Социальная Революция

Софья Львовна Перовская родилась 1 сентября 1853г. Ее отец принадлежал к высшей аристократии, впрочем, не столь уж древней по происхождению. Перовские были младшей ветвью аристократического рода Разумовских, основатель которого, простой украинский крестьянский парень Алексей Розум за сто с небольшим лет до описываемых событий за певческие и иные качества приглянулся царице Елизавете, после чего из пастуха и певчего в церковном хоре стал мужем царицы и крупнейшим землевладельцем. Впрочем, все это было дело достаточно давнее, и потомкам Алексея Розума к середине 19 века никто из их собратьев по классу не колол глаза за их происхождение. Отец Перовской делал успешную карьеру, и был сперва вице-губернатором в Пскове, а в 1865г. был назначен губернатором Петербурга. Пробыл он им недолго — до того, как в апреле 1866г. революционер — народник Дмитрий Караказов неудачно стрелял в царя. После этого петербургского губернатора за непринятие должных мер к охране его императорского величества отправили в отставку, куда он и направился, злой на весь белый свет. Еще за несколько лет до этого, когда семья жила в Пскове, случилось довольно незначительное происшествие. Семьи псковского губернатора Муравьева и вице-губернатора Перовского жили по соседству, и во время одной из детских игр сын губернатора Коля стал тонуть в пруду, откуда, однако же, был вытащен Соней Перовской и ее братом. Этот эпизод был ничтожен сам по себе, но любопытен в свете рокового будущего, предстоящего всем этим детишкам, но еще неизвестного им. Через 20 лет Н. В. Муравьев станет обвинителем на процессе первомартовцев, подсудимой по которому будет С.Л. Перовская. Муравьев сделает свое дело с увлечением, и, не ограничиваясь естественным для царского прокурора требованием смертной казни для цареубийц, примется вдобавок обвинять их в безнравственности. Еще через 25 лет, в 1905г. он удалится на заслуженный отдых в Италию, получив от хорошо знавшего его известного русского юриста А.Ф. Кони малопочетную характеристику «мазурика и христопродавца», который «нагадив России, чем мог, убежал в критические моменты за границу, получая с русского народа (для которого он занимался фальсификацией правосудия) по 80 тысяч в год…». Почему свои становятся чужими, а чужие своими, почему жизненный выбор привел Перовскую на противоположную сторону баррикады с приятелем ее детских игр Муравьевым и соединил ее и в жизни, и в смерти с чуждым ей по классовому происхождению крестьянским сыном Желябовым? И как это согласуется с теорией о социальной обусловленности поведения человека? Основатель русского марксизма Плеханов, начинавший свою деятельность как народник, писал, размышляя о парадоксе перехода выходцев из класса «ликующих, праздно болтающих» на сторону класса угнетенных: «…Барином человек не родится, а становится. Чтобы он научился ограничивать свое поле зрения интересами эксплуататоров, нужно немало времени. Ребенку не так легко дается эта наука. «Барское дитя» первоначально просто общественное животное — Zoon politicon, — как выражается Аристотель. В качестве такового оно способно сочувствовать всем своим ближним, независимо от их общественного положения. Лишь постепенно, переставая быть «дитятей», оно научается смотреть с разных точек зрения на слугу и на барина; а когда оно научается этому, когда в его сердце укрепляются сословные предрассудки, оно … становится таким же барином, как другие. Но в исключительные эпохи — недалекие от момента крушения данного порядка — известная часть юных кандидатов на роль эксплуататоров не подчиняется этому общему правилу. Она состоит, разумеется, из наиболее отзывчивых индивидов». Эпоха 1860-1870-х годов была такой исключительной эпохой, когда до крушения данного порядка было по историческим меркам недалеко — всего полстолетия. После поражения России в Крымской войне всем стало понятно, что прежние крепостнические порядки дальше существовать не могут, и что изменение существующей социально-экономической системы неизбежно. Борьба шла между сторонниками буржуазной модернизации сверху и сторонниками народной революции снизу. В силу положения России в системе мирового рынка модернизация сверху была возможна лишь за