Республика 1649 г. была, как мы видели, пределом революционности индепендентского джентри и средних слоев городской буржуазии, дальнейшая демократизация буржуазного строя была с их точки зрения невозможна. Не удивительно поэтому, что первая же попытка левеллеров столкнуть индепендентов с дороги революции была самым беспощадным образом потоплена в крови.
Нам осталось лишь подчеркнуть, что именно в силу этого обстоятельства роль «якобинцев» английской революции выпала на долю партии, которая в тех условиях представляла интересы самых беспощадных врагов английского йоменри и плебса,— на долю индепендентов.
Уже один тот факт, что роль Робеспьера в революции суждено было сыграть сельскому сквайру Оливеру Кромвелю, вполне достаточен для характеристики английского робеспьеризма — его природы, исторических возможностей и конечных результатов.
Разгром левеллеров весной 1649 г. до крайности упростил и в то же время обострил классовые противоречия, подтачивавшие изнутри индепендентскую республику.
Уход с исторической арены левеллеров открыл тайну революции, которая оставалась скрытой от многих ее деятелей, а также от ряда современных нам исследователей,— что основными антагонистами в революционном лагере отнюдь не являлись пресвитериане и индепенденты (как в этом нас убеждает Гардинер и его последователи) и не индепенденты и левеллеры, а индепенденты и крестьянско-плебейская оппозиция, в среде которой родилось движение диггеров.
Враждебность программы левеллеров и индепендентов в 1648—1649 гг. сильно преувеличивалась. Публицистический талант Лильберна и его личная судьба немало повинны в этой иллюзии. В действительности это были не антагонистические программы, а вариации одной и той же программы буржуазных преобразований страны. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что индепенденты оказались способными воспринять значительную часть программы левеллеров — вплоть до установления республики с однопалатным парламентом. Спор в конечном итоге шел из-за степени демократизма, но в том и другом случае это должна была быть демократия буржуазная, основанная, как мы видели, на незыблемом принципе неприкосновенности института частной собственности. Более того, не только программа индепендентов, но и программа левеллеров исходила из торжества системы лендлордизма, как совершившегося факта. Поэтому у нас имеются все основания считать аграрную программу левеллеров по существу лишь модификацией аграрной программы нового дворянства и буржуазии. Именно этим обстоятельством объясняется тот несомненный факт, что левеллеры оставались в основном партией городской, изолированной от крестьянства и поэтому столь слабой. Поскольку же можно говорить о «сельских левеллерах»; то в самом факте их появления следует усматривать не просто появление деревенских последователей Лильберна, а начало оформления под этим же названием «третьей партии», стоявшей на платформе, принципиально отличной от программы Лильберна.
Не найдя ни в одной из программ буржуазных партий отражения своих интересов, крестьянско-плебейская оппозиция в момент высшего подъема революции сформулировала устами диггеров собственную программу чистки страны от феодализма, единственную программу, действительно противоположную интересам нового дворянства и буржуазии.
В формулировании ее, в практической попытке ее реализации заключается подлинно историческое значение движения диггеров.
Распродажа делинквентских земель, санкционированная актами республики 1651—1652 гг., осуществлялась на условиях, почти исключавших возможность их парцеллирования с целью уменьшения земельного голода огромной массы мелких и мельчайших держателей. Как установленные продажные цены земли (8—10-кратный годовой доход) , так и условия выплаты ее (в течение нескольких недель) исключали для мелкого крестьянства возможность приобрести эти земли. Весьма характерно, что распродажа делинквентских земель, ничего не дав народным массам, послужила неслыханному обогащению кучки парламентариев, дельцов и армейских грандов.
Майор Уайльдман, например, бывший левеллер, сделал 50 покупок; полковник Оккеу приобрел 2 владения; Валентайн Уолтон — 5 маноров с двумя парками в Гентингдоншире и манор в Линкольншире; генерал-лейтенант Ламберт — владения в графстве Серри; сэр Джордж Нортон — манор Ричмонд с парком; полковник Прайд — парк в Серри; полковник Уолли — 2 манора в графстве Норфолк; Роберт Тичбурн — манор в Кенте и т. д. Из этого списка состав покупателей вырисовывается вполне отчетливо.
