждения о социальных преобразованиях в России начала века. Для того чтобы обозначить мутацию, реальную или нет, мы должны вернуться к периодизации КСП, как мы это уже делали. Маркс различал формальное господство (или формальное подчинение труда капиталу) и реальное господство (или реальное подчинение труда капиталу) в непосредственном производительном процессе в Капитале т. I [62] и особенно в Результатах непосредственного процесса производства. Огромное различие между ними заключается в том факте, что в первом происходит производство абсолютной прибавочной стоимости, в то время как во втором происходит производство относительной прибавочной стоимости. Производство последней требует капитала для того, чтобы модифицировать старый рабочий процесс; вместо простого господства над ним, капитал должен заставлять его действовать в соответствии со своей собственной рациональностью. Рабочий процесс преображается в рабочий процесс капитала, в процесс капиталистического производства.

Это важно в отношении допотопных форм капитала, таких как капитал торговцев или ростовщиков. Маркс говорит о последнем:

«Но он не вмешивается в сам процесс производства, осуществляющийся в традиционной манере, как он это делал всегда».

Капитал не может стать самостоятельным. Он всегда находится на милости у политической власти или человеческого бунта. Маркс добавляет:

«Частично он процветает на увядании этого процесса производства, частично он является средством заставить его увядать, заставить его восполнить растительное существование в самых неблагоприятных условиях. Но здесь мы ещё не достигаем стадии формального подчинения труда капиталу». [63]

Точно также, даже если труд подчинён капиталу в некоторых областях, его господство можно поставить под вопрос, В любом случае, в России кулак чаще всего фигурировал (его так описывали) как ростовщие, а не как капиталистический фермер. Кулак жил внутри общины и эксплуатировал её беднейшие элементы для своей выгоды. Он использовал деньги, но это был ещё не капитал, это была в лучшем случае третья форма денег, деньги как деньги, форма перехода к капиталу. Энгельс указывл на социальную форму кулака в своём письме к Даниэльсону:

«…кулаки также, насколько я знаю, в целом предпочитают сохранять крестьян в своих лапах sujet à exploitation (на предмет эксплуатации, прим. пер.), разрушать их раз и навсегда и захватывать их землю. Вот, что поражает меня, русский крестьянин, не будучи востребованным в качестве рабочего для фабрики или города, всё равно еле выживает, проходит через большое количество убийственных процессов…» [64]

Здесь Энгельс оказался пророком. Но Ленин слишком быстро уподобил кулака американскому фермеру, что позволило ему вывести теорию о двух видах эволюции для русского сельского хозяйства: прусском и американском (ср. Аграрная программа социал-демократии). Это капиталистическое толкование применялось также к нэпманам, которых считали настоящими капиталистами. Эти аналитические ошибки висели тяжёлым весом на развитии русской революции и советского крестьянства: насилие и сельский террор. Знаменитая борьба с кулаком была попыткой ввести капиталистическое развитие силой, удалив препятствие ростовщичества (ср. Капитал т. III). Но это привело, как это видно из работы Бордиги, к реконструкции мира: мира, каким он был до революции, в которой он растворился.

Иными словами, озабоченность Маркса и многих народников возможностью реального развития капитала в России была полностью оправдана. Аграрная структура в сочетании со специфическими географическими условиями стала препятствием для капитала.

Даже в том случае, когда капитал доминирует над производительным процессом (надо отметить, что в 1917-м многие петроградские рабочие поддерживали важные связи с деревней и что значит т.о. что они не были полностью пролетаризированы), его существование не гарантировано на социальном уровне. Его развитие уже обусловлено преобразованием старого процесса обращения капитала, объединявшего его с непосредственным производительным процессом, формируя глобальный производительный процесс капитала. Вот почему мы расширили концепции Маркса и подняли вопрос о формальном и реальном господстве капитала над обществом. Реальное господство достигается, когда преобразуются социальные предпосылки, когда их вводит сам капитал. Это происходит, когда капитал становится материальной общностью и завершает процесс антропоморфоза, навязывая себя в качестве фиктивной общности. Это не подразумевает, что осуществляется тотальное и абсолютное господство над людьми, означающее конец любой возможности бороться для людей.

Вот почему нам представляется совершенно неверным, когда говорят, что в России до 1917-го доминировал капиталистический способ производства. Когда говорят это, тогда надо также утверждать, что революция должна была быть коммунистической, потому что она реализовала бы коммунизм напрямую. Так победа большевиков полностью необъяснима для тех, кто защищает тезис о буржуазной революции, осуществлённой в пролетарской манере (избыточный рост, зависящий от Запада).

Ответ лежит в простом и чистом замазывании действий большевиков и крестьянской проблемы. Иногда говорят, что КСП был в начале и в конце. Революции не было, вместо неё произошёл переворот, поддержанный в числе прочих большевиками. Их управленческие взгляды позволяли им поддерживать КСП. Однако логике здесь не отдаётся должное, потому что тогда следовало бы объявить большевиков реакционерами с самого начала и заявить, что революционное движение могло, и должно было быть. Но, нелогичным образом, некоторые признают, что демократические задачи были реализованы, когда КСП уже господствовал!

Если считать, что русская революция была буржуазной (и всегда считать КСП доминирующим), надо немедленно пояснять, что именно политическая революция позволила России обрести государственный эквивалент в современной экономической структуре. Это единственный способ избежать противоречия:

«Политическая душа революции, с другой стороны, состоит в тенденции классов, не обладающих политическим влиянием упразднять их изолированность от государства и власти. Она обладает государственной точкой зрения на абстрактное целое, существующее только через отделённость от реальной жизни и немыслимое без организованного противоречия между универсальной идеей о человеке и универсальным существованием человека. Отсюда, также, революция с политической душой, в соответствии с ограниченной и дихотомической природой этой души, организует правящий слой в обществе за счёт самого общества» [65]

Утверждение о необходимости революции, которая была бы только политической, позволило Троцкому сохранять свою теорию о перманентной революции. Поскольку если в России оставалось нечто революционное и социалистическое, оставалось лишь завершить работу: отсюда перманентность революции. Но поддержка политической революции в СССР является поддержкой перманентности доминирующей сферы за счёт общества. Это вполне сочетается с блужданиями Троцкого, потому что подразумевает понимание общества на пути к коммунизму как буржуазного общества.

Фактически существовало формальное господство производительного процесса на уровне всего общества. Капитал ни в коем случае не упразднил старые предпосылки, в первую очередь, в сельском хозяйстве. Теперь мы можем говорить, что капитал не достиг реального господства в России, потому что ему пришлось добиваться господства в сельском хозяйстве, что подтверждает прогноз Маркса, что России неизбежно пришлось бы перейти от экспорта к импорту зерна после реформы 1861-го и что ей пришлось бы пройти через периодические кризисы [66]. Ясно, что давление американской конкуренции (латиноамериканские страны, но особенно США) сыграло свою роль в замораживании российского сельского хозяйства [67].

Точно так же, когда Бордига определял Россию, как государство колхозных крестьян и мирового капитала, это объясняло продолжительную хрупкость КСП в СССР. Можно сказать, что колхозники сыграли роль ростовщиков в другой форме!

Это не исчерпывает нашего анализа судьбы российской общины. Была ли она или не была живой после 1917-го? Это сильно влияет на нашу оценку позиций большевиков. Сделаем небольшой крюк в нашем ответе, чтобы напомнить, что во всех революционных процессах присутствует два важных феномена, противоположных друг другу в определённой мере: феномен избыточного роста, к которому мы вернёмся, и повторное проявление противоречий, потрясений и конфликтов, забытых оттого, что их считали разрешёнными. Как показал Маркс, развитие меновой стоимости не разрешает, а интегрирует противоречия. Капитал продолжает функционировать схожим образом. Так, вслед за кризисом, нарушением равновесия или разрушением правящей системы, все противоречия могут возвращаться, просто в интегрированной манере. Вполне возможно, что старые человеческие типы поведения вернутся, особенно там, где приручение капитала не приобрело исторического измерения. Это означает, что даже если статистика показывает исчезновение общины в 1917-м, это не уменьшает проблему её оживления из-за самого революционного взрыва.

Ленин частично понимал это в 1918-м и 1919-м (ср. Восьмой съезд российской коммунистической партии). Он настаивал на возвращении старых форм. Однако он анализировал феномен лишь с точки зрения развития капитала, а не общины (притом, что это не взаимоисключающие понятия). Разве не могла последняя ожить, когда огромный царский аппарат (который препятствовал всему развитию общин) был покалечен из-за ликвидации царя, а затем полностью разрушен началом борьбы на селе? Русские утратили свою старую общность после 1861-го, это было подтверждено многими писателями, но она не сменилась стабильной формой организации, и капитал развился лишь формально в некоторых регионах.

То, что эти общины могли ожить наиболее интересно для понимания того, как русская революция могла продолжиться и вынесения полного суждения о ней. Центральная царская власть была привита мелким общинам, как мы это видели. Когда она исчезла, общность мирового пролетариата (диктатура пролетариата) смогла бы помочь коммунизму наступить гармоничным, т.е. ненасильственным путём, по сравнению с нынешними пытками в СССР. Оживление общин – это не просто гипотеза. Энгельс писал следующее о Польше:

«В Польше, в частности, в Гродненской губернии, где аристократия была большей частью уничтожена в бунтах 1865-го, крестьяне теперь часто покупают или снимают в аренду земли у аристократов и обрабатывают их, не разделяя на части, за свой коллективный счёт. Причём у этих крестьян не было векового коммунального земледелия, это не великороссы, а поляки, литовцы и белорусы». [68]

В общем, можно сказать, что поскольку капиталу не удаётся преобразовать человека и породить новый вид, существуют человеческие инварианты, которые очевидно скрыты, особенно по мере того, как господство капитала становится старше. Более того, эти инварианты подвержены географическим влияниям, так, существует инвариантная тенденция возвращения к общине, которая сильнее и жизнеспособнее в зонах, в которых преобладающие условия затрудняют автономизацию индивида. Вот почему мужчины и женщины могут предпринять реконкисту и сотворение своих жизней на мировом уровне с того момента как материальная и фиктивная общность будут уничтожены. Тенденция к формированию общечеловеческой коммуны наверняка будет очень сильной в СССР именно из-за того, что мы сказали об истории этой страны.

Стойкость и даже оживление аграрной общины в России отмечалось специалистом по славянским вопросам, П. Паскалем:

«Коммуна не умерла после революции». [69]

Он пишет, что она всё ещё была живой в 1966-м.

Ясно, что нельзя делать основательные выводы из нескольких замечаний автора в его книге. Однако существуют прямые и косвенные свидетельства, доказывающие факт оживления коммуны. Волин приводит их в Неизвестной революции, но это просто аллюзии, на основе которых нельзя ничего выстроить.

Свидетельство Троцкого особенно интересно из-за его чисто марксистской позиции. Он пишет в Истории русской революции:

«В то же время начинается движение общинных крестьян против индивидуальных помещиков – то есть, против сильных крестьян, которые отделились и заняли индивидуальные участки на основе Столыпинского закона от 9 ноября, 1906 г.». [70]

Это ясно выражает желание крестьян восстановить общину, о котором Троцкий ничего не говорит: он удивлён тем, что бедные крестьяне искали кулаков, чтобы те шли вместе с ними грабить поместья дворян. Кулаки всё ещё были частью коммуны. Её власть впечатляла его.

«В Курской губернии началось преследование индивидуальных поселенцев, которые отказывались вернуться в общину. В час своей крупной земельной революции крестьянство, её ‘Чёрная дивизия’, хотело действовать как единое целое. Внутренние разделения могли оказаться препятствием: община должна выступать как один. Борьба за землю помещиков сопровождалась актами насилия против отдельных фермеров – земельных индивидуалистов». [71]

Реформа Столыпина была важной только для того, чтобы КСП внедрился в сельское хозяйство через государственное вмешательство вместо того, чтобы позволять действовать механизмам стихийной экономии. Текст Троцкого показывает волю общины к восстановлению своей тотальности и своего самоопределения в целостности. Объяснение Троцкого абсолютно поверхностно, это попытка оправдать его чисто классовую теорию. Бордига поддержал Ленина в России и революции в марксистской теории, сказав, что аграрная коммуна была полностью уничтожена до 1917-го, но в Экономической и социальной структуре России сегодня он написал:

«Самой смелой реформе Столыпина 1906-го не удалось даже установить режим частных наделов на всей сельскохозяйственной земле (…) Но, считается, что только четверть коллективной формы управления была ликвидирована накануне мировой войны». [72]

Это довольно близко к тому, что написал историк Кармайкл.

Это замечание Бордиги также объясняет, почему Ленин всегда говорил о начале классовой борьбы на селе (тема, поднятая Сталиным в 1923-м), для того, чтобы с одной стороны поднять производительные силы, с другой, уничтожить власть кулаков. Когда Ленин написал:

«Много времени потребуется на то, чтобы разделить крестьянство и заполучить некулацкие элементы» [73] не означало ли это, что община сохранялась, несмотря на то, что статистика не показывала этого? Позже он впервые отметил, что с крестьянами существовал альянс на экономическом уровне в 1921-м [74] . Эволюция Ленина в отношении крестьянства выказывает себя в формуле «демократическая диктатура пролетариата и крестьянства», которая стала «демократической диктатурой пролетариата и бедного крестьянства», затем «диктатурой пролетариата… при поддержке бедного крестьянства или полупролетариев» [75].

