Начало будущей организации чайковцев было положено жаркими дискуссиями, которые в 1869г. вел студент-медик Марк Натансон с приехавшим из Москвы народным учителем и фанатичным революционером Сергеем Нечаевым. Нечаев утверждал, что народ готов к восстанию, которое вспыхнет никак не позже, чем через год, поэтому незачем заниматься никакой приготовительной работой, а нужно немедленно идти бунтовать народ. Натансон возражал ему, что народ вообще и русский крестьянин в первую очередь к восстанию скорее всего не готов и, кроме того, о том, каковы реальные настроения и чаяния народа радикальное студенчество просто не знает, поэтому необходим длительный период подготовительной работы. Дискуссии в Петербурге Натансон выиграл, а Нечаеву спустя какое-то время удалось создать в Москве организацию «Народная расправа», деятельность которой завершилась убийством несправедливо заподозренного в предательстве студента Иванова. После раскрытия этого убийства «Народная расправа» была разгромлена, а Нечаев эмигрировал за границу, откуда в 1872г. был выдан царскому правительству. Реальный Нечаев не имел ничего общего с той карикатурой на него, которую нарисовал Достоевский в «Бесах». У этого сына бедного ремесленника была одна страсть, ради которой ему абсолютно было не жаль ни себя, ни кого-либо еще – ненависть к эксплуататорскому строю, к миру богатых и довольных паразитов, жирующих за счет пота и крови угнетенных и обездоленных. Ненависть к эксплуататорам необходимо присуща каждому революционеру, однако без сострадания к угнетенным и без политического разума, на одной ненависти, далеко не уедешь. Отсутствие политического разума привело к тому, что Нечаев действовал из абсолютно ложной перспективы немедленного крестьянского восстания и пытался создать боевую сплоченную организацию, когда условия для этого не созрели, когда была необходима долгая подготовительная работа. Создавать организацию Нечаеву пришлось из людей в значительной части случайных. Как писала одна хорошо его знавшая предательница, он вообще не интересовался людьми, а потому в них не разбирался. Увидев, наконец, что «Народная расправа» представляет все, что угодно, но никак не вожделенную революционную партию, он решил сплотить ее кровью несчастного студента Иванова. Нужно сказать еще об одной важной черте Нечаева. Он апеллировал к худшим качествам людей, а не к их лучшим качествам. Все другие революционеры и потенциальные революционеры были для него не равными товарищами, а объектом, который с помощью разных хитростей нужно было тащить в революцию – не в ту революцию, которая могла быть на самом деле, а в ту, которая нужна была Нечаеву. Отсюда вытекала тактика постоянных обманов, преувеличения собственных сил, намеков на стоящую якобы за Нечаевым грандиозную всемирную революционную организацию. Нечаевец Алексей Кузнецов, непосредственно участвовавший в убийстве Иванова и пошедший за это на каторгу, в 1920-е годы, в глубокой старости писал: «…несмотря на то, что Нечаевым было поругано и затоптано то, чему я поклонялся, несмотря на то, что своей тактикой он причинял огромные нравственные страдания, – я все же искренне преклоняюсь перед Нечаевым как перед революционером». Мы увидим еще, как закончилась жизнь Нечаева и почему он как фанатичный революционер был достоин уважения даже со стороны тех, кто не может одобрить его методов. Но предложенный им путь был абсолютно тупиковым, и русское народничество никогда не достигло бы своей нравственной высоты и своих практических результатов, если бы пошло по этому пути. Правильным был путь, предложенный Марком Натансоном и его товарищами. Вспоминает Корнилова: «Летом 1871г. в окружном суде разбирался процесс нечаевцев; суд был гласный, и подробные отчеты печатались в газетах. С большим интересом мы следили за делом, и некоторым удавалось попасть на заседания суда. Программа Нечаева, иезуитская система его организации, слепое подчинение ее членов какому-то неведомому центру, ничем себя не проявившему, – все это вызывало отрицательное отношение к нечаевщине. Вместе с тем возбуждалось стремление создать организацию на основе близкого знакомства, взаимного доверия, симпатии и равенства всех членов, а главным образом, на основе высокого нравственного развития». Именно на этих началах и был создан кружок «чайковцев». Другой его активист, Николай Чарушин, вспоминал: «Ни устава, ни писаной программы у кружка не было. Людей объединяла лишь общность