Социальная Революция

В 1871-1873гг. Перовская активно участвовала в деятельность кружка чайковцев, какую-то часть времени работая учительницей и помощником фельдшера (т.е. деревенского врача) в селах. По утверждению хорошо знавшего ее Кравчинского, медсестра из нее была замечательная — благодаря в высшей степени присущим ей внимательности и заботливости к людям. Как вспоминает Вера Фигнер: «Быть может, унаследовав от матери нежную душу… Перовская весь запас женской доброты и мягкости отдала трудящемуся люду, когда, обучившись фельдшерству, соприкоснулась в деревне с этими людьми в качестве народницы — пропагандистки. В показаниях свидетелей ее тогдашней жизни говорится, что было что-то матерински-нежное в ее отношении к больным, как и вообще к окружающим крестьянам. …Вообще, в ее натуре была и женственная мягкость, и мужская суровость. Нежная, матерински-нежная к людям из народа, она была требовательна и строга по отношению к товарищам — единомышленникам, а к политическим врагам — к правительству — могла быть беспощадна, что приводило почти в трепет Суханова: его идеал женщины никак не мирился с этим». О том, что для Перовской было характерно сочетание женственной мягкости и мужской суровости, писала и активистка «Народной воли» Елизавета Оловенникова, младшая сестра Марии Оловенниковой-Ошаниной: «…Она представляла собой редкое сочетание женской мягкости и стальной закалки до мозга костей убежденного борца — революционера. Когда, бывало, на нее смотришь или с ней разговариваешь, веет от нее каким-то радостно легким простым восприятием жизни и в то же время пышет жаром идеи борьбы, которая не сегодня — завтра должна окончиться победой. Перовская фанатически была убеждена, что революция в России назрела. «Вот увидишь, — говорила она мне — еще год, два -и революция в России начнется». Я не была в курсе планов и организационно — подготовительной работы Исполнительного комитета, а потому к ее заверениям относилась немного скептически». По воспоминаниям другой соратницы Перовской по «Народной воле», Анны Корба, «…требования Перовской к революционерам были велики… Прежде всего, мы — люди — сказала она, и не должны чувствовать себя стоящими выше законов нравственности и гуманности, а следовательно, свободными от них». Кравчинский считал Перовскую выдающимся организатором, организатором прежде всего. По мнению Кравчинского, большей части русских революционеров того времени была присуща бытовая расхлябанность, имеющая в условиях подпольной работы катастрофические последствия (примером такой расхлябанности может служить история о том, как осенью 1878г. 2 землевольца, идя на квартиру к товарищу, так увлеклись обсуждением последней статьи Михайловского, что позабыли посмотреть на окно квартиры и увидеть, что там нет знака безопасности, и что квартира поэтому провалена. В итоге они были арестованы, а т.к. в кармане у одного из них завалялась бумажка с несколькими важными адресами, результатом стала серия арестов, очень сильно ударивших по «Земле и воле»). Этой бытовой расхлябанности, по свидетельству Кравчинского, были полностью лишены только 2 человека: Александр Михайлов и Софья Перовская. Кравчинский пишет: «Различны и многообразны типы людей, которых должна иметь в своих рядах живая, воинствующая революционная партия, чтобы быстро и неуклонно шествовать по своему тернистому пути. Ей нужны мыслители, которые умели бы угадать потребности минуты, понять негодность старых путей и вовремя указать новые; ей нужны поэты и пророки, которые в трудные годины испытаний и сомнений сумели бы влить в души товарищей свою вдохновенную веру в будущее партии и в самих себя; ей нужны воины, которые рвались бы к бою из любви к бою, нейтрализуя влияние скептиков и мыслителей; ей нужны агитаторы, ораторы, финансисты. Но все это частные функции, которые могут быть соединены в гармоническое целое только под условием присутствия в организации людей совершенно особенного типа, которых можно назвать людьми революционного долга, организационной дисциплины и исполнительности. Благодаря им-то ведется хорошо, правильно и аккуратно скучная повседневная революционная работа, от которой, в сущности, зависит успех исключительных, блестящих деяний… Эти-то