Это не решающий фактор, но его достаточно для того, чтобы предпринять новый анализ этого вопроса. Это также следует сделать со знаменитой мерой эсеровской программы, которую они не смогли применить и которую реализовали напрямую крестьяне с согласия и даже с помощью большевиков; земля – крестьянам. Таково было требование крестьян к царю, освободившему их от крепостничества, но наложившего на них выплату выкупов. Крестьяне считали, что земля принадлежит им, как вспоминал Плеханов:

«’Мы принадлежим вам, а земля принадлежит нам’, говорили крестьяне помещикам». [76]

Нельзя с точностью утверждать, что это доказывает мелкобуржуазный характер крестьян: их собственнический инстинкт. Царь ушёл, они вернули себе своё. Понятно, что многое за это время изменилось. Аристократам и буржуазии удалось монополизировать землю, создав множество второстепенных антагонизмов. Но в основном произошло то же, что и с Коммуной:

«Коммуна – захват обществом государственной власти, как собственных жизненных сил, а не сил, контролирующих и подчиняющих его…» [77]

Рабочие вновь ввели республику, отнятую у них Второй Империей. Русские крестьяне вернули себе землю и свою общность, отнятые у них царизмом. Это могло стать началом реформирования общин на более высоком уровне, при условии, что крестьян поддерживало бы новое государство, которое должно было устранить элементы, пагубные для развития общин, как Маркс писал в своих черновиках писем к Засулич. Победа марксизма стала препятствием для реализации этого решения. Государство считалось создателем организационных форм (и действовало как таковой, ср. создание комитетов крестьянской бедноты в 1918-м), а не живительной координационной силой для связей различных общин между собой и с городами. Это стало выражением не органического централизма, а деспотического централизма.

Наконец, вполне возможно, что коммунитарный феномен не проявлялся с одинаковой интенсивностью (документы не проясняют этого обстоятельно), но существовали регионы, где это происходило, без малейшей степени сомнения – на Украине.

Махновщина была бы невозможна без сопротивления крестьян на их коммунальной основе и Троцкий не отрицает данных, приводимых Аршиновым. Троцкий лишь негативно подтверждает основные характеристики, описанные выше в своей полемике (Военные записи). Движение обвиняется в анархизме, и в нем, конечно, участвовали анархисты (только они защищали его и аплодировали ему), но это было лишь частью истины, потому что означало бы забвение того факта, что всё народническое движение, как выражение общины, было анти-государственническим. Но мы видели, что русский марксизм утратил своё народническое измерение в своём желании способствовать развитию капитала. Позиция Маркса в черновике письма к Засулич не была таковой:

«Сегодня от этого препятствия (изолированность общин, благоприятная для прививания деспотизма – изд.) легче всего избавиться. Будет просто необходимо заменить крестьянским собранием, избираемым самими общинами и служащим в качестве административного и экономического органа их интересов, волость, правительственное учреждение». [78]

Именно это пытались реализовать украинцы, как объясняет Аршинов в своей книге Махновское движение.

Ещё один случай, который гораздо труднее анализировать – это Кронштадт и намного менее известное восстание в Тамбовской губернии. Так, заняв позицию по народникам и их непониманию позиций Маркса по России, большевики не могли понять феномен, или интегрировать его. Это особенно чётко проявилось, поскольку марксизм на Западе видел в капитализме прогрессивный элемент и защищал его. В то же время, противостоя капитализму, марксисты могли лишь аплодировать ему, тема была одинаковой: развитие производительных сил. Фактически, именно пролетарский класс как целое не мог полностью найти решение русскому вопросу.

Мы хотели бы отметить последнее крупное историческое движение, более или менее выказавшее черты коммунитарности в своём поведении: насильственную коллективизацию 1929-го, которую Дойчер считал второй революцией «даже более радикальной, чем первая» [79]. Если Дойчер и обличал насильственный характер коллективизации, он в то же время отмечал энтузиазм этого движения вначале:

«Начало коллективизации стало бесспорным успехом». [80]
что также отмечал Бруэ:
«Коллективизация действовала гораздо менее схематично и фактически в менее линеарной манере. Она пробуждала бесспорный энтузиазм среди беднейших слоёв крестьянства, которые были тогда призваны к вековой борьбе за землю, в новой форме, против тех, кого считали эксплуататорами (кулаки – ред.). В этом смысле можно было говорить о самом настоящем крестьянском ‘Октябре’.». [81]

Следует отметить, однако, что борьба бедных крестьян против кулаков вскоре превратилась в борьбу против государства. Следует также отметить, что зачастую целые деревни были связаны с кулаками. Непоследовательность мужиков происходила из более глубоких причин, это могла быть защита их общин.

Комитеты крестьянской бедноты, основанные в 1918-м, были неудачным начинанием. Крестьяне откликнулись с апатией (без желания сотрудничать на экономическом уровне) на разрушение их старых коммунитарных отношений. Вот почему они могли обманываться насчёт природы коллективизации вначале, и взбунтоваться против неё позже. Но после того как Сталин сбросил балласт, и колхозы относительно стабилизировались, он осознал опасность коммунитарного возрождения:

«Он напугал партию, сказав, что колхозы могут стать даже опаснее для режима, чем частные фермы. В старину крестьянство было разобщено и тяжело на подъём: ему не хватало способности к политической организации. С начала коллективизации крестьяне организовались в компактные органы, которые могли поддерживать советы, но могли также обернуться против них с большей эффективностью, чем индивидуальные фермеры. Для того чтобы сохранить контроль партии над ними, были основаны сельские политотделы». [82]

Сталин хотел бы превратить крестьян в наёмных работников в прямой зависимости от государства, не больше и не меньше, и полностью уничтожить их старую коммунитарную организацию. Они, и старое народническое движение, отказывались подчиниться этому, начиная с 1861-го. Поэтому Сталин мог разрешить эту трудность, всё больше превращая колхозников в ростовщических кулаков, распространяя тот же принцип не только на крестьянство, но и на городские слои рабочего класса. [83]

Однако, согласно некоторым авторам коммунитарные достижения не полностью исчезли даже сегодня, согласно некоторым авторам. Как мы уже отмечали, это говорил П. Паскаль, и Б.Г. Керблей пишет об этом в своей статье Перемены в советском сельском хозяйстве:

«Недавние дебаты показывают коммунальную и семейную традицию, которая, в некоторых случаях, явно выступает против потока решений по модернизации аграрной структуры». [84]

Избавимся сразу от возможного недопонимания. Мы абсолютно не желаем сказать, что КСП не мог или не может укорениться в России. Вопрос сложнее. Мы хотим показать, что КСП не может развиться в определённых регионах, на различных стадиях истории. Так, в Германии, капитализм в своей первобытной, меркантильной, коммерческой форме (свободная торговля на либеральной стадии) встречал очень большие препятствия. Казалось, что ‘характеристики’ немцев и природа страны были полным подтверждением принципов капитализма. Сам Маркс с иронией говорил о немецкой патриархальности и деревенской жизни немецкого филистера… Однако когда капитал достиг определённого измерения, в форме постоянного капитала, а значит, нужны были наука и организация, немецкий ‘характер’ стал соответствовать капиталу. Мы знаем когда, в конце прошлого и начале нынешнего, рационализм пережил прогресс в этой стране и предвосхитил всё будущее движение капитала в 20-х, которое расцвело в США после Второй Мировой войны.

Плеханов часто использовал немецкий пример в борьбе против народников. Он цитировал всех авторов, кто утверждал до этого, что КСП не мог развиться в Германии для того, чтобы поставить их в контраст с реальностью Германии его времени, и, делая это, он говорил народникам, что в России также ничто не препятствовало КСП.

Это правда, что анализ Плеханова недостаточен. КСП конечно мог развиться в России с того момента, когда он утвердился на Западе в качестве материальной общности способной заменить царское государство (в Китае он сменит высшее, всепоглощающее единство). Именно это и произошло. Одновременно это помогло установлению реального господства капитала в самых развитых регионах. Сталинизм и нацизм нельзя сравнивать, но между ними было общее. Нацистский тоталитаризм мог быть текучим и переходным, потому что реальный деспотизм капитала действовал там, тогда, как в России он только должен был начать утверждаться. Поэтому можно задаться вопросом, не должен ли был капитал утвердить своё господство для того, чтобы потом установиться в СССР. Не должен ли он достичь производства не просто нового типа человека, но нового вида, реализуя в плохом смысле магическую утопию, как у Замятина в Мы?

Некоторые мыслители, как показал Маркузе, стремились вмешаться в наследственные феномены, для того чтобы манипулировать генетическим наследием. Это будет переворотом человеческой биологии и полностью адаптирует человека к капиталу (старая мечта капитала, ср. Гэлбрэйта!). Прогресс, достигнутый в США и других странах вместе с прогрессом, достигнутым адептами человеческих манипуляций в СССР (где произошло развитие от трудовых концлагерей до психиатрических концлагерей) делает возможным производство человека без земных потребностей. Так можно избавиться от зависимости от сельского хозяйства. Предвосхищение производства безумия является средством приручения человека. Капитал на Западе, самим своим жизненным курсом; подчинением человека, порождает этот процесс. В СССР существует потребность в предприятиях, специализирующихся на безумии, из-за его отсталости… Однако в тоже время очевидны и точки соприкосновения. Преступность и безумие являются основными современными характеристиками капитализма.

Принимая это во внимание, можно видеть, что дебаты 1906-го на Стокгольмской конференции о национализации земли и опасность, подразумеваемая их восстановлением, показывает недостаток знаний о создании материальной общности капитала и отход от всех перспектив использования коммунитарных аграрных структур во время перехода к коммунизму.

«…Плеханов защищал Маслова и пытался убедить съезд, что предложение Ленина о национализации отдавало эсерами и Народной Волей». [85]
«Поскольку (или) если земля была национализирована в Московии, экономической основой для этой национализации был Азиатский способ производства. Но именно капиталистический способ производства установился в России во второй половине девятнадцатого века и стал абсолютно доминирующим во второй». [86]

Но там никогда не было Азиатского Способа Производства и утверждение о полном доминировании КСП противоречило бы фактам. Зачем тогда, как мы отмечали, революция должна реализовывать только диктатуру рабочих и крестьян? Почему революция была фундаментально буржуазной, согласно самому Ленину?

Почему Ленин хотел национализации? Для того чтобы выковать, сделать возможным развитие самых передовых капиталистических форм. По поводу этой основы можно лишь согласиться с ним. Но, для того, чтобы получить чёткое доказательство, ему пришлось отвергнуть предположения Плеханова по его собственным аргументам. Здесь Плеханов вновь обнаруживает элементы своей старой народнической теории, например, о значении государства.

«Ситуация в нашей стране была таковой, что земля вместе с её обработчиками, находилась в рабстве у государства, и русский деспотизм развился на основе этого рабства. Для того чтобы свергнуть деспотизм, необходимо избавиться от экономической основы. Поэтому я противостою нынешней национализации». [87]

Другой социал-демократ сделал следующее замечание:

«Если революция… должна была привести к попытке национализировать крестьянские земли, или национализировать земли, конфискованные у помещиков, как предлагает товарищ Ленин, подобная мера привела бы к контрреволюционному движению, не только на приграничных землях, но также в центральной части страны. У нас произошла бы не просто Вандея, но всеобщий бунт крестьянства против попыток государства завладеть собственными землями крестьян, против всех попыток национализировать последнюю». [88]

Меньшевики приняли искусственное решение и чтобы доказать его эффективность против самодержавия, она приводили примеры автономистских движений армян, казаков и т.д. Аграрная община обладала всё ещё сильным присутствием в начале двадцатого века, в первую очередь в этом последнем случае. Реальным было решение Маркса и народников: дать землю общинам и преобразовать государство, чтобы оно стало их союзником. Отсюда государство уже не могло возвышаться над общиной как деспот, но становилось связью между городом и деревней (напр. для поставок сельскохозяйственного оборудования) и защитником против кулаков, с тем, чтобы вернуть их в общины, а не уничтожить их. Так должно было реализоваться государство-коммуна.

Подобная мера не означала передачу земли одному классу производителей, потому что как Маркс сказал в Национализации земли, это не позволила бы нам продвинуться к коммунизму.

Земельная собственность может принадлежать только виду. Это означало бы оживление коммун, вовлечение технического прогресса и избежание развития капитала. Это означало бы, вкратце, применение фундаментального пункта тогдашней коммунистической программы: упразднение разделения и противостояния между городом и деревней. Капитал добился этого своим путём и к своей выгоде. Отношения между человеком и природой стоят иначе.