настроения и взглядов по основным вопросам при полной свободе мысли, самоотверженная преданность делу и прежде всего высота нравственного уровня. Базируясь на таком прочном фундаменте, кружок и не нуждался ни в каких формальностях, отсюда же и вытекали те совершенно исключительные взаимоотношения, которые выделяли этот кружок среди других организаций, и то влияние, каким он пользовался среди учащейся молодежи и в радикальных кругах». Предатель Низовкин в своих показаниях так охарактеризовал чайковцев: «Между ними нет ни старших, ни младших – все равнозначущи, и каждый действует сообразно обстоятельствам, хотя образ действия их носит на себе характер какого-то странного единства, ибо они ведут и всегда преследуют одну и ту же цель…» Характерными чертами морального и идейного облика чайковцев были единство слово и дело, высокое товарищеское доверие и непримиримая враждебность ко всем проявлениям «революционного генеральства», т.е. к поползновениям кандидатов в вожди и вождики считать революцию своей личной собственностью. В кружок принимали только единогласно, товарищеская сплоченность, без которой невозможно общее дело, была важнее формального роста численности организации. Из кружка «чайковцев» вышло много замечательных людей. Прежде всего нужно сказать о Марке Натансоне. Он был арестован в 1872г. и сослан, после освобождения в 1875г. был создателем «Земли и воли», однако и на этот раз был арестован еще до того, как работа созданной им организации успела по-настоящему развернуться. На этот раз он пробыл в тюрьме и в ссылке более 15 лет, и вернулся в Европейскую Россию уже в другую эпоху. Он попытался создать т.н. «Партию народного права», но был вскоре арестован и в этот раз. После освобождения в начале 20 века эмигрировал за границу и стал одним из руководителей Партии социалистов – революционеров. В первую мировую войну занял интернационалистские антивоенные позиции, а в 1917г. оказался чуть ли ни единственным из доживших до этого времени крупных деятелей народничества 1870-1880-х годов, кто был на стороне Советской революции против Учредительного собрания. В начале 1918г. он стал одним из лидеров Партии левых эсеров, а после ее раскола оказался в той ее части, которая хотела сохранить союз с большевиками. Умер Натансон в возрасте 70 лет в 1919г. Его жизнь охватывает полвека самоотверженной революционной борьбы и достойна самостоятельного изучения. В кружке «чайковцев» кроме Перовской начинали свою революционную деятельность такие люди, как великий теоретик анархизма (а кроме того – географ, биолог и историк) Петр Кропоткин, как революционный писатель и публицист Сергей Кравчинский, как отошедший позднее от активного участия в революционном движении и ставший известным этнографом Дмитрий Клеменц, как остававшийся до своей смерти в 1910г. революционером-народником историк и экономист Леонид Шишко. Не все успели сделать все, что могли бы сделать. На царской каторге погиб осужденный по процессу 193-х бывший офицер Дмитрий Рогачев, вместе со своим другом Кравчинским первый из чайковцев начавший агитацию в крестьянстве. Еще до суда умер в тюрьме замечательный юноша Михаил Купреянов. Нравственный задел, данный чайковцами всему последующему революционному движению был очень велик, без этого задела не было бы всего дальнейшего революционного движения в России, во всяком случае, оно не достигло бы той моральной высоты, которая завоевала ему уважение со стороны честных людей во всем мире. Первоначально кружок чайковцев вел пропагандистскую работу среди учащейся молодежи, распространяя литературу – преимущественно легальную, хотя и не одобряемую правительством. Как справедливо считали чайковцы, прежде чем убеждать других, нужно по-настоящему знать то, в чем ты убеждаешь. Однако пропаганда среди молодежи была делом необходимым, но недостаточным, и вскоре, по инициативе Перовской, Кропоткина и Кравчинского, к ней добавляется пропаганда в рабочем классе. Советский историк Н.А. Троицкий так писал о результатах этой пропаганды: «Все, что мы знаем о «рабочем деле» чайковцев, позволяет заключить, что в начале 1870-х годов, когда рабочее движение в России только зарождалось, народники, и в первую очередь чайковцы, играли основополагающую роль в идейном и нравственном воспитании кадров рабочих-революционеров. Выступать от имени класса с самостоятельными политическими требованиями рабочие могли лишь после того, как приобрели достаточную общетеоретическую подготовку, способность критически осмысливать общественные явления и разбираться в динамике революционных переворотов, т.