Не могли крестьяне стать и арендаторами секвестированных земель, ибо они сдавались на условии уплаты таких высоких рент, которые делали их недоступными для малоимущих людей.
Вместе с тем неизбежно возникает вопрос: как должен был отразиться на положении мелких держателей переход указанных земель к новым собственникам? Новые собственники, стремясь получить наибольший доход на затраченный капитал, должны были пытаться либо резко повысить ренту и платежи прежних держателей, либо выжить их любым способом из держаний с целью использовать освободившуюся землю сообразно с рыночной конъюнктурой. С другой стороны, старые обычные держатели были по сути дела беззащитны перед волчьим аппетитом новых собственников, ибо их права на землю были под «защитой» лишь хрупкого манориального обычая. Держатели земель Лэнгдаля (Йоркшир) жаловались в петиции в Государственный совет на небывалое повышение рент, на то, что капитан Биллопс требует с них такие платежи, которые нельзя внести, не подвергаясь полному разорению. Держатели из Стаффордшира, сообщая, что капитаны Генрих и Роберт Гровнеры согнали двух из них с наделов, просят, чтобы их ренты были оставлены в прежнем размере.
Существо наступивших перемен как нельзя лучше отражено в письме одного из новых владельцев: «Наша земля является нашей собственностью, и тот, кто предлагает наибольшую ренту за нее,— должен быть ее держателем». В этих словах четко выражена сущность «английского пути» решения аграрного вопроса в период перехода от феодализма к капитализму.
В ответ на совершенную новым дворянством и буржуазией узурпацию крестьянская делегация выдвинула свою собственную программу чистки страны от феодализма.
Не является случайностью тот факт, что первые петиции в парламент, формулировавшие требование об уничтожении держания — копигольда и превращения копигольдерского держания в свободную собственность крестьян, появились именно в 1646 г. В петиции от имени многих тысяч граждан было предъявлено требование, чтобы «копигольд — этот главный из оставшихся законов нормандской тирании был уничтожен навсегда». Это требование крестьян-копигольдеров, т. е. основной части английского yeomanry, был столь единодушным, что левеллеры, желая обеспечить себе их поддержку в наиболее критический момент их борьбы — в январе 1648 г., выдвигают это требование в своей декларации. Тогда же в палату общин поступила петиция с аналогичным требованием от обычных держателей Уэстморленда.
Но особый размах крестьянская борьба за освобождение своего землевладения от гнета лендлордов приобрела в 1649—1654 гг., т. е. в период республики и в начале протектората.
В этой связи весьма характерна петиция, поступившая в это время в комитет по реформе права от копигольдеров Лейстершира, в которой подчеркивается «насколько несовместимо и несогласно (с принципами) свободного государства поддерживать своими законами произвольную власть, которой теперь пользуются лорды маноров во многих местах, принуждая наследственных копигольдеров платить произвольные файны».
Не менее ярко сущность нового этапа крестьянской борьбы отразилась в петиции от обычных держателей Честера и Ланкашира, поданной на имя Кромвеля. «Верно служа с начала войны парламенту, жертвуя своей жизнью и всем, что было дорогого… для поддержания интересов республики (Commonwealth) против кровавых папистов и кавалеров, мы надеялись на то, что, когда вы одержите победу над врагами, крестьяне и многие другие будут освобождены от дальнейшего рабства».
Теперь речь не шла уже о тех или иных частных требованиях крестьян, а об аграрной программе, в корне отличной от устремлений нового дворянства и буржуазии.
Глашатаями и поборниками этой программы стали диггеры.
8 апреля 1649 г. на пустоши у подножья холма св. Георгия недалеко от местечка Кобгем, в графстве Серри, поселилась группа людей, начавшая распахивать и раскапывать до того никогда не возделывавшуюся землю. Их действия вызвали такой переполох среди местных джентльменов и крупных фригольдеров, что некий Генри Сандерс счел нужным 16 апреля донести о происшедшем непосредственно Государственному совету. «Сборище людей во главе с отставным солдатом Эверардом,— доносил Сандерс,— пришли на холм св. Георгия и начали копать землю, засевая ее пастернаком, морковью и бобами. В пятницу их было от 20 до 30 человек. Проводя весь день в работе, они приглашают всех прийти к ним на помощь, обещая пищу, питье и одежду. Они говорят, что спустя десять дней их будет 4—5 тысяч».