В отсутствие этой перспективы, Ленин мог дать лишь следующую гарантию против реставрации в России:

«Мы не в том положении, чтобы призывать по нашему желанию социалистическую революцию на Западе, которая одна могла бы стать абсолютной гарантией против реставрации в России». [89]

Он был прав, но он сместил проблему. Он не видел, что опасность реставрации заключалась не в возвращении к иному виду производства (реставрация во Франции не восстановила феодализм, монархия была буржуазной, она должна была стоять во главе общества, становясь буржуазной сама, она могла лишь сдерживать движение), но в утверждении предыдущей формы политического господства, которую следовало подавить. Надо было понять развитие капитала, как материальной общности, достигнутой на Западе на основе обобществления производства и людей. Этого не могло произойти в России, потому что капитал был недостаточно развит для приручения человека, для навязывания ему жизни капитала, количественного времени, времени капитала. Здесь была реальная деспотическая власть, правившая всеми аспектами жизни, а отсюда реставрация деспотизма. Поэтому в том, что Сталина называют Красным Царём большая доля правды. Этот деспотизм мог быть не обскурантистским, а просветительским, и здесь мы опять обнаруживаем важность марксизма. Вмешательство государства подразумевает определённую волю, определённую сознательность. Исторический материализм подходит для этих целей, объясняя фундаментальные механизмы способа производства различными представлениями для различных классов или элементов, вмешивающихся в процесс. Поскольку государству пришлось развивать КСП, с перспективой уменьшения продолжительности существования капитала, что означало, что социальное целое было неспособно породить или преодолеть его. Таким образом, не общество порождало собственное адекватное представление и сознательность во время своего движения. Ему надо было дать сознание чего-то, что оно должно было сделать. Эта обязанность была ещё более ограничительной, поскольку между менталитетом мужика и целями развития капитала существовала пропасть. Не случайно Ленин говорил, что нужно было учиться работать!

Наконец, государство усилилось (как после каждой революции во Франции), и только после поражения революции на Западе сбылся меньшевистский прогноз. Бюрократия была лишь вторичной. Бюрократы должны были выполнять решения государства. Они не могли сформировать автономный класс (как при царизме, так и в советский период). Они были не единственными, кто вдохнул жизнь в КСП, они просто жили за его счёт, так же как все капиталисты стали функционерами капитала (ср. Маркс о деперсонализации капиталиста). Но даже в России, господствующим слоем были не бюрократы, как говорил Бордига, а спекулянты, бизнесмены, бандиты и т.д., которые расцветали на основе материальной общности, находившейся в построении (на промышленной арене). Просто в СССР это приняло более государственническую форму и они, как говорил Бордига, сосали пенис у государства. Этот анализ соответствует анализу Маркса, когда тот говорил, о «капиталистических торговцах, обретающих власть за счёт того же государства».

Капитал без капиталистического класса: это могло быть реализовано самим КСП, как писали Рикардо, Маркс и Бордига [90]. Это было возможно только на Западе, когда капитал установил материальную общность и сверг старые государственнические предпосылки. Сглаживание противоречий капиталистического класса произошло посредством реставрации деспотизма в СССР (тенденция была индентичной в Азии), чтобы капитал не господствовал согласно своей сущности. Но всевозрастающее вмешательство мирового капиталистического сообщества, особенно, через посредничество США, производило ещё более жёсткий эквивалент между капиталом и господствующей над обществом властью.

Общей заботой царя, народников и большевиков было использование производительных сил капитала без существования капиталистического класса. Для царей это был вопрос использования этих сил для совершенствования своего господства над русским народом и борьбы против других государств. Для народников было необходимо перескочить через КСП, для большевиков сократить его продолжительность. Но марксисты должны были действовать как провидцы, как говорил Бордига, и выполнить романтическую задачу, они неизбежно должны были выполнить и задачу контрреволюции в отношении пролетариата, когда им пришлось самим управлять капиталом после отлива революции на Западе. Это дало толчок теории, что массы были неспособны понять свои собственные интересы. Только у партии и государства были наука и знания об их потребностях. Поэтому были востребованы репрессии, они считались гуманными, потому что людей убивали ради их же блага. Государство было настоящим благодетелем! Народники также понимали эти задачи:

«Иными словами, мы должны делать то, что давно уже делают в Европе, не социалистические партии, а буржуазия». [91]

Они также понимали необходимость революционного государства, но для них гарантией полного революционного развития социальных преобразований оставалась община.

Наконец, косвенное подтверждение ужасной ловушки власти и государства: процветание художественной и интеллектуальной деятельности во время падения царизма (за несколько лет Россия достигла лидирующих позиций), а также процветание человеческих взаимоотношений, освобождённая сексуальность, как это показывает работа Веры Шмидт. Но с другой стороны произошло обновление деспотизма, восхваления моногамной семьи, жёсткой и глупой морали, культа труда и советского реализма. Этот реализм ставил деспотические требования. Представление должно было стать двойником реальности. Выхода не было: воображение было сковано.

Надо проанализировать конечные последствия этой периодизации на реальное и формальное господство. Мы вспоминаем один из компонентов позиции Маркса и Энгельса по России: аграрную коммуну. Остаётся ещё отношение к царизму. Как показывал Бордига, Маркс думал только об одном: об уничтожении царизма (знаменитая русофобия, приписываемая Марксу), словно бы он был препятствием сначала для буржуазной, а затем для коммунистической революции. Следовало предотвратить помехи или уничтожение царизмом восходящего КСП в Германии, потому что там существовал сильный пролетариат, а значит, был близок социализм. Анализ Маркса и, особенно, Энгельса оказался непоследовательным в какой-то момент. Анти-российская позиция была правильной, пока КСП был слабым в Германии (он мог развиться только на основе территориального расширения, национальный вопрос был центральным в стране) и пока в самой России не развилось революционное движение. Но когда Маркс заявил, что русская революция должна была стать прелюдией к европейской, когда он начал рассматривать возможность активной революции в России, в то время как в Западной Европе правило буржуазное господство, старая стратегия с последующей тактикой оказалась неправильной. Кроме того, когда формальное господство над обществом было реализовано в Германии, с аспектами реального господства, царизм явно уже не мог угрожать подъёму немецкого капитализма. Царизм должен был измениться, чтобы победить. Мы считаем, что КСП ясно показал своё превосходство после 1871-го.

Момент разрыва в конце прошлого века ощущался, но не был понятым. Его не признавали, как таковой. Это был момент, когда капитал только что интегрировал пролетариат, гарантируя своё господство над непосредственным процессом производства, и стремился к его реализации на глобальном уровне производственного процесса и над всем обществом. Только к этому вели две мировые войны и различные движения, вроде фашизма, нацизма, Новой Сделки, при помощи франкизма, перонизма и т.д. со всеми их разнообразными историческими характеристиками. Этот момент разрыва подразумевал конец возможностей использования демократии, применения прямой тактики, потому что когда капитал одерживает окончательный триумф больше не остаётся возможностей конкуренции для захвата власти управлять производительными силами. Это движение уже было эффективным в 1871-м в Западной Европе и США, как писал сам Маркс:

«Наивысшее героическое усилие, на которое способно старое общество – это национальная война, которая теперь признана обычным мошенничеством, направленным на отвлечение от классовой борьбы и которая отбрасывается, как только классовая борьба преобразуется в гражданскую войну. Классовая власть уже не способна маскироваться в национальную униформу; национальные правительства едины против пролетариата!» [92]

Царизм не мог больше мешать эволюции КСП в Германии в данном контексте, потому что сам стал его субъектом. Конфликт с Германией потребовал бы индустриализации России для модернизации её армии. Это спровоцировало бы социальные противоречия в стране, которые сделали бы её ещё более уязвимой.

Другим аспектом движения разрыва было усиливавшееся с 1861-го российское революционное движение, основными представителями которого были народники. В начале двадцатого века их опередили марксисты. Фундаментальные темы их деятельности были одинаковыми, кроме общины.

Самым опасным врагом пролетарской революции стал КСП. Западноевропейский правящий класс, как указывал Энгельс, был заинтересован в интервенции в России, чтобы восстановить власть царя и, как в случае февральской революции 1917-го, попытаться произвести капиталистическую революцию сверху, отстранив пролетариат от власти и раздавив пролетарскую революцию на Западе.

Россию уже нельзя было рассматривать глазами молодого Маркса, полемизировавшего в Neue Rheinische Zeitung или в New York Tribune. Энгельс правильно почувствовал это, когда какое-то время противостоял формированию Второго Интернационала, говоря, что следовало выжидать созревания событий в России. Позже, во время революции 1905-го Роза Люксембург уже знала, что Россию следовало воспринимать как революционный центр, и даже Каутский писал в 1902-м, как потом вспоминал Ленин:

«’В 1848-м славяне были лютым морозом, уничтожавшим цветы весны народов. Возможно, теперь они должны стать штормом, который сломит лёд реакции и неукротимо принесёт новую счастливую весну нациям’ (Карл Каутский, Славяне и революция, 1902)» [93]

Происходящие перемены нельзя было лучше описать. Однако большинство этих заявлений не обладало будущим (Каутский), или нельзя было осуществить (Люксембург). Сомнения немецких революционеров по российскому вопросу и их конечное возвращение к простому анти-славянству, было очень точно выражено Энгельсом. Он писал Бебелю 24 октября 1891-го:

«Если, тем не менее, французская буржуазия начнёт такую войну и ради этой цели поставит себя на службу русскому царю, врагу буржуазии всей Западной Европы, это станет отрицанием революционной миссии Франции. Мы, немецкие социалисты, с другой стороны, которые в случае мира придут к власти через десять лет, обязаны поддерживать позицию, завоёванную нами в ходе рабочего движения, не только против внутреннего, но и против внешнего врага. Если Россия победит, мы будем раздавлены. Поэтому, если Россия начнёт войну пусть она проиграет! Пусть проиграют русские и их союзники, кем бы они ни были. (…) Мы ещё не забыли славный пример французов в 1793-м и, если нас толкнут на это, может случиться так, что мы отметим столетие 1793-го, показав, что немецкие рабочие 1893 вполне достойны быть санкюлотами наших дней…» [94]

Достаточно удивительно, что Энгельс мог говорить о революционной миссии Франции после Коммуны, к тому же он писал в своей письменной полемике с Ткачёвым о России, что избранных народов больше нет. Также, русская победа над немцами не обязательно означала поражение КСП потому что, в этом случае, несмотря на военное поражение, часто могла возникать более развитая форма. Гораций однажды сказал, что Греция покорила победителей (римлян)! Здесь Энгельс был полностью введён в заблуждение демократией. Он считал, что рабочие придут к власти в результате выборов. Война помешала этому достославному событию. Именно так он считал, поскольку то же самое можно найти в статье, опубликованной в 1892-м, озаглавленной Социализм в Германии, в которой он призывал к защите немецкой нации и о военной необходимости принять слова Марсельезы от иностранных союзников и заявлял следующее:

«Мир гарантирует победу немецкой социал-демократической партии в течение десяти лет». [95]

В конечном итоге, чтобы понять эту ошибочную позицию, надо вспомнить, что Энгельс в 1891-м считал, что рабочее движение должно было завершить немецкую революцию.

«Революции сверху 1866-го и 1870-го надо не обращать вспять, а дополнять и улучшать движением снизу». [96]

Ленин отлично понимал непоследовательность в данном вопросе и не попал в ловушку национальной войны, прогрессивной войны (за Запад в то время). Эта непоследовательность была ещё более замечательной, потому что ему пришлось противостоять директивам мастера Энгельса, который даже предлагал (в другом письме от 13.10.1891 г.) поддержать правительство в войне!

Так капитал, начавший достигать своих географических пределов в рубеже веков, должен был перейти к стадии интенсивного развития (которое некоторые осознали позже как внутреннюю колонизацию) и, делая это, противостояли огромному региону, в котором люди сохраняли свои коммунитарные структуры. Благодаря этому революционеры рассматривали мировую революцию уже не просто в классовых терминах, а капиталистическую стадию уже не как обязательную для достижения коммунизма.

Трудность в революционной борьбе состоит как раз в том, чтобы понимать разрывы и быть способным возобновлять теоретическую деятельность, для того чтобы представить революционный феномен с самого начала разрыва, который проявляется годы спустя с характеристиками, определяемыми как раз этим разрывом, который можно было распознать. Только в моменты борьбы можно применять самое радикальное решение, потому что всегда можно пойти на самый большой разрыв. Вот почему революционные годы богаты событиями и идеями, но после происходит лишь ужасное повторение прошлого, вплоть до нового разрыва.

Это тем более трудно потому, что задачей правящего класса является завуалировать разрывы и заставить поверить, что всё как было раньше, что надо продолжать в этой последовательности доминируемой этим классом. Французские социалисты думали, что должны были продолжать французскую революцию и не видели разрыва, который подразумевало их собственное движение. Марксисты в конце прошлого века были озабочены продолжительностью процессов капитала, веря, что работают на формирование нового общества, потому что не ставили под вопрос принцип роста производительных сил.