е. все то, что давала им народническая пропаганда». Учеником чайковцев был ткач Петр Алексеев, в 1877г. выступивший со знаменитой речью на суде: «… поднимется мускулистая рука миллионов рабочего люда, и ярмо деспотизма, огражденное солдатскими штыками, разлетится в прах». Также учеником чайковцев был слесарь Виктор Обнорский, который в 1878г. станет лидером Севернорусского рабочего союза, при этом большую часть ядра данной организации составляли рабочие, прошедшие школу чайковцев. Следует указать, что у чайковцев, кроме основного кружка в Петербурге были находившиеся с ним в федеративных отношениях кружки в Москве (в нем начинал свою революционную деятельность народоволец Морозов), в Одессе (участником его был молодой Андрей Желябов), в Киеве и т.д. Также следует указать, что революционное движение первой половины 1870-х годов было чрезвычайно далеко от типа централизованной партии и представляло собой своеобразный кружковый мир, причем революционные кружки, при надобности взаимодействуя и сотрудничая друг с другом, в основном действовали каждый на свой страх и риск и занимали по многим вопросам различный позиции – от ориентации на немедленное крестьянское восстание до тактики преимущественного занятия долгой теоретической самоподготовкой. Чего хотели все они? Какие мотивы ими двигали? Каково было их мировоззрение? Народоволец А.В. Прибылев вспоминал: «…еще задолго до чистой науки, до Маркса и его экономического обоснования социализма я и мои сверстники были социалистами. Но мы воспринимали социализм тогда не как науку, а как этическую систему, как нечто от веры, от религии. И в частности, я первоначально становился социалистом в силу властно преобладавшего во мне этического требования социальной справедливости, и только уже много позднее к этому присоединилось научное экономическое обоснование этой системы». Народоволец Михаил Фроленко: «…много дало мне евангелие. Тут я глубоко впитал в себя и то, что надо крепко стоять за други своя и не пожалеть души своей ради них, что правды ради должно претерпеть и битье, и изгнание, даже смерть. Люби други, как сам себя; не пожалей для него и последней рубахи; остави мать, отца ради правды, т.е. ради революции. Вот что дало чтение евангелия… И я, если пошел в революцию, то могу сказать, что сделал это я главным образом под влиянием учения евангелия – нагорной проповеди. Она-то и помогала «вольным духом» пропитаться». Народоволка Вера Фигнер: «Должна сказать, что стать на сторону революции и социализма меня подвинуло не только чувство социальной справедливости, но, быть может, в особенности жестокость подавления революционных движений правящим классом». Заметим, что возмущение жестокостью правящих классов является на самом деле составной частью чувства социальной справедливости, и что возмездие, готовность отомстить угнетателям за страдания угнетенных – это необходимая, хотя и не единственная составляющая этической позиции революционера. Этикой, стремлением к социальной справедливости народническое движение не исчерпывалось, хотя без этики оно было бы невозможно. У него была своя общественная теория, отличающаяся во многом от теории марксистского социализма. Народники признавали заслуги Маркса как революционера и как выдающегося критика экономической системы капитализма, однако не выделяли Маркса из общего ранга современных западных социалистов. Советские учебники истории традиционно считали крупнейшими теоретиками народничества Бакунина, Лаврова и Ткачева. На самом деле Петр Никитич Ткачев, первым в России заявивший о себе как о стороннике исторического материализма, но, используя этот метод, сделавший отличный от марксистского вывод о качественном своеобразии российского общества и государства и о возможности и необходимости захвата власти революционной партией, не был народником, поскольку не верил в возможность народной революции, ориентация на которую была краеугольным камнем народнической системы. Действовавшие в России революционеры-народники, за единичными исключениями, не считали его своим. Ткачев был крупным революционным мыслителем, достойным особого изучения, но от народничества он стоял особняком. Взгляды и личность Бакунина оказали огромное влияние на народническое движение, но не могут быть в полной мере отождествлены с этим последним. Бакунин умер в 