счет усиления, а не ослабления эксплуатации крестьянства и все попытки подобной модернизации вели не к уменьшению, а к увеличению зависимости России от мировой рыночной системы, периферийное положение в которой она занимала. Единственными реалистами были как раз крайние «утописты», считавшие, что единственное средство покончить с подобной зависимостью — это уничтожить мировую рыночную систему, не играть по старым иерархическим правилам, а начать историю заново. По крестьянской реформе 1861г. крестьяне получили личную свободу от помещиков. Помещичью землю они не получили, а часть принадлежавшей им прежде земли даже и потеряли (т.н. отрезки). Более того. Если зависимость крестьян от помещиков ослабла, то усилилась их зависимость от самодержавного государства. Крестьяне были обложены непосильными налогами и выкупными платежами (за ту принадлежавшую им землю, которую батюшка-царь все-таки соизволил оставить у них), превышавшими обыкновенно крестьянский доход от земледелия. За недоимки, за неуплату непосильных налогов крестьян вплоть до 1904г. вполне на законных основаниях публично пороли розгами. Получаемые за счет безудержной эксплуатации крестьянства средства самодержавная бюрократия частично пожирала сама, частично передавала помещикам, частично же — в форме субсидий, казенных заказов и т.п. — перенаправляла русской буржуазии. Русский капитализм с самого начала не развивался естественным путем снизу, а насильственно насаждался царским правительством сверху, русская буржуазия сама по себе была абсолютно бессильна без покровительства русского самодержавного государства. Именно поэтому она никогда не была по отношению к самодержавию революционна и очень редко бывала оппозиционна (если брать настоящую буржуазию, а не адвокатов, земцев и т.п. лиц либеральных профессий). Именно поэтому буржуазная демократия была в России невозможна. Связанность и взаимозависимость русского самодержавия и русского капитализма имели своим результатом тот факт, что невозможно было бороться против самодержавия, не борясь против капитализма. Еще со времен Герцена демократами в России были только социалисты — и только революционеры. Капитализм в России был периферийным, зависимым капитализмом. Промышленный рост происходил за счет ограбления и нищеты деревни, фасад европейской цивилизации имел своей необходимой основой азиатский деспотизм. Противоречия накладывались на противоречия. Все это делало неизбежной великую, радикальную и беспощадную революцию. Чем кончится эта революция, сможет ли она вырвать Россию, а вместе с ней и остальной мир, из инферно эксплуататорской цивилизации, в 1860-е годы не мог предвидеть никто — ни Герцен, ни Чернышевский, ни Бакунин. Одним из противоречий русского общества пореформенного периода была маргинальная, пограничная роль разночинной интеллигенции в нем. В целях модернизации и европеизации царизм волей-неволей должен был создавать интеллигенцию, в то же время эта интеллигенция не находила отвечающего ее естественным социальным потребностям места в данном обществе. О какой свободе мысли и слова, о каком человеческом достоинстве могла идти речь в системе самодержавного деспотизма, где взрослых крестьян публично пороли розгами, а студентов за чтение запрещенной книги ссылали в места, не столь отдаленные? Капиталистическая промышленность была развита недостаточно, чтобы суметь перекупить не за страх, а за совесть разночинную интеллигенцию, а политическая система ставила людей на их места не по их достоинствам, а по их происхождению, бюрократическим связям ит.п. Видный деятель «Народной воли» Лев Тихомиров, позже ставший идейным ренегатом и искренне перешедший на сторону самодержавия, в своих воспоминаниях чернил и порочил всех своих товарищей былых времен, неизменно делая исключение для такого лидера «Народной воли», как Александр Михайлов, который, как указывал Тихомиров с грустью «при других обстоятельствах мог бы стать великим министром и совершить великие дела на благо Родины». То, что Михайлов (а вместе с ним и Желябов, Перовская и чуть ли не все их товарищи) при других обстоятельствах мог бы совершить великие дела на благо родины, а равным образом, всего человечества, — факт бесспорный. Вопрос лишь