Так Англия узнала о появлении диггеров — копателей. С тех пор само имя «диггеров» в буквальном смысле слова ввергало в ужас всех «респектабельных» собственников Англии. Спрашивается: почему же? Каковы были цели копателей, кому они угрожали? Какими средствами они собирались их достичь?
Начнем с того, что главным вдохновителем начавшегося таким образом движения был Джерард Уинстенли — автор целого ряда замечательных сочинений — памфлетов, в которых содержалась теоретически обоснованная вдохновенная защита дела диггеров.
Сохранившиеся биографические данные об Уинстенли весьма скудны. Известно, что он родился 10 октября 1609 г. в местечке Виган, в Ланкашире, в семье, повидимому довольно зажиточного, торговца. Затем мы застаем его в Лондоне, сначала торговым учеником, а затем полноправным членом корпорации суконщиков, занимающейся мелкой торговлей сукном.
В одном из своих памфлетов — «Слово предостережения Лондону и армии» Уинстенли, обращаясь к Лондону, вспоминает: «Некогда я был твоим свободным гражданином, но бесчестные представители воровского искусства купли-продажи и обременительные военные налоги заставили меня бросить свои занятия и принудили принять помощь друзей»; он переехал в графство Серри. «Поэтому,— продолжает Уинстенли, — я вынужден жить в деревне, где налоги и солдатские постои оказались слишком тяжелыми для моей спины и довели меня до окончательного разорения». Он стал пасти чужой скот. Так, оказавшись в самой гуще крестьянства, в графстве, где происходила особенно интенсивная капиталистическая ломка старых отношений, оказавшись в положении мелкого арендатора-батрака, Уинстенли задумывается над вопросами, наиболее остро волновавшими основную массу деревенских жителей Англии.
Очевидно, главные идеи Уинстенли были почерпнуты из самой социальной действительности, из обстановки современной ему политической и классовой борьбы, из идейного арсенала народных течений пуританизма 40—50-х годов XVII в.
Судя по дошедшим до нас памфлетам, вряд ли у Уинстенли было систематическое образование, однако несомненная начитанность его в английской политической литературе 40-х годов XVII в. (вплоть до вероятного знакомства с «Утопией» Томаса Мора) налицо.
Социальное учение Уинстенли родилось как протест против классовой ограниченности левеллеров. Оно смогло объединить интересы огромного большинства деревни — копигольдеров и коттеров, потому что интересы тех и других — при всем кажущемся различии — могли быть удовлетворены лишь в результате разгрома системы лендлордизма, иначе говоря, лишь в результате ломки крупной поземельной собственности в интересах крестьянской деревни. Именно интересы этой; огромной и наиболее угнетенной массы английского народа были источником «откровения», которое осенило Уинстенли ранней весной 1649 г. и которое заключалось в том, что «земля должна быть превращена в общую сокровищницу всех людей, без всякого различия». С тех пор эта идея становится стержнем всех сочинений Уинстенли, учение которого по сути дела является не чем иным, как религиозным, историческим и политическим обоснованием этого основного требования «копателей».
Религиозное обоснование этого требования уже достаточно вырисовывается из доктрины Уинстенли о боге как «всеобщей любви». Большой интерес представляет обоснование его при помощи толкования священной истории.
Возникновению государства, учит Уинстенли, предшествовало общество, символически изображенное в аллегории о рае. В этом обществе, жившем под началом создателя и по его велениям, вся земля и ее блага находились в общем пользовании рода человеческого, и поэтому в нем царило всеобщее счастье и согласие.