Подъём капитала, как говорил Маркс, распахнул дверь, мешавшую развитию производительных сил, освобождая человека от старых социальных предпосылок и технического развития в их неразрывной связи. Капитал положил конец преклонению перед природой, тенденции рассматривать всё живое как экзистенциальное табу, т.е. как нечто неизменное. Тем не менее, человек уже не воспринимал себя под знаком неизменности, в качестве неизменного элемента природы, основы, с которой человек мог признать себя как автономного создателя:

«По сравнению с этой точкой зрения, коммерческая, или мануфактурная система стала большим шагом вперёд, найдя источник богатства не в объекте, а в субъективной деятельности – в коммерческой или производительной деятельности…» [97]

Это нашло себе философское признание в философии Канта, поставившей под вопрос старый образ мысли:

«До сих пор считалось, что всё наше знание должно соответствовать объектам…» но «…объекты должны соответствовать нашему знанию». [98]

Изменение метода состоит в том, что субъект теперь ставится в центр всего.

Настоящий разрыв человека с природой (ср. аббат Брейль, сказавший, что крестьянская цивилизация была уничтожена в наше время, что цикл, началом которого был неолит, закончился) пришёл вместе с КСП. В этом заключается точка отсчёта для развития, чьей целью может стать сам человек в бесконечном процессе (истинный и не-неопределённый). Именно этому аспекту Маркс отдаёт должное в Grundrisse в первую очередь. Иными словами, человек может отрицать все догмы, все социальные и естественные ограничения, с того момента, как он полностью освобождается от старой общности, или её модифицированных форм. Но решение было найдено, было всё ещё необходимо обрести контроль над новыми силами, которые становились автономными. Буржуазия, капиталисты, полностью переходили на сторону этого развития [99] и принимали преобразование человека машинами (через которое проходил не просто человек, но пролетарий) и формирование новых догм: прогресса, развития производительных сил, роста, культа нового божества науки.

Более того, с того времени, когда подъём производительных сил становится признанным фактом в каком-либо месте для какой-либо части человечества, другие народы, остающиеся при своих коммунитарных формах (особенно если они смогли позволить освободиться индивидуальности, как в случае славянской коммуны) могут использовать его и так избежать кровавого хода истории Западного общества. Такова была основная тема для русского народничества, придававшая грандиозный характер дебатам, которые различные народнические движения вели между собой, а также с марксистами и анархистами.

Развитие производительных сил, базиса, отправной точки для утверждения общечеловеческой коммуны, освобождённой от естественных и социальных ограничений, превратилось в захватническую силу в конце прошлого века, который деградировал человека в гораздо большей степени, чем кто-либо переживал при предыдущих способах производства: это был момент автономизации капитала. То есть, подчинив отрицающий класс, пролетариат, он установил господство над самим правящим классом, который правит лишь в качестве посредника. Отсюда освободительные возможности исчезают, и остаётся лишь угнетающая реальность. Но весь социальный организм продолжал воспринимать вещи по старому, что стало причиной священного союза в 1914-м.

Опять же, ясно, что дело здесь не в осознании разрыва, восприятия новых разрывов, которые кажутся странными, но в том, что нужно реорганизовать всю теоретическую деятельность. Трудность этого задания видна в самом Марксе. У него были все элементы для понимания реального господства капитала над обществом, способа его установления, теоретические факты для понимания социальных сил, в их специфичности, помимо капитала, и необязательность прохождения через КСП. Но те работы, в которых можно найти это понимание, не были опубликованы при его жизни. Сомнения ясно видны в его ответе Засулич, который очень краток, в то время как черновики длинны и, помимо всего прочего, содержат реальные элементы ответов, которых нет в самих письмах.

Речь идёт не о том, чтобы переписать Маркса a posteriori для современного использования, но его понимания во всей сложности, и, конечно же, в продолжении борьбы. Организовывать нечто последовательное для наших потребностей и нынешних событий из него означает желать ограбить его жизнь и высмеять его смерть. Судьба революции в России была связана с революцией в Западной Европе и vice versa, начиная с 1848-го. Теоретическое и практическое отступление в конце прошлого века, отход от перспективы скачка через КСП, стали вершиной в генезисе марксизма: теории роста, абсолютного подкрепления теории евроцентризма с однолинейной концепцией развития человеческих обществ и т.д… Известно, что Второй Интернационал (кроме Люксембург и Ленина) уже не занимался национальным и колониальным вопросами. Бернштейн оправдывал колониализм во имя цивилизующей роли капитала. Бакинский съезд 1920-го объявил войну империализму и Западу вслед за русской революцией и повстанческими движениями в Азии. Ленин принял перспективу скачка через КСП на втором съезде Коммунистического Интернационала.

«Вопрос стоял так: должны ли мы считать правильным утверждение, что капиталистическая стадия экономического развития неизбежна для отсталых наций, находящихся на пути к освобождению и среди которых отмечается определённый прогресс после войны? Мы ответили отрицательно. Если победоносный революционный пролетариат будет проводить систематическую пропаганду среди них, а советские правительства будут приходить им на помощь при помощи всех наличных средств – в таком случае будет ошибочным предполагать, что отсталые народы обязательно должны проходить через капиталистическую стадию развития. Мы должны создать не только независимые контингенты борцов и партийные организации в колониях и отсталых странах, не только возобновить пропаганду за организацию крестьянских советов и бороться за их приспособление к докапиталистическим условиям, но Коммунистический Интернационал должен выдвигать предложение, с соответствующим теоретическими обоснованиями, что с помощью пролетариата передовых стран, отсталые страны могут перейти к советской системе и, после нескольких стадий развития, к коммунизму, без прохождения через капиталистическую стадию». [100]

Однако, притом, что серьёзный анализ особых характеристик социальных форм, при которых революция вспыхивала и разрасталась, отсутствовал, лёгкое решение состоит в перенесении схемы России (которая сама является продуктом ограничением для нынешней борьбы). Это привело к изобретению феодализма, чтобы оправдать альянс с т.н. национальной буржуазией, к примеру. Результатом этого стала бойня кантонских и шанхайских рабочих. Бойня пролетариата продолжалась одинаковыми маневрами в Ираке (1958), Индонезии (1965) и Судане (1971), если упомянуть лишь несколько примеров.

Утверждение особенностей гео-социального региона долго рассматривалось течениями, называвшими себя марксистскими, как реформизм. Они предпочитали называть последовательность способов производства правильной для всего человечества. Начиная с 1958-го, из-за антиколониальных революций, изучение Формаций предшествовавших капиталистическому производству позволяло пересмотреть весь вопрос, как это видно в тексте Бордиги Классовая и национальная борьба в мире цветных народов, жизненно важное историческое поле для революционной марксистской критики, основой которого является отрицание какого-либо превосходства европейской цивилизации. Он утверждал, вслед за Марксом, что общества, в которых целью производства является человек выше, чем его общество. Также, в 1960-м на итальянском появился памфлет Последовательность форм производства в марксистской теории, написанный в основном Роже Данжевиллем, комментирующий Формы предшествовавшие капиталистическому производству, подробно резюмирующий их различные характеристики в таблице. [101]

Эти работы вызвали лишь слабые отклики. Мы не можем останавливаться здесь на причинах этого, потому что мы должны указывать на конечные результаты отхода от теоретического поведения Маркса и народников к КСП. Мы утратили пролетариат, как исторический класс, и теперь человечество утратило возможность скачка через КСП в некоторых регионах мира, и мы не смогли осознать это, будучи заражёнными идеей о том, что прогресс для всех людей заключается в развитии производительных сил, т.е. в конечном итоге, капитала, который стал утверждением интериоризации осознания победы капитала внутри пролетариата. Естественно, что народы, которые заставили подчиниться соглашению с нашим смертельным врагом, ненавистным путём прохождения через КСП, должны обвинять нас (яростная критика Марксова этноцентризма уже предпринималась различными этнологами из этих народов). Мы все должны найти в этом, и на основе коммунизма (в качестве теории и движения), путь к нашему общему освобождению.

III

У каждой революции – тройной характер, в зависимости от того, как давно она произошла. Если рассматривать революцию в широком историческом цикле, она представляется естественным феноменом, развившимся спонтанно и с безудержным насилием. Именно такой представляется русская революция, если изучать ее, начиная с декабристов 1825-го (многие позиции Пестеля были приняты народниками, а сам он придерживался позиций Радищева тридцатилетней давности) до октябрьской революции. Однако если изучать революцию в момент её пароксизма, кульминации с февраля по октябрь 1917-го, начинает казаться, что она произошла из-за того, что тогда были ‘необычные’ люди и что революция могла произойти только благодаря их действиям. Некоторые превратили Ленина в мессию, а Зиновьев говорил, что такой человек появляется на земле раз в 500 лет. Наконец, если изучать революцию в ретроспективе, в том, что она реализовала, и сравнивать её с дореволюционным периодом, зачастую некоторые начинают сомневаться в её необходимости. Всё, что произошло – случилось благодаря тенденциям членов правящего класса произвести её и, таким образом усиливается убеждённость в её бесполезности. Вместо этого надо подходить к этому вопросу с точки зрения времени. Правда, что революция не решила проблем, которые она сама создала, но она решила те, что появились и не могли быть разрешены из-за предыдущего способа производства.

Мы проанализировали первую характеристику, остаётся ещё две, интимно связанные и определяемые первой. Дело здесь не в оправдании, но в реалистичном отображении того, что неизбежно должно было произойти с того момента, как разрыв, о котором мы говорили, не был включен в теорию. Мы сделаем лишь некоторые утверждения, потому что невозможно адекватно доказать их истинность в рамках данного введения.

Что бы ни говорили противники большевизма, большевики не устраивали coup d’etat (переворот, прим.пер.) в октябре 1917-го, в том смысле, что под влиянием движения сложилась ситуация, которая должна была изменить прежний ход вещей. Захват ими власти был моментом абсолютной жизненной важности для революционного движения, начавшегося в феврале. Он позволял понять, что происходило, но могло прекратиться, если бы старая власть (препятствие для свободного развития революционных сил) не было также уничтожено. Даже капиталистическая революция не была бы способна развиться без этого акта, а эволюция России стала бы схожей с эволюцией Индии.

С другой стороны, большевики не могли осуществить «буржуазную революцию в пролетарской манере», несмотря на то, что говорил Бордига. Брест-Литовский мир, вопреки надеждам Ленина, не был:

«…миром в интересах трудового народа, а не в интересах капиталистов». [102]

В марте 1917-го он писал:

«Есть только один способ предотвратить реставрацию полиции – создать народную милицию и смешать её с армией (регулярную армию следует заменить вооружением всего народа)». [103]

Но была восстановлена полиция, и Ленин заявил, что это было необходимо. В отношении Красной Армии, она была учреждена, как и армия французской революции, как амальгама, отделённая от народа.

Рабочий контроль был одним из центральных пунктов революционной программы до октября, но его быстро сменило экономическое управление, потребность в конкуренции, и система Тейлора (которую до этого Ленин яростно критиковал). Существует масса фактов, подтверждающих стремительный рост революции, на которую Ленин надеялся, начиная с 1905-го, и на которую рассчитывало большинство революционеров, истощённых за год из-за запаздывания интернациональной помощи. Поэтому чисто капиталистическое содержание стало императивом. Большевики также быстро утратили способность понимать все возможные обновления, которые нёс этот рост, потому что они оказались в ловушке государства. У них больше не было восприимчивости, которая позволила бы им избежать утраты всех контактов с пролетариатом и крестьянством.

Определённая радикализация происходила в 1919-м, во время революционных движений на Западе, благодаря которым стало возможно создание Третьего Интернационала, но отступление вновь открыло дорогу экономической интеграции. Советское государство всё больше превращалось в сильное государство, довлевшее над обществом, но подчинённое мировому капиталу. Большевики хотели удерживать государство по мере его построения. Они модифицировали его, только если они были вынуждены к этому. Кроме этого, они собирались уступить его пролетариату только после реформирования последнего, экономической реорганизации и возобновления деятельности промышленности. Это в чём-то сходилось, как показал Вентури, с позициями некоторых членов Народной Воли:

«Революционная партия не должна была передавать власть представителям народа до тех пор, пока не была достигнута революция. До этого времени, она должна была крепко держать её в своих руках и сопротивляться любому, кто попытался бы выхватить её у них». [104]

Иными словами, российскому пролетариату не удалось стать правящим классом, о чём Маркс говорил в Коммунистическом манифесте и Критике Готской программы. Он провалился так же, как западный пролетариат в 1848-м и 1871-м. Кронштадская коммуна и её подавление, большая стачка в Петрограде стали самыми убедительными выражениями этого. Параллельным этому отступлению стал тот факт, что Ленин начал больше говорить о строительстве социализма в России после 1921-го. Установление правящего класса произошло позже в мистифицированной форме (точно так же как и на Западе) когда были уничтожены последние оппозиционные движения.

Осуществление «буржуазной революции», хотя бы и «в пролетарской манере» сохранило концепцию партии, причём её понимали как формальное учреждение: надо организовывать рабочий класс, который затем организует крестьянство, а значит и русское общество. Общество всё глубже погружалось в хаос, последовавший за распадом общины, из-за которого стала необходимой жёсткая партийная структура: это был единственный элемент с абсолютной волей, несгибаемостью и способностью посредничать между государством и крестьянами.