суровые, сварливые цензоры блюдут за сохранением революционной тайны, составляющей две трети успеха в конспирационных делах; топча без всякой пощады самые нежные сердечные струны своих товарищей, они-то не дают организации расплыться в окружающем революционном мире, сохраняя ее цельным, резко обособленным, крепким и живым организмом, способным развить до максимальной величины и силу своего нападения, и силу сопротивления ударам врага. Отнимите этих людей, и самая лучшая организация распадется, превратится в груду развалин, в бесформенную массу, как здание, в котором вода внезапно растворила весь цемент или как тело, из которого вдруг вынули весь костный остов. Не удивительны поэтому примеры, что люди такого типа приобретают в организациях огромное значение и влияние, не будучи даже одарены ни особенными талантами, ни выдающимся умом. Если же природа наделила их тем и другим, то из них-то выходят основатели кружков и организаций, нравственные диктаторы, имена которых передаются от одного поколения к другому много лет спустя после того, как и они сами, и основанные ими организации сошли с исторической арены. Софья Перовская принадлежала к числу наиболее цельных и ярких представителей этого типа революционных деятелей. Трудно было найти человека более дисциплинированного, но вместе с тем более строгого. Во всем, касающемся дела, она была требовательна до жестокости, и о ней говорили недаром, что она способна довести человека до самоубийства за малейший промах. Но, строгая к другим, она была строже к себе самой. Чувство долга было самой выдающейся чертой ее характера. Она культивировала в себе эту суровую добродетель, точно желая вытеснить ею все прочие стороны своей натуры, казавшиеся ей вылитыми из слишком непрочного металла. И действительно, при своей железной воле она сумела выработать из себя истинного стоика, способного выносить, не согнувшись, самые ужасные удары судьбы. Никогда никто не слыхал от ней ни одной жалобы, ни одного стона. Она все умела таить в себе, подавляя нравственную боль, презирая физические страдания. Больная, еле державшаяся на ногах, с адом в душе, потому что накануне погиб человек, бывший ее великой, первой и единственной любовью, она твердо берет в свои руки руководство делом 1 марта и без минуты слабости ведет его до конца. Узнав о близкой, неминучей, ничем не отвратимой казни дорогого человека, она ни на мгновение не оставляет строя: она рыскает по городу, имея по семи свиданий в день; спокойная и бодрая, она по-прежнему ведет дела и никому из видевших ее в эти дни не приходит в голову, какая бесконечная мука таится в ее груди… Софья Перовская была не только руководителем и организатором; она первая шла в огонь, жаждая наиболее опасных постов. Это-то и давало ей, быть может, такую власть над сердцами. Когда, устремив на человека свой пытливый взор, она говорила со своим серьезным видом: «Пойдем!» — кто мог ответить ей: «Не пойду»?… Она сама шла с увлечением, с энтузиазмом крестоносца, идущего на завоевание гроба господня…». Из крупнейших деятелей «Народной воли» к одному с Перовской типу человека-революционера относился Александр Михайлов (Желябов принадлежал к иному человеческому типу). Это тип человека, знающего «одной лишь думы власть, одну, но пламенную страсть», человека, органически не могущего жить спокойно, видя вокруг океан страданья и нашедшего единственное средство уничтожить страдания, человека, у которого революционное дело стало не только долгом, но и страстью, а моральный долг и революционная страсть слились до неразличимости, наконец, человека, у которого нет других интересов и амбиций, кроме дела социальной революции, и который именно благодаря полнейшему отсутствию у него мелколичных интересов и амбиций имеет моральное право не считаться с мелколичными интересами и амбициями других. Такие люди революционной страсти и революционного долга не всегда бывают политическими стратегами и пламенными трибунами, но часто становятся замечательными организаторами. При поверхностном взгляде можно спутать подобный человеческий тип с возобладавшим в позднейшую эпоху в революционном движении — к его беде — типом «вождя», ярчайшим представителем которого был Ленин. Однако