Но со временем, продолжает Уинстенли, люди поддались искушениям «плоти», в них возобладали гордыня, зависть, алчность, лицемерие, страх, и то, что было до тех пор общим достоянием, прежде всего земля, было разделено на «мое» и «твое», появилась частная собственность, а с ней и воровское искусство купли-продажи. С тех пор на людей обрушились все бедствия нищеты, рабства, голода и войны. Земля превратилась в пустыню, а жизнь — в тюрьму.
Любопытно отметить, насколько отличалось это изображение Уинстенли «естественного состояния» человечества от картины, нарисованной Гоббсом и выраженной в знаменитом афоризме «война всех против всех».
В дополнение к этому толкованию библии Уинстенли привлек народную интерпретацию истории Англии.
Опираясь на силу меча, Вильгельм Завоеватель, захватив Британию, согнал с земли всех англосаксов. Их владения были переданы в руки норманнов — полковников и солдат, пришедших с Завоевателем. От них произошли лендлорды, лорды маноров и фригольдеры. Лишенные же земли англосаксы превратились в их сервов и батраков.
Наконец, Уинстенли прибегает к последнему, политическому аргументу. Парламент, в котором представлены главным образом джентри, начав борьбу против норманской тирании короля Карла I Стюарта, призвал на помощь всех желающих вернуть утраченную свободу. Общины Англии наряду с джентри и фригольдерами, не жалея средств и самой жизни, помогли им одержать победу над Стюартом. Король был казнен, и Англия объявлена республикой — «общим благом». Однако для простого народа ничего не изменилось. Над ними продолжала господствовать норманская тирания манориальных лордов, лишавших его свободного доступа к земле — его кормилице. Тем самым был совершен величайший в мире обман.
Лорды маноров и джентри использовали победу только в своих интересах — уничтожили норманское иго, поскольку это касалось их владений, Палату по делам опеки и объявили свои земли свободными от файнов и омажа королю. «От простого народа же (лорды маноров) требуют ренты, файны, омажи, гериоты (за разрешение пользоваться землей). Так знайте же, что это рабство пришло вместе с норманским завоеванием и является частью королевской власти. Между тем Англия не может быть свободной республикой до тех пор, пока это рабство не уничтожено». Приведенного достаточно, чтобы убедиться, насколько глубже была трактовка Commonwealth Уинстенли по сравнению с идеалом левеллеров, насколько принципиально отлично понимание «свободы» Уинстенли от левеллерской ее трактовки.
Освобождение земли от частной власти, превращение ее в общую сокровищницу — единственное и главное условие подлинной свободы, так как вместе с этим будет запрещена купля и продажа земли — источник обмана и угнетения, будет уничтожена возможность для одних «обладать изобилием (благ.— М. Б.), полными сундуками золота и серебра и закромами, полными зерна и всяческого добра, в то время как бедные, которые трудятся, могут едва прожить, и если же они не могут работать как рабы,— они должны умереть».
Таким образом, в памфлетах Уинстенли мы находим первую сознательно сформулированную программу подлинно плебейской чистки страны от феодализма.
Уинстенли очень рано осознал классовую сущность односторонней отмены рыцарского держания противопоставил этому акту программу крестьянской аграрной революции. Однако на этом Уинстенли не остановился.
Уже в первых своих памфлетах он выдвинул идею эгалитарного общественного строя, где не только земля, но и труд не покупается и не продается, где ни один человек не обладает большим количеством земли, чем он может собственными силами обработать,— идеал общества, построенного на братской взаимопомощи тружеников, на совместном труде и общем пользовании плодами его.
Подлинное величие Уинстенли заключается именно в том, что, угадывая гениальным чутьем отдельные черты грядущего коммунистического общества и выступая, таким образом, поборником интересов предпролетариата города и деревни, он вместе с тем, а может быть благодаря этому, сумел превратиться в участника живого массового движения, в глашатая крестьянского переворота.
В Англии в 40-х годах XVII в. случилось так, что носителями идеи буржуазно-демократического переворота, поборниками крестьянской аграрной программы стали идеологи примитивно коммунистического общественного строя, так как в силу уже известных нам особенностей социально-экономического развития Англии ни одна из буржуазных партий не была способна на это. Однако в Англии плебейские элементы были слишком слабы, чтобы возглавить крестьянское восстание. Сами крестьяне были неспособны к организованной революционной борьбе.