Ленин настороженно относился к советам. (В чём-то он согласился с меньшевиками: советы были обязаны своим появлением отсутствию партии и профсоюзов). Он воздавал им должное: это был «эмбрион новой революционной власти», и, в то же время, не верил им, потому что боялся стихийных или анархо-синдикалистских влияний. Советы были адаптацией органа общины под названием сход. Приняв их в 1917-м, вплоть до такой степени, что они вышли на передний план в Государстве и революции, Ленин снова принял народнические элементы, потому что революция в России не могла избежать народнического характера. Но он не мог перестать отождествлять советы с западным феноменом. Он заявлял, что они реализуют пролетарскую демократию, тогда как они были по ту сторону демократии с самого начала именно из-за своей попытки возродить общину, хотя бы и вне геосоциально-исторической основы села. Формирование советов стало подтверждением образования пролетарского класса, как класса. Но очень скоро между ними и коммунистической партией произошёл раскол. Советы были недостаточно сильны, чтобы преодолеть его, а партии не удалось достичь преодоления на их основе (спонтанное движение против царизма и мирового капитала). Невозможность союза между ними выразила собой тупик русской революции, как социалистической революции.

Распространение советов как образа жизни русского пролетариата в его движении к уничтожению капитала объясняет следующую разницу: в Германии до 1914-го СПГ и её профсоюзы группировали всех рабочих, в то время как в России накануне революции такой партии не было. Партия в Германии была выражением пролетарского движения. Она была настоящим обществом, как отмечали некоторые комментаторы. Мы бы сказали, более того, она шла к формированию новой общности, которая также поддерживала предпосылки капитала, отсюда её неудача. Её проект был реализован без иллюзорной вуали нацистской партией, когда она включила в себя пролетариат, как производителя в общности капитала. Роза Люксембург ясно осознавала это и ждала до самого конца перед окончательным расколом, т.е. когда пролетариат уже осуществил раскол. Раскол не был такой проблемой для русских, потому что община, которую создавали рабочие, осуществлялась в непартийных формах: в советах. Феномен партии как выражение глобального классового противостояния не мог произойти в России из-за внеклассового измерения революции. Мы долго настаивали на народно-народническом аспекте революции 1905-го (вот почему историки русской революции предпочитают побыстрее отделаться от неё), который вновь проявился в феврале и октябре 1917-го. Советы лишь предстояло завоевать, в то время как в Германии они сразу подпали под влияние СПГ и революционному пролетариату пришлось формировать Unionen (Союзы, типа AAU, AAUD, AAU-E прим. пер.).

В обоих случаях, в России и Германии, желание использовать друг друга как модель было несущественным. Изначально Ленин и большевики (а также в какой-то мере меньшевики) мечтали создать партию типа СПГ. Позже немецкие коммунисты стремились к большевизации своей партии.

Различные партии действовали так, словно они были маргинальными по отношению к действию, несмотря на все их связи с массами: маргинальными по отношению к движению пролетариата и крестьянства. Этот пробел можно было устранить в 1917-м. Возможно, именно из-за этого разногласия между партией и массами некоторые говорили о том, что октябрьская революция была скороспешной. Мы считаем, что это была попытка объединения, интеграции между партией и массами по вопросу о борьбе между партиями, как носителями различных исторических перспектив в вечно подвешенном состоянии, в то время как перспектива скачка через КСП была всегда присутствующей и отсутствующей одновременно, в качестве определяющего фактора для развития революции. Социалистический рост был реализован лишь на основе этого объединения.

Одной из самых противоречивых мер было провозглашение права наций на самоопределение: определённо буржуазная мера, тем не менее, требовавшаяся для развала царской империи и ослабления центральной власти. Вот почему его можно найти уже в программе рабочих учатников партии Народная Воля:

«(3) Народы, аннексированные российским государством насильственным способом, будут свободны или покинуть Всероссийскую федерацию или остаться в ней». [105]

Это заявляли также предыдущие народнические течения. Однако не следует опускать тот факт, что Ленин не противостоял членам пролетарских партий из стран, находившихся под российским господством, когда те заявили, что, напротив, надо было оставаться в российской зоне. Но слабость заключалась не в непонимании важных изменений по отношению к 19 веку. Тогда воссоздание Польши играло революционную роль. Век спустя, её воссоздание могло быть только делом рук контрреволюции. Роза Люксембург интуитивно предчувствовала это [106].

Было бы недостаточным приписывать позициям большевиков неудачи революции в странах, отделившихся от России. Это был продукт слабости всего интернационального движения. Революции в странах на южной периферии (т.e. в Турции, Иране и Индии), на которые также повлияла революционная волна, были легко остановлены мировым капитализмом, и СССР с самого начала использовал их, чтобы снизить давление, оказываемое на него, таким образом, замораживая их развитие.

Однако, как и в этих странах, Центральная Европа также образовала ось, в которой революция и контрреволюция встретились снова, причём обе стали ответвлениями современного капиталистического общества. Не случайно самые репрессивные государства в мире появились именно там. Контрреволюции надо было блокировать это развитие, развязав балканизацию Центральной Европы (где она была лишь реструктурирована) как в других странах Ближнего Востока, и, особенно как при разделении Индии на Индию, Пакистан, Бангладеш, Цейлон и маленькие гималайские государства. Теперь, однако, революция развилась сверху, и призрак народной революции был окончательно изгнан. Движение 1911-го в Цейлоне также выказало коммунистическое измерение.

Большевикам не удалось возродить коммунистическую теорию. Бордига утверждал обратное и всегда называл эту теорию марксизмом. Для нас это лишь идеологизирование теории. Верно, что предположение Бордиги было бы правильным в буквальном смысле, но мы придерживаемся нашего утверждения. Большевики `восстановили’ то, что им нужно было для непосредственной борьбы, т.е., всё, что связано с государством, революцией, партией, развитием КСП, развитием человеческого общества и т.д.

Слабость большевистской партии видна из следующего определения коммунизма Лениным:

«Что значит коммунизм? Коммнизм это латинское слово. Communis по латыни значит ‘общее’. Коммунистическое общество – это общество, в котором все вещи – земля, фабрики – принадлежат всем и все работают вместе. Вот что такое коммунизм». [107]

Реставрация нам больше не нужна (даже если удалить всю реакционность из этого слова) потому что требуется нечто намного большее. Надо преодолеть работу Маркса и всех тех, кто работал с видом на коммунистическую революцию. Нам навязывается капиталистическое движение. Оно зашло, как предвидел Маркс, за свои пределы и речь идёт уже не о том, чтобы, например, развить деятельность по реструктуризации рабочего класса, по его объединению, а о том, чтобы действовать в движении отрицания классов. То есть это вопрос не новой диалектики, но её преодоления.

Анализ того, что реализовала русская революция, и её распространение в мире более важен, чем изучение ошибок и слабостей большевиков, хотя их и нельзя вычеркнуть из урока. Если учесть весомость коммунитарного феномена, было бы совершенно неадекватным сравнивать русскую революцию с революциями 1789-84, 1848-9, или 1871, как это делал Ленин, вслед за Энгельсом. Разумеется, общие черты присутствуют, но измерение скачка через КСП всегда отсутствовало в перспективе и возможностях этих революций. Эта перспектива и возможность поддерживали весь революционный процесс.

Русская революция воспользовалась капиталистическим способом производства, а КСП воспользовался СССР. Это уже происходило в России 19 века:

«Русская дипломатия уже выжила, не только в целости и сохранности, но и с прямой выгодой, в таком множестве европейских революций, что она приветствовала начало февральской революции 1848 как крайне благоприятное обстоятельство». [108]

Россия помогла Англии стать ведущей капиталистической державой в восемнадцатом и девятнадцатом веках, поддерживая европейское status quo, особенно после 1848-го, она помогла реализации формального господства капитала. СССР стал партнёром США в двадцатом веке и помог последним обрести глобальное превосходство. Но это одновременно облегчило реализацию реального господства капитала над обществом [109]. Две великие революции, во Франции и Китае, сразу поставили под вопрос этот зловещий альянс. В обоих случаях шок был преодолён, и теперь можно говорить об интегрированности Китая в общность господства капитала, чьё реальное господство прививается к китайскому обществу.

Обе революции потерпели поражение. Поражение воплотилось в уничтожении немецкого пролетариата, которого так боялся Маркс. Но это сделал не царизм, а юный советский капитализм, увеличив этим реализацию реального господства капитала над обществом во всём мире.

Окончательным результатом стало омоложение капитала потому что, в конечном итоге, он обрёл выгоду из молодых сил человечества, т.е. из стран, где не ещё преобладало развитие меновой стоимости. Собственное движение капитала разрешило вопрос, который Маркс задавал Энгельсу в своём письме от 1858-го. Но восстание масс, которые едва вышли из общинности, или отделились от неё, так сильно повлияло на развитие человечества, что здесь мы снова сталкиваемся с дебатами между народниками и марксистами по поводу разрешения вопросов, возникших из-за возникновения капитала в таких регионах, при попытке избежать западного пути. Разумеется, происходило очень быстрое развитие и то, что проявилось двадцать лет назад, было в большой мере преодолено капиталом, потому что сам капитал извлёк уроки из развития западного «пути». Японцы не уничтожили свои старые человеческие взаимоотношения, и смогли привить капиталистический способ производства феодальному обществу, которое ещё не полностью расслоилось. Поэтому в формировании пролетариата как класса там было ограничение из-за того, что не произошло разрыва со старыми установками. Примитивное накопление западным методом было невозможным в Китае, потому что экспроприация крестьян создала бы полный хаос при огромном количестве населения. Кроме того, капитал использовал коммунитарный феномен, чтобы воспрепятствовать автономизации рабочего класса. Так произошло в Южной Африке, где чёрный пролетариат был поглощён старой общиной, к которой он возвращается после нескольких лет в городе, притом, что община остаётся резервной зоной капитала. Наконец, существуют регионы с климатическими трудностями, в которых капитал смог утвердиться исключительно благодаря коммунитарному феномену. Примером этого является кибуц в Израиле, но это также происходит в Анголе, как произошло в Заире под бельгийцами. В целом, капитал, достигнув уровня материальной общности, уже не нуждается в полном расслоении социальных взаимоотношений для своего господства. Более того, их расслоение не позволило бы капиталу утвердиться, потому что ему нужны люди, способные выживать, а в некоторых частях мира только коммунитарное поведении является жизнеспособным и эффективным.

О подъёме России можно сделать ещё одно утверждение, ставшее общим для всех стран, в которых произошла капиталистическая революция после 1917 – либерализм и демократия не могут процветать там. Там могут быть или коммунистические формы или деспотизм. Некоторые народники полностью осознавали это. В этих странах может быть лишь инфляция государства, принимающая гротескные аспекты в некоторых африканских странах.

Здесь мы опять можем отметить теоретические блуждания Ленина и большевиков: их защиту демократии и желание установить пролетарскую демократию. Все дебаты между ними и социал-демократами (особенно с Каутским и Бауэром) были одним большим quid pro quo. Последние называли большевиков недемократичными; большевики отвечали, что реализуют демократию, не чистую демократию, но истинную демократию: демократию для огромного большинства. Но это было невозможно в России, поскольку эта страна могла пойти или намного дальше демократии, или породить деспотизм, при её историко-социальном характере. Это способствовало позициям социал-демократов, к тому же диктатура пролетариата была быстро сведена к диктатуре партии и государства. Защита демократии на Западе могла быть только защитой капитала, но большевики не могли заявлять об этом теоретически и практически, потому что пропагандировали и прославляли революционный парламентаризм. Возможно, один лишь Бордига занял революционную позицию: полное отрицание демократии [110], но этот раскол был быстро преодолён, благодаря его позициям по русской революции и Коммунистическому Интернационалу. Революционеры действовали ниже уровня исторического потенциала. Если «слова преобладали над содержанием» в 1848-м, как говорил Маркс, после 1917-го на Западе, слова маскировали неспособность понять содержание.

Вкратце можно сказать, что именно в период 1848-1917 гг. (следует также помнить о других омолаживаниях, таких как китайская революция, которая произошла в вышеозначенный период омоложения) пролетарская революция во время формального господства капитала над обществом была в основном классовой, поскольку пролетариат должен был уничтожить буржуазное государство, учредившись как правящий класс, но также потому что ему нужно было обобщить свои условия для того чтобы позволить осуществиться росту производительных сил, фундаментального условия для достижения коммунизма. Здесь мы обнаруживаем революционный реформизм Маркса и связанная с ним идея, что как только завоёвана власть, можно осуществлять реформы в экономическом аппарате и принимать законы в пользу пролетарского класса, например, о сокращении рабочего дня:

«Сокращение рабочего дня является его (т.е. социализма) основной предпосылкой..» [111]

Это обусловило существование пост-капиталистических стадий до чистого коммунизма. Должна была быть применена также косвенная тактика, притом, что определённое развитие производительных сил было необходимо, так же как и достаточно развитый пролетариат. Надо было бороться против врагов капитала или оказывать давление на капитал через посредничество государства в целях улучшения положения пролетариата, но также развития капитала [112]. Когда Маркс писал inter alia феноменологию капитала, он также отстаивал теорию роста. Очевидно, он хотел понять развитие капитала, и не только для того чтобы описать способ его уничтожения (анализ Маркса – это некролог, как говорил Бордига), но также, чтобы продолжать движение вперёд без меновой стоимости, порождающей и развивающей капитал, особенно в странах, где КСП был слабо развит или только должен был начаться. Поскольку революция 1848-го не уничтожила старое общество, надо было понять капиталистическое общество, чтобы понять, как революция может начать новое наступление на него. Надо было также разделаться с различными утопиями, вроде Прудоновского бесплатного кредита!