1876г., причем после опыта неудачного сотрудничества с Нечаевым он мало занимался революционным движением в России, сперва с головой уйдя во французскую и итальянскую революцию, а в последние два года жизни отойдя из-за тяжелой болезни от практической деятельности вообще. Но в начальный этап народничества влияние на него бакунинского примера и бакунинских взглядов было огромным. Революционное народничество сражалось в период смены двух эксплуататорских систем – аграрного феодального общества и общества индустриального капиталистического. Власть старых господ над трудовым народом уже утратила свой тотальный и всеохватывающий характер, а власть новых господ еще не успела приобрести таковой. Все перевернулось, и старые несправедливые порядки потеряли свою незыблемость из-за дряхлости, а новые несправедливые порядки, только еще устанавливавшиеся, не могли считаться незыблемыми именно из-за своей новизны и неустойчивости. Все казалось возможным. Вот как описывает данную ситуацию старый марксистский биограф Бакунина Ю. Стеклов: «…Если когда-либо и могла возникнуть надежда на непосредственный переход от феодально – помещичьей реакции к трудовому режиму, к полному социально – политическому освобождению трудящихся масс, так это именно в момент перелома, когда рвущееся из старых докапиталистических оков буржуазное общество, расшатывая основы старого порядка, само находилось еще также в периоде возникновения, не успело прочно встать на ноги и организовать свои силы для борьбы на два фронта – с социальными элементами старины и с готовящимся выступить на историческую арену рабочим классом. Колоссальная историческая фигура Бакунина и была стихийным выражением этого критического перехода от добуржуазного режима к буржуазному, той социальной, политической и идейной неустойчивости, которая вызывалась этим кризисом, поражением старого господствующего класса и слабостью (как оказалось, только видимой) нового командующего класса, теми смутными, но грандиозными надеждами, которые порождались хаотическим брожением этого переходного периода, стоявшего на рубеже двух исторических эпох. Было от чего закружиться голове, особенно такой горячей, как бакунинская…» Дело не в том, что кружились чьи-то горячие головы. Трудовые массы, вчерашние крепостные, а ныне полукрестьяне-полупролетарии, если начинали задумываться над своим положением, не видели причин, по которым им, если удастся скинуть со своей шеи старых господ, следовало бы сохранять на этой шее господ новых. Тем более не могли видеть таких причин революционеры-разночинцы, со всеми на то основаниями считавшие себя передовым отрядом трудящихся масс – отрядом, который первым вступил в бой с врагом и должен продержаться до подхода основной армии. Фундаментальной идеей революционного народничества была концепция русской революции как революции двойной, направленной одновременно и против самодержавия, и против капитализма (в собственной терминологии народников, революция против самодержавия называлась революцией политической, революция против капитализма – революцией экономической). Эта концепция сохранялась у подавляющего большинства народников до эпохи «Народной воли» включительно, сместился лишь акцент – если в первой половине 1870-х годов считалось, что экономическая революция, покончив с капитализмом, заодно покончит и с самодержавием, то, по мнению народовольцев, свержение самодержавия станет смертельным ударом и по капитализму. Недоверие к чисто политическим (т.е. к буржуазным) революциям народники получили от опыта западноевропейских революций 18-19 веков, революций, в которых рабочие и крестьяне сражались и умирали лишь для того, чтобы прежних господ сменили новые господа. Этот опыт был обобщен для России прежде всего Чернышевским и Бакуниным, которые показывали гнилость и ущербность российского либерализма и необходимость для сторонников трудящихся классов быть не охвостьем у либералов, а самостоятельной революционной силой. Публицистика революционного народничества первой половины 1870-х годов содержит замечательную критику парламентского лицемерия и отстаивает недопустимость для революционеров играть по парламентаристским правилам, установленным буржуазией. Подобные мысли (содержащиеся например в работе Кропоткина «Должны ли мы заниматься рассмотрением будущего строя»?) сохраняют свою актуальность и по сей день. С переходом революционного народничества к непосредственной борьбе с самодержавием были связаны не только (м.