Основная идея учения Уинстенли — о превращении земли в общую сокровищницу народа Англии объективно-исторически означала лишь уничтожение земельной монополии лендлордов и именно поэтому в одинаковой мере отвечала чаяниям как копигольдеров, так и безземельных коттеров и батраков. Само по себе это требование еще не выходило за рамки буржуазного переворота, наоборот, оно лишь привело бы к самому последовательному его осуществлению — к национализации земли.
«При самой полной свободе крестьянского хозяйства,— писал В. И. Ленин,— при самом полном равенстве мелких хозяев, сидящих на общенародной или ничьей или «божьей» земле,— мы имеем перед собой строй товарного производства» [В. И. Ленин, Соч., т. 13, стр. 268.].
О том, что это требование диггеров выражало не сектантские мечтания, а реальные потребности крестьянской деревни, свидетельствуют не только упоминавшиеся выше петиции, но и вышедшие из ее среды левеллерские памфлеты. Незадолго до появления памфлета Уинстенли «Новый закон справедливости» (1649 г.) в Бекингемшире был опубликован памфлет под названием «Свет, воссиявший в Бекингемшире, или открытие первопричины великого рабства на земле и главным образом в Англии». Основная идея этого памфлета — равное право всех людей свободно пользоваться землей — весьма созвучна идеям Уинстенли. Недаром этот памфлет долгое время приписывался ему.
Без собственности, без того, что один обладает большим состоянием, чем другой, не было бы господ и рабов. По закону создания никто не может быть господином над себе подобным. У людей только один лорд — Иисус Христос, каждый же, кто именует себя лордом,— отступник божий.
Аналогичные идеи мы встречаем в сочинении, появившемся почти одновременно и озаглавленном «Скромное представление пожеланий солдат и офицеров кавалерийских частей графства Норсемберленда».
Летом 1648 г., в разгар движения диггеров, появился памфлет «Еще о свете, воссиявшем в Бекингемшире». Из него еще с большей очевидностью явствует, тот факт, что диггеры — представители не только безземельных слоев английской деревни, но и интересов всего крестьянства как класса. Каждый человек, пишет анонимный автор, имеет право собственности на божье творение наравне с другими. Оно принадлежит человеку по праву рождения. Все угнетатели — противники Христа, так как они восстали против божьего веления — добывать себе хлеб в поте лица: те, кто не работает, да не едят,— сказано в писании. Когда кто-либо добывает хлеб своим трудом, это его хлеб, требовать у него ренты равносильно воровству. Поэтому все лорды маноров — воры, присваивающие себе плоды чужого труда.
Требование уничтожить власть лендлордов над землей, передать общинные земли в общее пользование, изгнать крючкотворцев-юристов из Вестминстерского дворца и сжечь их законы и грабительские описи, передать конфискованные земли в пользу бедноты, предоставить всем одинаковые права и свободы — все это не только созвучно памфлетам Уинстенли, но и раскрывает источник его «откровений», их подлинно историческое содержание.
Наконец, свидетельством того, что основные требования диггеров не выходили за рамки буржуазного переворота может служить тот факт, что многие из них мы находим в памфлетах вполне «благонамеренных» деятелей республики.
Многие идеи диггеровских памфлетов перекликаются со знаменитым документом крестьянской войны в Германии XVI в., что вполне объяснимо, ибо у них общий источник — крестьянский образ мышления и свойственная ему аргументация.
Автор анонимного памфлета «Хаос» требует освобождения от копигольда путем «разумных» композиций с лордов. Ученый-агроном Блисс, весьма далекий от крестьянских интересов, в памфлете «The English improver» выступает за отмену копигольда из соображений повышения производительности английского сельского хозяйства. Копигольд, по его мнению,— «бич земледелия», неопределенность прав копигольдера — главная помеха улучшениям.