Люди, которые могли появиться с возникновением новой социальной формы или с поражением старой социальной формы (эти два момента не обязательно совпадают), могли стать революционерами, в то время как те, кто живёт в тот период, когда новый способ производства должен истощить своё содержание часто с лёгкостью интегрируются. Маркс и Энгельс были очевидцами большого разрыва 1848-го, но им также пришлось подчиниться стадии развития капитала, особенно после 1871-го. Их революционный реформизм возник в течение этого периода. Неспроста Капитал описывал движение КСП и показывал, как пролетариат может бороться с ним, со «змеем их мучений», а также возможность установления коммунизма на основе формального господства капитала над обществом. Ясно, что их позиция была трудной, когда они отказывались отступать после поражения революционного движения чтобы избежать интеграции в ненавистную порядочность буржуазного общества. Использование политики и демократии содержало в себе возможность ещё более разрушительной интеграции, если оно происходило под прикрытием борьбы. Маркс, и особенно Энгельс, были фактически интегрированы демократией. Так, мог быть создан и процветать марксизм и ревизионизм. Поэтому для нас, живущих в период, когда содержание истощилось и когда можно занять действительно революционные и радикальные позиции (хотя это и не заслуживает особого упоминания), именно ранние работы Маркса могут сочетаться с нашей революционной страстью, потому что они уже вышли за пределы капитала и не вступают в компромиссы с его промежуточным развитием, от которых пострадали поколения пролетариата.

Иными словами, революционеры прошлого века должны были глубоко отрицать самих себя, не только в мысли, но и в жизни, т.е. им следовало работать на укрепление капитала, будучи в то же время способными делать негативные заключения об этом развитии. Но, как говорил Гегель, существует риск утратить себя (полное отчуждение) в подобном самоотречении. Это произошло со всем рабочим движением, как это ясно показывает теория Бернштейна: движение всё; цель ничто. Оно могло видеть развитие человечества только в вечном развитии (в плохом смысле, т.е. в неопределённости) производительных сил, в развитии капитала с его последующим поглощением этим капиталом, притом, что оно должно было отрицать этот капитал. Дихотомия между минимальной и максимальной программами стала ещё одним выражением этого исторического момента, причём последняя стала фиговым листком революции, который неизбежно сдул бы любой порыв социального ветра.

Однако для того чтобы лучше расположить революцию 1917-го, надо отметить, что это была революция внутри контрреволюции, т.е. несмотря на левые течения мирового революционного разрыва не произошло. Этот разрыв постулировал полное отрицание демократии. Русская революция также не могла поддерживать себя на уровне роста, т.е. сократить капиталистическую стадию, а в некоторых секторах, вообще избежать её. Поэтому она вошла в компромисс с контрреволюцией (т.е. с развитием капитала, поскольку мы размышляем с точки зрения коммунизма). То же самое касается китайской и антиколониальных революций. Однако если эти революции непосредственно усиливали контрреволюцию, она также становились её концом, поскольку контрреволюция достигла своего завершения благодаря ним и полностью истощила революционный потенциал 1848-го. Такова основа для сглаживания русского революционного феномена некоторыми.

Это показывает фрагментарный характер вклада Бордиги. Он думал о сопротивлении капиталу, но осуществил лишь ‘реставрацию’ марксизма, вернувшись к позициям большевиков (до второго съезда Коммунистического Интернационала включительно), удерживая этим движение в контрреволюционной сфере. Это утверждение возможного сопротивления капиталу может быть понято из двух утверждений Бордиги: 1. марксизм – это теоретическое предвосхищение [113], 2. марксизм – это также теория контрреволюции (здесь он ясно отличался от Корша). Теперь, когда стадия контрреволюции миновала благодаря новому возникновению революции (1968), Теоретическая деятельность Бордиги должна быть преодолённой.

Теория диктатуры пролетариата, чьи корни восходят к якобинцам французской революции и Бабёфу, была подхвачена Буонарроти и в слегка иной манере Флорой Тристан, С. Борном и некоторыми чартистами, процветала у Бланки и его учеников (напр. Ткачёв), присутствовала в чистом виде у Маркса, будучи определяющей как говорил Ленин (Бернштейн подвергал яростным нападкам за его неспособность преодолеть свой бланкизм), стала идеей-гегемоном у Ленина и большевиков и была усовершенствована Бордигой. Она утверждает, что деспотическое вмешательство пролетариата в экономический процесс может ускорить переход к коммунизму. Она превозносила политическое действие, которое должно было сократить стадию капиталистического развития. Нельзя избежать способа производства, когда он установился. Так цикл, зародившийся в 1848-м завершился теперь.

Дебаты, которые начались между сторонниками классовой революции и революции, которую можно было бы назвать коммунитарной (народничество зародилось в 1848-м), закончились поражением обеих сторон и триумфом капиталистического класса, капитала, который лишь укрепляет свою победу мистификацией пролетариата как правящего класса.

До сих пор коммунистическая революция развивалась на основе формального господства капитала над обществом, или скорее даже на основе его перехода к реальному господству. Поэтому надо чётко определить характеристики будущей революции, хотя бы лишь для того, чтобы отдать дань Бордиге, который завершил своё изучение России, установив окончательную дату революции – 1975. Будущая, но не далёкая, революция будет находиться под непосредственным влиянием следующего факта: мировой капитал стремится к отрицанию классов. Он реализует это, обобщая наёмный труд, низводя всех людей до уровня наёмных работников, функционеров капитала, производя т.о. универсальный класс (в большом количестве и, потенциально, достигая своей цели). Необязательно чётко реструктурировать старые классы, но надо вести движение отрицания к его концу, уничтожая мистификацию. Именно таким образом можно было отобразить феномен, замороженный в одной из своих стадий, в то же время, не принимая в расчёт тенденцию государства становиться обществом во всех классовых обществах. Капиталистическое общество реализует эту тенденцию через КСП и внутреннее усвоение господства капитала людьми из-за чего каждый становится полицейским для другого. Кроме того, более чем когда-либо не происходит абсолютного разрыва между капитализмом и его отрицанием, говоря исторически, между пролетарием и человеком. Фактически дуальность присутствует в каждом в более или менее чёткой и подчёркнутой манере, даже в тех, кто бунтует против господства капитала, что заставило некоторых говорить о том, что классовая борьба происходит даже на индивидуальном уровне. Дело уже не в классовой борьбе, но в борьбе мужчин и женщин против капитала, господствующего над человечеством, которое он сделал иерархическим в соответствии с собственной тотальной системой ценностей. Государство подобно социальному воплощению капитала, удерживающему всех людей под игом внешних сил, т.е. принуждением, осуществляемым отдельным органом (полиция, армия, репрессивные элементы в каждой производственной единице: всё является капиталистическим производством) и внутренним давлением, всё более интимным приятием представлений капитала.

Только всё человечество может восстать против угнетения капитала (противоречие заключается в том, что именно это человечество способствовало производству капиталу). Столкновение с капиталом может произойти только если человечество революционизируется. Это не произойдёт благодаря объединённому фронту всех членов сегодняшнего человечества (того, что называется пролетариат и средние классы и т.д.) потому что это означало бы приковывать всех революционеров к уровню классовой борьбы прошлого. Сегодня люди должны преодолеть свои старые представления и не воспринимать больше друг друга в соответствии с классовыми схемами, а осознавать совё общее состояние: состояние рабов капитала и этим обнаруживать время и место своего освобождения. Объединение человечества не может больше происходить лишь благодаря борьбе между двумя элементами, людьми с одной стороны (раньше говорили пролетариями) и капиталистическим государством (известным раньше как правящий класс) с другой, но оно должно происходить во всех нас, потому что все мы были капитализированы в различной степени. Если борьба утратит свой манихейский и милленаристский характер, она всё ещё будет необходимой, становясь всё более жёсткой и яростной. Революция станет возможной только если будет происходить производство революционеров. Быть революционером сегодня значит быть уже не человеком прошлого, но существовать в состоянии возможностей самого общества. В настоящее время над ним господствует полюс капитала, коммунистический полюс слишком слаб для того, чтобы существовало противостояние, разделяющее это общество на два лагеря, но с того момента как движение автономизации человека по отношению к капиталу, а значит по отношению к государству (которое рассматривается в соответствии с его характеристиками), приобретёт некоторую глубину, общество также будет поляризоваться по отношению к коммунизму до того момента, когда напряжение станет слишком сильным и произойдёт взрыв революции. Революция больше не обладает непосредственной задачей выстраивать государство, даже переходное. Не может больше быть диктатуры пролетариата, потому что он растворился в социальном целом, в любом случае, он может одержать триумф только отрицая себя. Целью является формирование новой общности. В апреле 1917-го Ленин стремился к реализации государства, которое бы уже не было государством: государства-коммуны. Теперь ситуация созрела для появления общности, способной установить свою диктатуру в целях уничтожения капитала и его предпосылок.

Так, если у пролетариата в России была романтическая задача, как Бордига говорил в 1953-м (Кибальчич утверждала это в 1881-м), а в 1968-м мы написали, что «пролетариату больше не нужно выполнять свою романтическую задачу, но лишь свою человеческую роль», надо показать, как это может быть реализовано. Ясно, что это выходит за пределы исследования русской революции, но следует также указать, что в огромной России, теперь в СССР, единственным решением был и остаётся коммунизм потому что, в отличие от Запада, где общество как целое, или, по крайней мере, как его важная часть, было способно наслаждаться благоприятной ситуацией после феодализма, в России произошёл немедленный переход от одного деспотизма к другому (невозможность либерализма и демократии). Борьба русских должна была вновь обнаружить общины и то, что на Западе было смутным воспоминанием у них всё ещё было осязаемой реальностью. Проект народников, а также Маркса, сел на мель, и на страну был наложен КСП. Однако мы полностью убеждены, что этот проект проявится в иной форме, все энергии не могут быть посвящены спасению чего-то из прошлого, они должны быть посвящены созданию будущего. И здесь Запад и СССР неизбежно встретятся снова.

Великая революционная волна, кульминировавшаяся в Париже и Мексике в 1968-м, обошла стороной СССР, и серьёзные эффекты произошли только в тампонных странах. Однако сила этих потрясений была таковой, что в1970-м произошло восстание в Польше, указывая на то, что старая борьба между коммунистической революцией и капиталом всё ещё не закончилась. Кроме того, азиатские страны, напрямую граничащие с линией сброса или удалённые от неё, всё ещё не были приручены. Это означает, что мы должны рассматривать две серии противоречий на мировом уровне, те, которые порождает КСП на самой высшей стадии своего развития, и те, что возникают из невозможности реализовать его господство в регионах с очень сильной коммунитарной деятельностью.

Для того чтобы охарактеризовать будущую революцию, надо понять как осуществляется господство капитала сегодня, особенно на Западе.

Процесс антропоморфоза капитала завершился, в то время как процесс капитализации людей находился в стадии полного развития. Развитие капитала подразумевало пользу (маргинальность и нео-маргинальность), вот почему он может предвидеть поведение людей, в то время как они полностью подчинены законам капитала. Господствуя от имени производительных рабочих (Кейнс и теория полной занятости), он реализует пролетарский правящий класс в мистифицированной форме. Так была реализована программа 1848-го.

Капитал извратил всю революцию, все требования были приняты и лишены субстанции, коммунитарное движение в СССР, утопическое движение в США и Израиле (нельзя забывать, что эта страна могла быть создана только после поражения пролетариата, евреи освободились как евреи, а не как люди, произошло уничтожение коммунитарного проекта Бунда, потом проекта Борохова, даже если оба эти проекта были менее радикальны, чем проекты 1848-го), даже упразднение труда стали теперь утопией капитала, потому что они сделали бы людей более поверхностными, лишив этих людей их собственной деятельности. Схожим образом желание создать новые отношения между мужчинами и женщинами превратилось в сексуальную эмансипацию и, как всегда в буржуазно-капиталистическом обществе, мужчина и женщина освободились не как мужчина и женщина, но как два пола, сделав возможной коммерциализацию всех эмоциональных и сексуальных отношений.

Но капитал не удовлетворяется поглощением и преобразованием всего человеческого прошлого, их бессознательное становится меркантильным кормом, обсуждаемым различными акулами психоанализа. Капитал хочет колонизировать будущее вида и лишить его любой возможности иного развития, заперев его в жёсткую клетку тотально программируемой повседневной жизни, приходя таким образом, к абсолютному господству над человеком.