в том, захотел ли бы Михайлов, отнюдь не считавший, что благо родины совпадает с благом ее правительства, становиться министром этого правительства, а во-вторых, кто бы, даже если бы он это захотел, ему это позволил? Высочайшие человеческие достоинства революционеров-народников вынуждены порою сквозь зубы признавать и современные историки, им и их делу отнюдь не симпатизирующие. Мышкин, Осинский, Михайлов, Желябов, Перовская, Ошанина были потенциальными революционными вождями чрезвычайно крупного масштаба. Казненные царским правительством Виттенберг, Кибальчич, Ульянов были не успевшими развернуться гениальными учеными, и не зря Менделеев проклинал «проклятую русскую революцию», лишившую науку двух его лучших учеников — Николая Кибальчича и Александра Ульянова. Те из революционеров — народников, кто не погиб на виселице или в каземате, и успел хотя бы частично совершить в естественных науках то, что хотел совершить, сделали очень многое (примеры тому — Кропоткин, бывший, кроме всего прочего, крупным географом и биологом; ставший биохимиком народоволец Бах; наконец, додумавшийся, сидя 25 лет в Шлиссельбургской крепости, до делимости атомов народоволец Морозов). Сама эпопея единоборства небольшой группы революционеров со всем государственным аппаратом самодержавия была невозможна без того, чтобы эти революционеры во всех отношениях не превосходили своего врага на несколько голов. Не зря тот же Тихомиров, когда был еще не ренегатом, а народовольческим теоретиком и публицистом, сравнивал борьбу революционеров против самодержавия с войной вооруженного всеми достижениями современной техники небольшого отряда против огромной орды свирепых, но невежественных каннибалов — и подобная характеристика подтверждается поведением привлеченных в качестве экспертов к суду над первомартовцами профессоров артиллерии, которые с восторгом изучали конструкцию изобретенных Кибальчичем мин и бомб и тяжко вздыхали, что правительство предпочтет казнить этого гения взрывотехники, а не привлечь его к работе на пользу русской армии. С точки зрения буржуазной теории элит можно было бы сказать, что происходил поединок настоящей элиты страны с правящей псевдоэлитой. Революционеры — народники, однако, не считали себя «элитой», претендентами на роль новых господ — и не были таковыми на самом деле. Они видели в себе не элиту, предназначенную господствовать над народом, а передовой отряд армии народа, своей борьбой и гибелью прокладывающий путь к народному освобождению. Настроения жертвенности за народное дело были в высшей степени присущи народникам, но элитизма, желания господствовать над народом они были лишены напрочь. Разночинная интеллигенция, давшая основную часть активистов народнического движения, представляла соединение двух социальных потоков. Один шел снизу вверх, второй — сверху вниз. Интеллигентами-разночинцами становились и выходцы из низов сословного общества, и выходцы из его верхов. И те, и другие становились революционерами (хотя, ясное дело, революционерами становились отнюдь не все интеллигенты-разночинцы), но становились революционерами по разным мотивам. Теоретик народничества Михайловский, размышлявший над этой проблемой, писал, что кающиеся дворяне шли в революцию по мотивам совести, а плебеи, которым каяться было не в чем — по мотивам чести. Совесть — это нежелание господствовать и эксплуатировать, честь — нежелание, чтобы над тобой господствовали и тебя эксплуатировали. Случай губернаторской дочери Перовской — это весьма яркий образец мотива совести, случай крестьянского сына Желябова — весьма яркий образец мотива чести. На самом деле, кроме таких ярких образцов, существовало множество случаев промежуточных, и что более толкало на путь революции сына захолустного священника Кибальчича или дочь такого же захолустного священника Якимову — совесть или честь — это вопрос нерешаемый. Деление двигавших идущими в революцию мотивов на мотив совести и мотив чести имеет условный характер, в реальности эти мотивы нередко переплетались… Общество не состоит из классов, а делится на классы. Это различие имеет отнюдь не чисто терминологический характер. Утверждать, что общество состоит из классов — значит, считать классы замкнутыми