Из тех же соображений за отмену копигольда выступает и агроном Платт. Анонимный памфлет «Иск копигольдера» требует фиксировать законом размеры копигольдерских файнов; лорд манора, передавая копигольд наследнику, пишет автор, ничего своего не передает,— «он только служит орудием передачи». Копигольдеры, когда речь шла о парламентских обложениях, рассматривались в одном ряду с фригольдерами. С ними нужно обращаться так же, когда речь идет об их земле.
Точно так же не было ничего «собственно коммунистического» в требовании Уинстенли передать общинные пустоши в пользу бедных, как и в требовании использовать для той же цели конфискованные Долгим парламентом земли короны, делинквентов и церкви. Подобные требования мы находим и у писателей, далеких от убеждений Уинстенли. Так, например, в памфлете Петера Чемберлена «Защитник бедного человека» обосновывается требование превратить конфискованные земли в «национальный фонд» в пользу бедных.
Агроном Сэмюэль Хартлиб в памфлете «Вопль бедного сироты» указывает, что в Англии имеются многие сотни акров пустошей и невозделанных земель и многие тысячи праздных рук, соединение которых было бы великим благом.
Таким образом, общедемократическое, крестьянское содержание основных требований диггеров вырисовывается вполне отчетливо.
Но именно потому, что это содержание находилось в коренном противоречии с интересами индепендентской республики, республика отнеслась враждебно к движению диггеров. Получив донос Сандерса, Государственный совет приказал генералу Ферфаксу направить в Кобгем кавалерийский отряд для разгона «незаконного сборища».
Однако капитан Глэдман, прибывший во главе его 19 апреля в Кобгем, нашел «деяния диггеров» столь ничтожными, а их мирное поведение находилось в таком вопиющем противоречии «со страхами» доносчика, что он выразил удивление по поводу того, какими пустяками тревожат Государственный совет. С Эверарда и Уинстенли он взял, однако, слово, что они явятся к Ферфаксу для объяснения своих поступков. Через день они предстали перед генералом. Эта встреча весьма красочно описана в дневнике Уайтлока. Диггеры отказались снять шляпы, а на вопрос почему — заявили, что считают генерала таким же созданием божьим, как и всех других людей. На том же основании они обращались к нему на «ты». Заверив Ферфакса, что они не намерены вторгаться в чью-либо собственность, Эверард и Уинстенли, ссылаясь на прирожденное право людей, заявили о праве бедных диггеров распахивать пустоши и жить плодами земли. От генерала они требовали только невмешательства военной силы.
С этих пор горстка диггеров вступила в неравную и подлинно героическую борьбу с Англией собственников, с ее государственной машиной, общественным мнением, религией.
Читая составленную Уинстенли летопись этой борьбы, приходится удивляться не «бесплодности эксперимента», а великой жизненной силе их движения и убеждений.
Против диггеров выступили не только алчные местные лорды и фригольдеры, но и злобные и зависимые от них держатели. Посевы диггеров уничтожались, скот калечился, инвентарь ломался, воздвигнутые на пустоши дома сжигались, а их самих разгоняли, жестоко избивали, арестовывали, таскали по судам, штрафовали. Против диггеров было пущено оружие злобной клеветы, вплоть до слушков, что они «кавалеры» и стоят за короля, что они не только стоят за общность имущества, но и за общность жен, и т. п.
Страх перед движением, начатым горсткой диггеров, был столь велик в среде собственнической Англии, что левеллеры во главе с Лильберном посчитали нужным открыто отмежеваться от них.
В последнем варианте народного «Соглашения», разосланном весной 1649 г. по всем графствам страны, специальным пунктом предусматривалось, что парламент «не будет во власти издать и продлить какой-либо закон, которым затрагивалась бы чья-либо движимая или недвижимая собственность, равно как и уравнять владения людей, уничтожить собственность или превратить все вещи в общее достояние». В памфлете об «Основных законах свободы» Лильберн называет «ложью и злонамеренностью» попытку усмотреть в нем «отца» всех ошибочных принципов бедных диггеров на холме св. Георгия.