б, даже не столько) приобретения, но и потери – антипарламентаризм к эпохе «Народной воли» исчез не до конца, но все-таки в основном исчез. Огромное влияние на народничество оказал моральный пример Бакунина, его ориентация на непосредственное революционное действие, единство слова и дела. Подобная ориентация на непосредственное действие часто вела к неудачам и провалам, но она же, по позднейшему свидетельству Плеханова, удерживала бунтарей-бакунистов от застоя, толкала их вперед. Не случайно первыми начавшие вооруженную борьбу с самодержавием революционеры Киева и Одессы были в большинстве своем выходцами из бакунистских бунтарских кружков. Если Бакунин был агитатором, бунтарем и заговорщиком, то Лавров по всему складу своего характера являлся кабинетным ученым (начав в конце жизни писать фундаментальную «Историю человеческой мысли», он подошел к этому исследованию с должной основательностью, в результате чего успел написать только первый том, охватывающий период… от первичной газовой туманности до превращения обезьяны в человека!). Это не означает, что Лаврова можно недооценивать. Как мыслитель, он был сильнее, радикальнее и оригинальнее, чем его изображали в популярных учебниках истории. Именно ему принадлежат замечательные слова: «Боевой клич рабочего социализма заключается, как известно, в двух формулах: Прекращение эксплуатации человека человеком. Прекращение управления человека человеком. …неосуществимость второй формулы влекла бы за собой и неосуществимость первой». У Лаврова можно найти и другие замечательные идеи, сохраняющие актуальность и по сей день: «Аффект и убеждение суть могучие начала, побеждающие личный интерес. Буржуазный порядок потому именно проповедует теорию господства личного интереса, что он выработал и развил аффект жадности богатства, который подавил все другие аффекты». «Государственная власть, в чьих бы руках она ни была, враждебна социалистическому строю общества. Всякая власть меньшинства есть эксплуатация. Диктатура не может быть ничем иным. Мы не можем признать программу революции в пользу диктатуры равнозначной с программой социальной революции». «Каковы бы ни были другие приемы социальной революции, одно бесспорно: она должна начаться немедленным и неуклонным обращением всякого имущества, частного, государственного и имущества групп в имущество общее. Уступки тут невозможны, существование рядом, даже временное, социалистического строя и частной собственности представляет самую грозную опасность для нового социалистического строя, т.к. на другой же день после революции проснутся старые привычки и влечения монополии и хищничества…» «Между новым и старым порядком мира быть не может. Где бы в первую минуту ни остановилась социальная революция в своих успехах, она должна немедленно для собственной обороны бросить эмиссаров социальной революции за пределы своего развития, должна действовать наступательно отрядами, высылаемыми через границу далее и далее, чтобы территория рабочей России, на которой будет воздвигаться здание рабочего социализма, была сейчас же опоясана пространством взволнованным и волнующимся; чтобы как можно далее за пределами нового общества враги были заняты внутренними беспорядками и опасениями…» Не случайно в начале 20 века эсеры – максималисты, протестуя против чисто политического терроризма, ведущего к либеральному вырождению, в числе своих предшественников указывали и Лаврова. Лавров умер в 1900г. В тяжелые для революционного народничества 1880-1890-е годы, когда значительная часть легальных народников тешилась фантазией о возможности союза с самодержавием против буржуазии, а многие подпольщики и эмигранты (среди последних в т.ч. Кравчинский) фантазировали о союзе с либералами против самодержавия, Лавров вместе с находившейся в эмиграции Марией Ошаниной – единственной из оставшихся на свободе героев Исполнительного комитета «Народной воли» и вместе с боровшейся в подполье в 1892 – 1896гг. «Группой народовольцев» отстаивал неурезанную программу революционного народничества – программу революции и против самодержавия, и против капитала. На народническое движение 1870-х годов наибольшее влияние оказала изданная легально работа Лаврова «Исторические письма». Именно в ней с наибольшей последовательностью была сформулирована еще одна ключевая идея народничества – идея долга интеллигенции народу. Интеллигенты, получившие знания за счет народного труда, должны