и самодостаточными единицами, а выход из одного класса и переход на сторону другого — такой же невозможностью, как и вырастание на осинке апельсинок. На самом деле, класс — не вещь, а процесс. Он непрерывно (пока не исчезнет) создается и воспроизводится, причем создается и воспроизводится не только экономическим механизмом данного общества, но и действиями людей, их политической и идеологической борьбой. Принадлежность к классу — это не неумолимая биологическая данность, подобная принадлежности к животному виду, а неустойчивое состояние, которое человек может принять, а может и отвергнуть (во всяком случае, попытаться отвергнуть) — либо для того, чтобы перейти в лагерь другого класса, либо для того, чтобы постараться уничтожить классовое деление вообще, выйти в другое — не классовое, а человеческое — измерение, что, собственно и было подлинной целью всех революций. Когда общество вступает в кризисный период, именно тогда становится очевидным, что классовая принадлежность — это не незыблемая данность, а неустойчивый процесс, именно тогда болячки общества с наибольшей остротой чувствуются как его низами, так и отзывчивыми к чужой боли отказниками от вхождения в верхи. Люди не рождались и не рождаются помещиками или крестьянами, капиталистами или пролетариями, хотя рождались и рождаются в семьях помещиков, крестьян, капиталистов и пролетариев. Все это — социальные роли, навязываемые им в процессе социализации и воспитания. Многие смиряются с навязанной ролью, некоторые отказываются от нее, чтобы бороться — насколько смогут — за бесклассовое человеческое измерение. Следует подчеркнуть, что принудительно навязывается роль не только раба, но и роль господина. Прежде чем командовать, дети господ должны научиться подчиняться своим господам — отцам, и, поскольку господская система представляет собой сложную иерархию господ и всеми командует, но никому не подчиняется разве только высшее лицо в господской иерархии (царь или суррогат царя), то все остальные претенденты на роль господ должны, командуя низшими, уметь подчиняться высшим. Ребенок, пока он еще не искалечен обществом, не хочет становиться ни господином, ни рабом. Он хочет стать человеком. У многих это желание давится в детстве, но иногда появляются белые вороны, у которых оно сохраняется до конца жизни — и жизнь их бывает обыкновенно недолгой и всегда — тяжелой. В СССР правильно говорили, что «семья — ячейка общества», но при этом по понятным причинам забывали указывать обстоятельство, подчеркивавшееся автором изречения о «семье как ячейке общества» Энгельсом: в эксплуататорском обществе семья является клеткой, содержащей в концентрированном виде все мерзости и гнусности данного общества. Семейный (в большинстве случаев, хотя теперь, в отличие от 19 века, уже не в подавляющем большинстве, отцовский) деспотизм — это первый деспотизм, с которым человеку приходится иметь дело. Семья — первая школа рабства. За ней следует школа. Протест против семейного и отцовского деспотизма был нередко первым толчком, побуждавшим выходцев из привилегированного класса (в частности, Перовскую) к разрыву с этим классом и к революционной борьбе за бесклассовое общество. При этом нужно указать еще на одно обстоятельство. Из семей, где домашний деспотизм имеет систематический и непрерывный характер, редко выходят революционеры. Непрерывный беспощадный гнет почти всегда либо ломает, либо уродует ребенка, превращает его либо в забитого трусливого зайчонка, либо в хищного и алчного претендента на роль самостоятельного деспота. Гораздо лучше обстоит дело там, где отцовский деспотизм носит нерегулярный характер, где отцы занимаются своими делами (карьерой, например) и обращают на ребенка свой норов лишь от случая к случаю. Ребенок между тем растет и крепнет, предоставленный самому себе и посторонним, неотцовским влияниям, и во время очередных проявлений отцовского норова все с большим недоумением задается вопросом: «А кто, собственно, этот человек, что ему от меня нужно и по какому праву он предъявляет ко мне какие-то претензии?». Когда ребенок вырастает в достаточной степени, происходит разрыв. У народника Валерьяна Осинского, казненного в мае 1879г. в Киеве, отец был отставным генералом