сходные черты, которые можно найти у Ленина с Михайловым или Перовской не могут заставить нас забывать о фундаментальном различии этих двух типов. Ленин был похож на генерала Генштаба, отдающего приказы по армии, Михайлов и Перовская — на командиров, первыми встающих в атаку. Они были не начальниками, а инициаторами и застрельщиками, самое трудное они всегда брали на себя, и получали моральное право посылать других на смерть именно потому, что шли на смерть сами. Ленин был умным человеком и имел много достоинств, но при самом богатом воображении трудно представить его роющим подкоп при ежеминутной угрозой быть засыпанным землей, или заходящим, рискуя свободой и жизнью, в фотоателье, чтобы заказать фотографии казненных товарищей, — как это делал Михайлов. Ленин не стал бы делать все это потому, что был убежден, что в партии должно существовать правильно проведенное разделение труда и вождь партии должен беречь себя для самых важных дел и не рисковать собою, если имеет возможность посылать на риск других. Услышав подобную концепцию, Перовская сразу с возмущением заговорила бы о «нечаевщине» и «генеральстве», а Михайлов, наверное, ничего не сказал бы, только подумал бы, что даже если вождь большевиков в чем-то и прав, то сам я никогда не мог бы поступать по-иному, чем поступал… Перовская, сколько можно судить о ней по сохранившимся свидетельствам, не была ни теоретиком, ни политическим стратегом. Она была революционером высокой моральной закалки и крупным революционным организатором. Что еще следует подчеркнуть, она была полностью лишена черт истеричности и экзальтированности, присущих некоторым великим революционеркам, например, Марии Спиридоновой. Как писал о ней Кравчинский: «Она видала все вещи в их настоящем свете и в настоящую величину, и своей логикой без всякой пощады разбивала иллюзии своих более восторженных товарищей. Черпая в чувстве долга ту твердость и постоянство, которые людям более слабым даются фиктивными надеждами, она никогда не преувеличивала ничего, и не придавала деятельности своей или своих товарищей большего значения, чем она имела на самом деле. Поэтому она всегда стремилась расширить ее, отыскивая новые пути и способы действия, вследствие чего бывала всегда одним из наиболее деятельных инициаторов во всех организациях, в которых состояла членом… Однако это вечное недовольство, вечное искание чего-нибудь нового, лучшего было в ней исключительно результатом сильной критической мысли, а не чересчур пламенного воображения, делающего человека неспособным удовлетвориться какой бы то ни было реальностью, как это бывает у романтических натур. Этого романтизма, способного побудить иных людей на великие подвиги, но обыкновенно заставляющего тратить жизнь в бесплодных грезах, у Перовской не было и следа. Она была человек слишком положительный, чтобы жить в мире химер, и слишком энергичный, чтобы стоять, скрестивши руки. Она брала жизнь такою, какова она есть, стараясь сделать наибольшее возможное в данный момент. Бездеятельность была для нее наибольшим мучением. Однако, когда было нужно, она умела выносить годы бездеятельности». 25 ноября 1873г. Перовская была арестована вместе с группой рабочих, среди которых она вела пропаганду. Однако из-за отсутствия улик ее через полгода выпустили на поруки и отправили в Крым, в отцовское имение, где тогда жила ее мать. Находясь под строгим надзором полиции, она не имела возможности вести революционную работу, скрыться же и перейти на нелегальное положение означало поставить под удар всех товарищей, выпущенных, подобно ей, до суда на поруки. Сделать это она не могла. Эти три года и были для нее теми годами бездеятельности, о которых писал, как мы помним, Кравчинский. За это время она окончила фельдшерскую школу, выпускниц которой должны были направить на начавшуюся войну с Турцией, однако в конце 1877г. Перовскую наконец-то вызвали на долго подготавливавшийся суд над участниками хождения в народ — т.н. «процесс 193″, одной из подсудимых на котором была и она. Перовская не участвовала в хождении в народ в 1874г. и в первом этапе деятельности партии «Земля и воля». Однако обойти стороной эти моменты истории революционного народничества абсолютно невозможно.