передать эти знания народу и содействовать тем самым его освобождению – так можно коротко сформулировать эту мысль. Если Ткачев стоял особняком от народнического движения, а Бакунин далеко не полностью совпадал с этим последним, то крупнейшим из теоретиков народничества, наряду с Лавровым, был Михайловский. В последнее десятилетие своей жизни Михайловский полемизировал с ранними русскими марксистами, поэтому в советской историографии отношение к нему было весьма прохладным. Бакунин, Лавров и Ткачев были революционерами – эмигрантами, Михайловский до конца жизни являлся сотрудником легальных радикальных журналов (хотя сотрудничал с революционным подпольем и писал статьи для народовольческой прессы). В легальных журналах он не мог делать прямым текстом все политические выводы, но на этих статьях точно так же воспитывались молодые революционеры, как воспитывались они и на легальных статьях Чернышевского. Михайловский давал народничеству цельное мировоззрение, пункты сходства и различия которого с мировоззрением Маркса представляют значительный интерес. В молодые годы Михайловский был очень дружен с одним из гениальных юношей мира русской революции, с умершим в 24 года биологом и социологом Николаем Ножиным. Главную идею Ножина Михайловский воспринял, обосновал и пропагандировал до конца своей жизни. Со значительным неодобрением советские историки излагали эту идею так: «В существовании классов, в социальном разделении труда… Ножин видел главный источник бедствий человечества. Имея в виду прежде всего отделение умственного труда от физического, он ошибочно выводил только из данного процесса возникновение классов, классового, эксплуататорского общества» «Для Ножина человеческое общество до сих пор шло, из-за разделения труда, по пути разложения, т.к. разделение труда – это «явление патологическое, т.е. источник болезней»… Он критиковал тех, кто видит источник зла в несправедливом распределении богатства, а не в разделении труда, и в социализме видел «ребяческую наивность» или «хитрую уловку эксплуататоров», будучи сторонником индивидуалистического анархизма». Восприняв идею Ножина, Михайловский ярче и сильнее большинства других социалистов подчеркивал, что сущность социализма состоит именно в уничтожении разделения труда. Против утверждений буржуазных либералов, будто социализм означает подавление человеческой личности, Михайловский доказывал и доказал, что человеческая личность подавляется именно капитализмом, превращающим человек в винтик машины по производству прибылей, в «палец от ноги». Борьбе за существование, как приспособлению человеческой личности к окружающей среде, Михайловский противопоставил борьбу за индивидуальность, борьбу за приспособление социальной среды к неурезанным потребностям человека. Из винтика общественной системы, из покалеченного разделением труда изготовителя одной двенадцатой булавки (любимый пример Адама Смита) человек должен стать разносторонней целостной личностью, способной к развитию и умеющей делать все то, что делают другие люди. Прототип такой разносторонней личности Михайловский видел в русском крестьянине-общиннике, еще не ставшим рабом разделения труда. Однако русский крестьянин, представляя высший тип человеческой личности, в то же время представляет невысокую степень этого высшего типа. Каждый крестьянин знает и умеет все то, что знают и умеют другие крестьяне, однако их знания находятся на очень низком уровне. Задача состоит в соединении науки и труда, революционной и интеллигенции и крестьянства, соединении, которое сделает возможным непосредственный переход высшего по сравнению с фабрикуемыми капитализмом калеками крестьянского человеческого типа на высокую степень развития. Деятельность народнических экономистов (самыми крупными из них были Воронцов и Даниэльсон) приходится на более поздний период. Здесь достаточно подчеркнуть, что большинство из них (исключением был Воронцов) не отрицали факт развития капитализма в России, но, в полемике с марксистами, подчеркивали, что капитализм не развивается в России сам собой, но насаждается из внешнеполитических соображений самодержавным государством и развитие его происходит за счет нещадной эксплуатации и разорения русского трудового народа вообще и крестьянства в особенности. Народнические экономисты подчеркивали зависимость русской буржуазии от самодержавия, и именно из их анализа следовал вывод о невозможности в России чисто буржуазной революции.