и в трезвом состоянии злодеем-деспотом не являлся, но проблема заключалась в том, что с течением лет он находился в трезвом состоянии все реже, а когда напивался, всегда избивал мать Валерьяна. Так продолжалось до тех пор, пока Валерьяну ни исполнилось 12 лет и во время одного из отцовских запоев он, взяв отцовское ружье, сказал «Ударишь мать — убью». Отец его был способен ценить благородные порывы, и хотя пить не бросил, бить жену перестал, а Валерьян именно с этого поступка пошел своим собственным путем, который через полтора десятилетия закончится на киевском эшафоте. Как можно судить на основании имеющихся материалов, отец Перовской до увольнения с поста губернатора в 1866г. был поглощен деланием карьеры, после этого тоже не обращал особого внимания на детей, воспитанием которых занималась мать, к которой Перовская до смертного своего часа сохраняла огромную любовь и уважение. Отец после снятия с поста губернатора увидел, что его средств не хватает на привычный ему аристократический образ жизни, поэтому в целях экономии отправил семью в имение Кильбурун в Крыму, где Софья Перовская и прожила с матерью и братом три последующие года. Ее будущая подруга Александра Корнилова, с которой Перовской предстоит проделать первые шаги на революционном поприще, вспоминала: «…мы обе росли в замкнутой и простой семейной обстановке, нарядами никогда не увлекались, на вечера и по гостям не ездили, танцев и в детстве не любили. Варвара Степановна, мать Сони, светской жизни не любила, и, живя еще в Петербурге, уезжала на лето к знакомым помещикам в деревню, где предоставляла девочке свободно играть и бегать с братьями, не муштруя их во имя правил приличия, не развивая в них любви к нарядам и светским развлечениям. В Кильбуруне, живя в полном уединении и пользуясь библиотекой деда, Соня много читала, усердно занималась сама по учебникам и благодаря этому выработала способность к самостоятельному труду. Большое влияние на ее развитие тоже имел брат, Василий Львович, учившийся в Технологическом институте. Когда Соне исполнилось лет 15, он стал привозить сочинения Писарева, Добролюбова, Чернышевского, Бюхнера и др. Книги эти читали обыкновенно вместе, в присутствии матери, которая постепенно тоже проникалась новыми идеями и отрешалась от старого миросозерцания. Страстные проповеди Писарева, сочинения Сеченова, Бюхнера быстро разрушали религиозные традиции, не унижая нравственной высоты учения Христа, а обаятельность его личности как мученика за идею любви к человечеству подготовляла к страданию «за великое дело любви». Стихотворения Некрасова, беллетристические произведения Тургенева, Успенского, Златовратского развивали любовь к народу, вызывали желание облегчать его страдания, прийти на помощь его невежеству. Роман Чернышевского заставлял искать разрешения вопроса «Что делать»? Вера Павловна как личность в юном возрасте интереса не представляла, но деятельность ее находила много последовательниц. Сильное впечатление производил ригоризм Рахметова и влияние его было заметно в лучших представителях нашего поколения. Наконец, Бокль с его основательной научной аргументацией о влиянии просвещения на историю цивилизации, идеи Милля о женском вопросе — будили мысль, увлекали на путь умственного развития для выработки «критически мылящей личности», для работы на пользу страдающих и угнетенных… от 13-летнего до 16-летнего возраста Соне пришлось учиться самостоятельно и вести самый простой и замкнутый образ жизни… В 1869г. Кильбурун был продан, и явилась необходимость всей семье жить в Петербурге. Одаренная хорошими способностями и навыком к самостоятельному умственному труду, Соня горячо стремилась приняться за систематическое учение и потому с радостью покинула Крым». На пароходе она познакомилась и подружилась с молодой девушкой из небогатой семьи, Анной Вильберг, которая ехала в Петербург учиться. Через год дружба с Вильберг и станет той соломинкой, которая приведет к разрыву Перовской с отцом и с господским миром вообще. В русские университеты женщин тогда не принимали, но уже существовали женские курсы, на которые и поступила Соня. Летом 1870г. ее отец с матерью и старшей сестрой уехали за границу, а младшую дочь все в тех же целях экономии оставили одну. Она усиленно занималась естественными науками, химией и математикой (по утверждению Корниловой, у нее были большие математические способности), а также общественными науками. Общественные дела по понятным с неизбежностью входили в сферу интересов думающих молодых людей России тех лет. Как увлечение общественными интересами иногда на первых порах выглядело, можно судить по воспоминаниям Корниловой: «…По поводу франко-прусской войны встретилось у нам разногласие: я стояла за французов, а Соня была на стороне немцев, считая французов народом легкомысленным и слишком склонным к амурам (П.