В свою очередь Уинстенли столь же недвусмысленно отгораживается от Лильберна и его сторонников, назвав диггеров «истинными левеллерами»,— название, в котором ярче всего отражены эгалитарные, примитивно коммунистические принципы, в основе которых лежал крестьянский образ мышления о дележе всех благ поровну. Но именно в этом заключается коренное отличие идеалов диггеров от уравнительства Лильберна, исходившего из неприкосновенности прав собственности как основы гражданской свободы.
Движение диггеров продолжалось год — с весны 1649 г. по весну 1650 г. В течение этого срока Уинстенли не только возглавлял общину на пустоши близ Кобгема, но и развил удивительную по размаху деятельность агитатора и публициста, стремившегося не только защитить копателей от ложных обвинений, но и вызвать широкое движение в поддержку их начинаний. Достаточно указать, что за этот год им написано 12 памфлетов. Тут и 2 письма к генералу Ферфаксу и обращения к армии, Лондону, парламенту, к английскому народу. В них мы находим не только замечательные образцы революционной публицистики, но и народной речи.
Не имея возможности анализировать каждое из этих сочинений, мы только укажем, что в них легко различить как бы две программы копателей — программу-максимум, требующую уничтожения частной собственности на землю как основы социального и политического переустройства общества, и программу-минимум, которая исходит из того, что значительная часть английской территории уже составляет частную собственность лордов и фригольдеров.
Являясь принципиальными противниками применения насильственных методов борьбы за свой идеал, диггеры требуют превратить в достояние бедных необработанные обширные пустоши и конфискованные земли.
В этом последнем требовании как нельзя лучше отразилась значительная дифференциация английской деревни, в которой уже утвердились сильные элементы буржуазной собственности, несовместимой с идеей национализации земли. Вот почему диггеры на холме св. Георгия были скорее носителями потребностей крестьянства как класса, чем реально возможного в конкретных условиях Англии 40-х годов XVII в. выступления крестьянства. Этому выступлению мешала, с одной стороны, его глубокая дифференцированность, а с другой — союз буржуазии с дворянством, ограничивший размах крестьянского движения и борьбу за демократическое решение аграрного вопроса.
И тем не менее община Уинстенли имела последователей. Под знаменем диггеров выступили 300 бедняков в городе Уэллингборо, начавших распашку городской пустоши. Их последователи появились и в Кенте. Во многих графствах у них были сочувствующие. Но военная и судебная машина республики везде беспощадно подавляла движение в зародыше. К лету 1650 г. с диггерами было покончено.
Их поражение было неминуемо хотя бы в силу принципиального отказа их прибегать к насилию против насильников. Распространение доктрины об «универсальной любви» на врагов, ожидание их «внутреннего просветления» и добровольного отречения от «животных наклонностей» уже само по себе говорит о примитивном, сектантском характере «английского коммунизма» XVII века.
И тем не менее его историческое значение велико. Оно заключается в том, что впервые в истории нового времени буржуазному пониманию «демократии» было противопоставлено понятие «народной демократии», а буржуазный лозунг «равенства и свободы» был наполнен принципиально отличным содержанием.
После поражения практической попытки водрузить «знамя истинных левеллеров» Уинстенли создал самое замечательное свое сочинение «Закон свободы», в котором он изложил свой общественный идеал. Это — коммунистическая утопия, ограниченная не только кругозором ее автора, но и историческими условиями Англии 40-х годов XVII в.
Поражение демократического крыла революции до крайности сузило классовую базу республики 1649 г. Отказ последней удовлетворить требования йоменри оттолкнул основную массу крестьянства от нового дворянства и буржуазии. С этих пор гибель республики была только вопросом времени.
В то время как французская буржуазия, «ни на минуту не покидавшая» своего союзника — крестьянство, решила аграрный вопрос в его пользу, английская буржуазия, выступавшая в союзе с новым дворянством, предала крестьянство и тем способствовала крушению республики (Commonwealth) 1649 г. и реставрации Стюартов.
В. М. Лавровский, М. А. Барг. Английская буржуазная революция. Некоторые проблемы Английской буржуазной революции 40-х годов XVII века. М. 1958 г.; с. 325-338
OCR – Союз Революционных Социалистов (http://revolt.anho.org) – 2009 г.