Революционные движения всё ещё держатся прошлого (слово революционный – это лишь стилистическая уступка здесь) и способствуют омоложению капитала (триумф идеологий третьего мира). Они не могут сделать скачок или осознать и принять разрыв, как нарушение продолжительности, потому что прошлое висит кошмаром на сознании живых людей. В настоящее время можно увидеть маятник истории в движении, подъём революционных движений, репрессии, застой этих движений, взлёт капитала, по крайней мере, американского капитала, в течение этого периода, затем ещё один подъём и т.д… США и СССР пытаются извлечь выгоду из этих колебаний, как это можно видеть в Латинской Америке, но движение, которое каждый раз пытается противостоять существующему порядку, натыкается на стену, возвращается к отправной точке и вновь направляется к этой стене, которой оно одержимо… Это всеобщий тупик. В некоторых случаях это ещё хуже: происходит простая и чистая бойня, напр. бойня палестинцев, в которую совершают прямой или косвенный вклад арабские страны, Израиль и международное ‘левое крыло’. Международное ‘левое крыло’ вводит в заблуждение само себя и палестинцев в отношении своей силы: это ‘левые’, которые ищут своего революционного события, своего Вьетнама!

Нынешнее революционное движение не должно ни бороться против этих извращений, ни изгонять ростовщиков из храма, который надо занять. Всё, что было извращено, могло быть реализовано и без радикальной революции. Надо действовать в предвосхищении последней. Достигнув этой точки, часто встречаешь следующее возражение: капитал может интегрировать всё. Но это как раз атрибут всех социальных формаций, борющихся со своей ограниченностью – они пытаются выжить, включив в себя, образно говоря, антагонистическую социальную формацию, но, делая это, она становится формой полной чуждого ей содержания, которая рассыпается при первом же потрясении и позволяет потрясти новую социальную форму в стремительном движении. Капитал вступил в сферу революции до такой степени, что некоторые уже говорят, что новая контрреволюция способна положить конец загрязнению окружающей среды, осуществить демографическое регулирование и т.д., даже когда никакой видимой революции не происходит. Когда происходит революция, есть только революционеры: защищать старый мир некому. Только когда движение замедляется, организуется контрреволюция. Но было бы неадекватным бояться интеграции: надо быть способным жить, находясь в связи с разрывом, потому что будущая революция станет разрывом по отношению ко всему прошлым.

Мы до сих пор не предпринимали подробного описания разрыва с прошлым. Но это объяснение не должно говорить о нём, как о настоящем или будущем движении. Теперь последнее чётко проявилось в течение короткого периода мая-июня 1968-го, которому предшествовала стадия, когда было уже возможно предвосхитить его и за которым последовали утверждающие его движения (напр. Польша 1970 г., Шри-Ланка 1971 г.). Весь идеологический аппарат борется за то, чтобы завуалировать этот разрыв (нет ничего лучше, чем интеграция в этом смысле и неважно какой именно министр говорит об изменении жизни, о власти воображения!). Все политические банды отрицают его, потому что признать его означало бы признать их собственную смерть. Некоторые люди, которые пробудились как революционеры в мае 1968-го, теперь обнаруживают, что это было реформистское движение. Произошёл глубокий разрыв, потому что он достиг самых корней человека. Май провозгласил освобождение действия, слова и воображения. Первые два уже были освоены капиталом в течение его антропоморфоза, и теперь он пытается удалить третье, потому что именно благодаря воображению, использованию передней части мозга (нео-кора) люди действительно способны быть созидателями и реализовать старую мечту человечества: стать богами. Май также потребовал освобождения индивида. Здесь опять это случай процесса, укоренённого во всей эволюции человека. Только благодаря личности индивид может освободиться и перестать быть рабом вида. В обоих случаях биологическая революция может свершиться только вместе с тотальной коммунистической революцией. Так, цикл, начавшийся с разложением примитивного коммунизма (первая форма реализации человечества) закончится вместе со всей предысторией. Кроме того, будет достигнут другой цикл (историческая дуга) с гораздо более высокой амплитудой, чем тот, что начался с появлением позвоночных, с освобождения передней части человека (руки и лицо), освобождения последней от хватательных рефлексов и компенсации этой утраты у антропоидов через развитие речи и т.д., который приведёт к процветанию биологического субстрата воображения [114].

Очевидно, что мы собираемся не только отметить важность биологического измерения, потому что описывать его было бы слишком долго, но также предвидим возражения. Говорить о биологической революции не означает, что её должны вести учёные, или что нужно ждать, когда целый социальный мир обретёт требуемое знание, которое позволит ей произойти. Напротив, мы хотим отметить тот факт, что учёные и техники различных специальностей ставят проблему социального переворота, желают решить её, даже разрабатывают рецепты против него, основанные на элементах их специальностей, показывает, что социальная группа, наиболее приближенная к глобальному производственному процессу капитала (капитал не может жить без науки) вынуждена отделяться от современного Gemeinwesen, как говорил Маркс, тем самым подтверждая, что революционное движение всё-таки происходит. Революцию могут вести не учёные как таковые, потому что они всё ещё думают с предрассудками об этом Gemeinwesen. Как всегда именно наименее знакомая с наукой группа будет способна уничтожить КСП своим действием. Движение Мая показало это: на улицах проповедовали и на стенах писали освободительные лозунги отнюдь не учёные.

Май 1968-го и предшествовавшее ему движение в США, показали в первую очередь новое биологическое измерение: потребность примирения человека с природой. С другой стороны, выводя на передний план действие, отрицая все идеологии и даже отказываясь от теории, движение показало ещё одно требование в желании утверждения жизни. Западная цивилизация с самого начала преобразовывала всю жизнь в знание, но теперь надо преобразовать всё знание в жизнь (как это показал Ницше). Общество капитала – это правление смерти и было бы легко показать, что капитал, как овеществлённая (sachliche), автономизированная форма является лишь абсолютным знанием!

Надо упразднить старый процесс познания, подразумевающий, что уничтожение необходимо ради знания. Для этого индивид должен примириться сам с собой, примирив мозг и чувства, а также прийти к примирению как вид. Будущая революция интегрирует потребности прошлых. Коммунистическая теория, рождённая с появлением пролетариата в истории не должна быть отвергнута, напротив, сейчас она лучше всего доказана, но она не может быть осуществлена иначе, чем через радикальную революцию, как Маркс утверждал начиная с 1843-го, изменяя общество и человека.

Революция не просто решит проблему, порождённую КСП, но также все проблемы, скрыто присутствовавшие в ходе развития человеческого общества (напр. возвращение к язычеству, бунт тела против духа [115]). В СССР община, искомая с середины прошлого века, была перечёркнута революцией 1917-го. Она вернётся снова как безудержное требование и как позитивное разрешение для человеческого развития, присоединяясь к движению на Западе и, отталкиваясь от иных социально-исторических фактов, во всё мире. Огромная коммуна мужчин и женщин не уничтожит, а интегрирует (в их собственном развитии) все различия между людьми [116].

Жак Каматт,
Декабрь 1972

Примечания

[1] Мы рассматривали этот вопрос в другом месте, где мы пытались определить историческое значение Бордиги (ср. La gauche communiste d’Italie et le PCI, Invariance I серия, № 9, и предисловие к Bordiga: la passion du communisme (Spartacus, Paris, 1974). Несколько текстов Бордиги было переведено в Programme Communiste, Le Fil du Temps и Invariance. Переводы из первого зачастую были неправильными, не просто на уровне переводов, что часто является делом вкуса, но потому что переводчики думали, что должны опустить то, что им не нравится и добавлять что им угодно в тексты Бордиги. Для того, чтобы избежать большого количества ссылок, мы отсылаем читателя к Invariance по всем темам обсуждаемым здесь.

[2] Russia e rivoluzione nella teoria marxista, il Рrogramma comunista 1954, № 21 – 1955, № 8.

[3] Мы говорим о теоретическом отношении не потому что это вопрос отделения теории от практики. Надо всегда стремиться к глобальной деятельности с интеграцией всех человеческих проявлений.

[4] Lezioni della contra-rivoluzione (Неапольская встреча, сентябрь 1951) Edizioni il programma comunista № 7, стр.3.

[5] Leitsatzen der Kommunistischen Arbeiter-Internationale, в Kommunistiche Arbeiter-Zeitung (Essner Richtung) 1922 №1.

[6] Платформа Левой была принята на национальной конференции ультралевых в Берлине (2.4.1926.) и опубликована в памфлете Der Weg der Komintern (Berlin, 1926).

[7] Впервые опубликовано в Prometeo № 7, Октябрь 1928.

[8] там же

[9] La Russia sovietica dalla rivoluzione all’oggi в Prometeo II серия, №1.

[10] Proprieta e capitale в Prometeo серия II 1-4.

[11] Struttura Economica e Sociale della Russia d’Oggi, il programma comunista 1955 № 10 – 1957 № 12.

[12] Prometeo серия II № 1 стр. 22.

[13] там же стр. 24.

[14] там же №4, стр. 123.

[15] там же.

[16] Старый участник итальянской левой. Он был депутатом от коммунистов до Второй Мировой войны. Во время войны он активно защищал тезис о преобразовании империалистической войны в классовую и стал одним из основателей Интернационалистической Коммунистической Партии в 1943-м (Бордига тогда не участвовал в ней, он был не согласен с возможностью создания такой партии). Его несогласия с Бордигой, особенно по русскому вопросу и перспективам послевоенного развития рабочего движения, стали причинами для раскола в 1952-м. Одна часть партии стала Интернациональной Коммунистической Партией (с Бордигой), другая сохранила старое название (с Даменом) и продолжает публиковать газету Battaglia comunista и журнал Prometeo. Дамен написал брошюру Amadeo Bordiga Validita e limiti d’una esperienza (epi, Milan, 1971).

[17] там же стр. 46 (письмо от Бордиги Дамену, 9.7.51.)

[18] Bussole impazzite (Обезумевшие компасы) в Battaglia comunista 1951 № 20

[19] Капитал I том, стр. 344

[20] Убийство мёртвых в Battaglia comunista 1951, № 24. Цит. по Капитал I том, стр. 342.

[21] там же.

[22] Доктрина одержимого дьяволом тела в Battaglia comunista 1951 № 20

[23] Ср. Капитал I том, стр. 302. Последняя цитата из Фауста Гёте и её правильный перевод будет «как если бы его тело было охвачено любовью». Мы изменили цитату только для того, чтобы поддержать последовательность с заголовком Бордиги и переводом цитаты в итальянском издании Капитала.

[24] Dialogato con Stalin (ed. Prometeo, Milan, 1953)

[25] Fiorite primavere del capitale (Цветущие вёсны капитала) в il Programma comunista 1953 № 4

[26] Malenkov-Stalin: toppa non tappa (Маленков-Сталин: заплата, а не этап) в il Programma comunista 1953 no. 6

[27] L’orso e il suo grande romanzo в il Programma comunista 1955 № 3

[28] Собрание в Генуе, il Programma comunista 1953 no. 90

[29] I fattori di razza e nazione nella teoria marxista (Факторы расы и нации в марксистской теории), il Programma comunista 1953 №№ 16-20. La questione agraria (Аграрный вопрос) там же 1953-4.

[30] Involuzioni Russe; ‘Terra e liberta’ (Русские инволюции; ‘Земля и воля’) в il Programma comunista 1964 № 22

[31] L’invarianza storica di marxismo (Историческая инвариантность марксизма), Sul filo del tempo 1954 стр. 19

[32] Piena e rotta della civilita borghese (Разбухание и прорыв буржуазной цивилизации), в Battaglia comunista, 1951 № 23

[33] Письмо Маркса Энгельсу от 8.10.1858. в Маркс, Энгельс Избранная переписка (Москва, 1956) стр. 134.

[34] «Das menschliche Wesen ist das wahre Gemeinwesen der Menschen.» (Marx Engels Werke Band I, Berlin 1961, стр. 408),

[35] Маркс часто использовал слово Gemeinwesen, которое также часто встречается у Гегеля, для которого тематика Gemeinwesen обладала большим значением. В определённых случаях, это слово можно перевести как община, но в других случаях этот перевод сужает семантическую силу этого слова. Gemeinwesen означает также субъективированную общность, утверждающуюся в человеческой индивидуальности, социальном человеке, т.е. в том, как социальный человек субъективирует общность в себе. Значит это модальность бытия объективированной общины, которая всегда существует, и всегда будет существовать вне его. В «Рукописях 1844», Маркс утверждает, что нельзя противопоставлять индивида общине. В примечаниях к книге Джеймса Милля, он говорит, что социальный человек воспроизводит свою индивидуальность и Gemeinwesen. Если элементарная единица (которую называют индивидом) является лишь единичной, мы начинаем постоянно сталкиваться с бинарным, метафизическим противопоставлением: единичное-индивидуальное. Коммунизм, который не является обществом, характеризуется уничтожением этой двухполярности. Тотальности Лукача недостаточно для его описания. Тотальность является тоталитарной и иногда является всего лишь раздутым единством, причём последнее становится редуцированной тотальностью, триумфом идентичности, одного и того же, триумфом смерти. Коммунизм может существовать, только если есть множество – различие социальных людей (индивидуальностей), потому что коммунизм – это жизнь.

[36] Маркс Grundrisse der Kritik der politischen Ökonomie (Rohentwurf) 1857-8 (Verlag für Fremdsprachige Literatur, Moscow, 1939) стр. 375.