А. Кропоткин и другие занесли в свои воспоминания, с каким презрением позже она относилась к «бабникам»). После провозглашения республики Соня изменила свое отношение» Улыбнувшись по поводу такого странного обоснования политической позиции во франко-прусской войне, не будем забывать, что этой очень серьезной и искренней девушке было всего 17 лет. Между тем из-за границы приехал отец и как-то раз случайно увидел пришедшую к его дочери в гости уже известную нам Анну Вильберг. Аристократическая спесь взыграла, и экс-губернатор потребовал от дочери, чтобы она не превращала его дом в притон для стриженых нигилисток. Соня спокойно ответила, что в таком случае она уходит из дому и просит только, чтобы отец выдал ей паспорт (паспортная система тогда несколько отличалась от современной), в ответ на что услышала «А может, тебе и желтый билет сразу выписать?». После этого она хлопнула дверью и ушла к Корниловой и Вильберг, а через некоторое время должна была уехать в Киев, так как отец развернул ее поиски не на шутку. Взбешенный непослушанием дочери, пожелавшей жить так, как она хочет, а не так, как угодно ему, отставной губернатор потребовал от петербургского градоначальника, чтобы тот арестовал его сына Василия, находившегося в очень дружеских отношениях с сестрой и допросил его, где скрывается эта последняя. Тут не выдержала мать, Варвара Степановна, и заявила, что если арестуют сына, то пусть и ее арестуют вместе с ним. Вся эта кутерьма занимала пустую жизнь отставного сановника, однако сильно расстроила его здоровье, и врач дал ему единственно разумный совет: выдать дочери паспорт и махнуть на нее рукой. Так и было сделано, после чего бывший петербургский губернатор исчезает из жизни своей дочери — и из нашего повествования тоже. Вернувшись в Петербург, Соня поселяется в коммуне. Как пишет Корнилова, «коммунами назывались общие квартиры, где жили студенты или курсистки. Материальное положение живущих было не одинаково, но все получаемые средства поступали в общее пользование. Главным принципом такой жизни была взаимопомощь, как того требовала этика нашего поколения. Вообще, коммуны эти, значительно удешевляя жизнь, помогали сближению молодежи между собой… Кроме того, они давали возможность применять идеи социализма на практике в своей личной жизни, не различая в кругу товарищей между твоим и моим и живя в обстановке не лучшей, а даже худшей, чем у заводских рабочих. Особенно важное значение имели коммуны для женщин, приезжавших из провинции. Нередко ехали они учиться без всяких средств к жизни, порвав семейные связи со своими, подчас богатыми и знатными, родственниками. Все, конечно, рассчитывали найти работу, но без знакомств и связей это редко кому удавалось. Многие могли бы тогда погибнуть, если бы не спасала взаимопомощь в коммунах…» Весной 1871г. неформальный женский кружок самообразования, куда входили Перовская, Корнилова, Вильберг и др., сближается с кружком Натансона и Чайковского, который ставил на тот момент своей целью вести пропаганду среди учащейся молодежи. Так возникает организация, сыгравшая огромную роль в народническом движении, организация, не имевшая собственного самоназвания, и называемая обыкновенно либо Большим обществом пропаганды (как окрестили ее царские прокуроры) либо чайковцами (Чайковский не был лидером этой организации, вообще не признававшей революционного генеральства, однако он отвечал за контакты ее с другими революционными кружками, которые и стали, простоты ради, называть представляемую им организацию «чайковцами», откуда это название и перешло в историческую науку)