[37] Маркс Энгельсу от 14.3.1868, в Marx Engels Werke Band 32 (Berlin, 1965) стр., 42-3.

[38] Grundrisse Нем. изд. стр. 376.

[39] там же. Нем. изд. стр. 377.

[40] Marx Oeuvres: Economie II (Gallimard, Paris, 1968) стр. 1563, черновик III. Черновики были написаны на французском, и это французское издание является сборником трёх черновиков.

[41] Selected Philosophical Works (London, 1961) I том, стр. 179-80.

[42] Также нельзя назвать народником Бакунина. Он всегда считал общину очень важной и обладал большим влиянием на движение народников между 1860 и 1870. (Ср. В данном отношении книгу Вентури, указанную в слудующей сноске).

[43] Цит. по книге Вентури «Корни революции: история народнического и социалистического движений в России девятнадцатого века» (Weidenfeld and Nicholson, London, 1960). Это крайне важная работа для понимания глубинных характеристик русской революции. Можно убедиться в том, что Маркс и Энгельс (особенно первый) питали глубокую привязанность к народникам через их письма. Но реальные позиции народников были неизвестны никому, кроме специалистов. Книга Вентури отбрасывает мистификацию-мифологизирование, которые практиковали русские марксисты по отношению к своим противникам. Народничество является интегральной частью коммунистического движения, как это другими словами говорит Вентури на стр. 346.

[44] ‘Речь на Международном Съезде Социалистических Рабочих в Париже (2 версия) 14-21.7.1889.’, Плеханов цит. пр. стр. 454.

[45] «Кто такие ‘друзья народа’ и как они воюют против социал-демократии?» в собрании сочинений (Москва, 1960) I том, стр. 300

[46] там же, стр. 266

[47] там же, стр. 300

[48] Революция 1905-го оживила народническое движение. Доказательством этого стало формирование Союза эсеров-максималистов в 1906-м, который отверг программу-минимум социалистической партии и требовал ‘рабочей республики’ и организации общества на основе общности, вдохновлённой общиной. (Ср. Anweiler The Soviets: the Russian Workers’, Peasants’ and Soldiers’ Councils 1905-21 (New York, 1974) стр. 94-5) Насчёт Коммуны 1871-го и восхищения ей русскими революционерами и влияния, оказанного ей на них, см. A. Lehning Anarchisme et Marxisme dans la revolution Russe.

[49] Собрание сочинений 8 том стр. 293-303.

[50] там же 13 том, стр. 291

[51] там же, стр. 238

[52] там же, стр. 403

[53] там же, стр. 426

[54] «Нам не о чем больше спорить с буржуазными экономистами. Социализм продемонстрировал своё право на победу, не на страницах Капитала, но в промышленной сфере на одной шестой поверхности Земли – не на языке диалектики, но на языке стали, цемента и электричества». (1937, стр. 8). Эта фраза ясно показывает, что для Троцкого не существовало разницы между капитализмом и социализмом.

[55] Editions Riviere, 1933 стр. 318

[56] там же, стр. 311

[57] Realites, июнь, 1971 г.

[58] Старая и новая метафизика цитируемая Бертом в его предисловии к Сорелю цит. пр. P. xiv.

[59] Marxism and Philosophy (London, 1970) стр. 97

[60] там же стр. 102 и стр. 101

[61] Философские работы (французское издание) I том, стр. 874, сноска 61

[62] Капитал т. I цит. стр. 645.

[63] Результаты… (приложение к Капиталу цит.) стр. 1023.

[64] Письмо Энгельса Даниэльсону от 29.-31.10.1891 г. в Избранной переписке стр. 517.

[65] Критические заметки на полях статьи ‘Король Пруссии и социальная реформа’, Маркс, Энгельс Избранное т. III (Москва, 1975) стр. 205.

[66] Здесь мы не можем рассмотреть этот вопрос. Мы можем отметить, что Энгельс предвидел в прошлом веке, что мировая война закончится разрушением Европы и господством сельского хозяйства США.

[67] Этот вопрос мы рассмотрели в статье Российский сельскохозяйственный кризис обладает социальным происхождением в il programma comunista № 18, 1965.

[68] О социальных отношениях в России, Маркс и Энгельс Избранное в 2 томах. Т. II (Москва, 1958) стр. 58, сноска 2.

[69] Civilisation Paysanne en Russie (Lausanne, 1969) стр. 25.

[70] Т. I (London, 1932) стр. 402-3

[71] там же, стр. 406

[72] Ср. сноску 12. стр. 7 (Милан, 1976, стр. 502.)

[73] ‘Речь на третьем всероссийском съезде профсоюзов’ от 7.4.20. в Собрании сочинений т. 30. стр. 509.

[74] там же, т. 33, стр. 156 и 267

[75] там же, т. 27 стр. 153 и 178 – последняя формула.

[76] Плеханов цит., стр. 30I

[77] Маркс ‘Первый черновик Гражданской войны во Франции’ в «Первом Интернационале и после» стр. 250.

[78] Маркс цит. пр. стр. 1567

[79] Сталин (Oxford, 1967) стр. 294

[80] там же стр. 324

[81] Le Parti Bolshevik (Paris, 1963) стр. 316

[82] Дойчер цит. пр. стр. 335

[83] Сталин всегда использовал идеи своих оппонентов при отступлении. Так он обратился к старой панславянской и народнической сущности русских для того, чтобы победила его теория о социализме в одной стране. Фактически, строительство социализма в одиночку, без помощи Запада, требовало превозношения России (как в панславянстве) и утверждения, что у России был особый путь (народничество).

[84] Цит. по Problemes Economiques 1162, 1970.
Историк Э.Г. Карр даёт схожую противоречивую информацию. Фактически он написал, что перераспределение земли началось после октябрьской революции и оказало воздействие на всю Советскую республику в 1920-м. Он приводит статистику размеров землевладений, показывающую, что владения до 4 десятин выросли от 58% в 1917-м до 72,1% в 1919-м и 86% в 1920-м, что указывает на фрагментацию французского типа (ср. Большевистская революция т. 2 (Harmondsworth, 1966) стр. 171). Однако Карр говорит, что напротив «На систему коммунального землевладения с периодическим перераспределением не повлияла реформа…» (там же стр. 53). (Здесь это вопрос социализации земли, закон принятый под влиянием левых эсеров).
«мир, с его периодическим перераспределением земли среди своих членов и индивидуальными крестьянскими владениями, продолжал существовать бок о бок без официальных различий между ними». (там же стр. 287).
Карр отмечает, что мир противостоял уходу из него любого члена. Он также отмечает, что основной закон по использованию земли от мая 1922-го признаёт существование артели, коммуны и мира, а также отдельных владений в формах отруба и хутора (там же стр. 288).
Много фактов можно найти также в «Социализме в одной стране» т. 1 (Harmondsworth, 1970) стр. 205-352.
Панальт Истрати делает следующее замечание по аграрной путанице:
«Даже для жителей русских городов деревня остаётся полной тайной; совершенно неожиданные развития событий иногда поражают самых внимательных наблюдателей; и это требует новых и новых исследований». Russia Unveiled (London. 1931) стр. 120.

[85] ‘Отчёт об объединительном съезде РСДРП, письмо рабочим Санкт-Петербурга’ (Май 1906), Избранное т. 10, стр. 328.

[86] там же стр. 332.

[87] там же т. 13, стр. 326

[88] там же стр. 260

[89] там же стр. 327.

[90] Буржуазия не была мотивирующим-мобилизующим классом ни в одной буржуазной революции после 1871-го, поскольку она была слишком слабой и сама революция разрушала её (как в России). Буржуазные слои в целом были связаны с мировым капиталистическим классом. Теперь, по крайней мере, в самом начале, революции атаковали КСП. Кроме того, если КСП удалось бы утвердиться в новых зонах, это произошло бы не благодаря капиталистам. Впоследствии, было неправильно говорить о буржуазной революции в отношении Китая и всех антиколониальных революций. Следует говорить о капиталистической революции, потому что тот способ производства, который появляется по воле лидеров революции или нет, это КСП. В случае русской революции лучше всего называть её двойной революцией, капиталистической и пролетарской.

[91] Кибальчич, цит. по Вентури цит. пр. стр. 679.

[92] Маркс Гражданская война во Франции: обращение Генерального Совета

[93] Ленин, Собрание сочинений, Vol. 30 (Moscow, 1965) p. 527.

[94] Маркс, Энгельс Корреспонденция 1846-1895 (London, 1934) стр. 491-2.

[95] Маркс, Энгельс Werke Band 22, стр. 256.

[96] Критика проекта социал-демократической программы 1891-го Маркс, Энгельс Избранное т. 3 (Москва, 1970) стр. 436.

[97] Grundrisse стр. 103-4.

[98] ‘Введение’ ко второму изданию Критики чистого разума.

[99] Буржуазия считала, что может господствовать над техникой, когда она породила капитал в своём развитии, автоматического деспота, по словам Маркса. Она считала, что может господствовать над движением меновой стоимости, но всё же именно из-за буржуазной революции препятствия стоявшие перед автономизацией капитала были устранены, и стоимость могла стать капиталом. Буржуазия производила фальшивое сознание своего собственного исторического движения и капитала. Социалисты довольствовались в основном объяснением и противопоставляли ему истинное сознание: марксизм.

[100] Избранное т. 31, стр. 244

[101] Этот памфлет был опубликован на французском под заглавием Succession des Formes de Production et de Societe dans la Theorie Marxiste (Le Fil du Temps № 9, июль 1972). Это издание содержит некоторые дополнения, в частности ‘Les Deux Phases du Developpement Social de la production capitaliste’ которое показывает, что Данжевилль не понимал периодизацию Маркса, как мы это уже показали в ‘Le VIme Chapitre Inedit du Capital et l’oeuvre economique de Marx’ (Invariance n. 2, Serie I, 1968)

[102] Собрание сочинений т. 24, стр. 377.

[103] Задачи пролетариата в нашей революции там же стр. 70.

[104] Вентури цит. пр. стр. 675.

[105] там же стр. 702

[106] Позиции Розы Люксембург обычно искажают, этому процессу помогает отсутствие собрания её сочинений. Её вклад в польский вопрос был замечательным, но его нельзя рассмотреть здесь. Серьёзный анализ её позиций может начаться только с её тезиса Die industrielle Entwicklung Polens (Промышленное развитие Польши) (Лейпциг, 1898), где она демонстрирует роль польского капитала в российской промышленности и формирование русско-польской взаимозависимости. Революция 1917-го уничтожила это. Было бы интересно изучить все последствия этого для дальнейшего развития СССР и Польши, а также подчинение последней советскому деспотизму.

Маркс, и особенно Энгельс, занимали слегка абсурдные позиции по Польше. Энгельс писал Марксу (23.5.1851 г.) «…чем больше я думаю об этом, тем яснее для меня становится то, что поляки как нация обречены, и их можно использовать только, как инструмент до тех пор, пока в самой России не наступит аграрная революция. С этого момента у Польши не останется абсолютно никаких причин для существования» (Маркс Энгельс Корреспонденция 1846-95 (London, 1934) стр. 37). До этого он отмечал «Кроме Венгрии, у Германии лишь один возможный союзник, России, при условии, что в этой стране произойдёт крестьянская революция». (Werke т. 27, стр. 266). Но после 1869-70 в России развилось мощное революционное движение, более того, Польша была сломлена после 1863-го. Отсюда возникла позиция Розы Люксембург.

[107] Собрание сочинений т. 31, стр. 295-6

[108] Энгельс Внешняя политика русского царизма (1890) в Русской угрозе Европе цит. стр. 44.

[109] Многие авторы, включая Маркса и Токвилля, проводили в своих работах сравнения в эволюции России и США. Народники обнаруживали сходство в подъёме обоих государств, единственных, в которых, по их мысли, можно было совершить что-то новое. Одним из самых замечательных общих элементов был феномен границы.

[110] il Principio democratico (Демократический принцип), Rassegna comunista от 28.2.22 г. стр. 870-89.

[111] Капитал т. III (Москва, 1971) стр. 820

[112] Капитал т. I, 10 глава. ‘Рабочий день’.

[113] Ср. Историческая инвариантность марксизма

[114] Ср. Леруа-Гурана, который показывает феномен овнешнения действия и речи в своей великолепной книге Le Geste et la Parole (Действие и речь) и как техника, порождаемая человеком становится его врагом; овнешненное становится угнетателем. Заменяя технику капиталом и показывая, с какого момента эта замена становится необходимой, можно понять нынешнее столкновение между биологическими человеческими потребностями и ограничениями капитала. Мы вернёмся ко всему этому позже. На ту же тему отметим книгу Дж. Чезарано и Дж. Коллу под названием Apocalisse e rivoluzione (Бари, 1973).

[115] Норманн О. Браун Life against Death (Жизнь против смерти) (London, 1959)

[116] Мы часто использовали работу П.-П. Поджио Marx, Engels e la rivoluzione russa (Маркс, Энгельс и русская революция) Quaderni di movimento operaio e socialista (Тетради рабочего и социалистического движения) № 1 (июль, 1974).

Метки: госкап, Октябрьская революция, Россия