В литературе всех направлений – как либеральной и охранительной досоветской, так и в марксистской советской и в охранительной постсоветской часто можно встретить картинку, как крестьяне брали агитирующих их против бар и царя незванных благодетелей – народников под белы ручки и сдавали – то ли по темноте, то ли по свойственному русскому народу царелюбию, что в общем-то, одно и то же, – полиции. К сожалению, примеров такой сдачи пропагандистов крестьянами полиции авторы подобной точки зрения не приводят, что позволяет сделать вывод, что выдача пропагандистов крестьянами полиции хотя и могла иметь место в качестве единичных случаев, однако не была столь уж распространенным явлением. Зато известен эпизод, когда арестованных жандармами Кравчинского и Рогачева распропагандированные ими крестьяне освободили весьма оригинальным способом – споив арестовавших их жандармов, после чего бежать для Рогачева и Кравчинского было несложным делом. Из воспоминаний землевольца Попова можно познакомиться и с другим, менее известным эпизодом, о том, к каким результатам привела пропаганда среди крестьян села Пески Воронежской губернии народников Боголюбова и Мозгового: «Им удалось в такой степени достигнуть доверия среди крестьян, что когда жандармы явились арестовать Мозгового, бывшего в Песках волостным писарем, то крестьяне с кольями в руках окружили волостное управление, чтобы не допустить ареста своего писаря, и Мозговой только потому был арестован, что сам не хотел воспользоваться предложением крестьян увести его, чем воспользовался Боголюбов». Распространенное представление о том, что «хождение в народ» кончилось полной неудачей, провалом является ошибочным, потому что сводит объективный результат движения к краху иллюзии многих (но далеко не всех) его участников, о том, что «русский мужик так же готов в любой момент к бунту, как Онегин – к дуэли», а потому восстание незамедлительно восстанет, лишь только к этому бросят клич несколько сотен пропагандистов. Однако подобную иллюзию разделяли лишь самые наивные бакунисты, и результаты «хождения в народ» далеко не сводились к ее краху. «Хождение в народ» дало чрезвычайно много самим революционерам, столь много, что это с лихвой перекрывало потери, вызванные полицейскими репрессиями. Оно дало огромный незаменимый опыт пропагандистской и организационной работы, научило, что делать и чего не делать, что можно и чего нельзя ждать от народа, научило всех, кто желал учиться, работе в массах. Этим дело не ограничивалось. Оно не прошло бесследно и для самого народа, хотя здесь посев от жатвы отделяло три десятилетия (сидевший в 1905г. в тюрьме за аграрные волнения крестьянин скажет о революционерах 1870-х годов сидевшему вместе с ним родственнику старого землевольца М.Р. Попова «Они посеяли хорошее зерно, смотри, какие теперь дружные всходы». Именно поэтому те участники хождения в народ, кто вспоминал и анализировал его после революции 1905года (О. Аптекман, С. Ковалик, М. Попов) смотрели на результаты «хождения в народ» совсем по – другому, чем настроенные очень мрачно вследствие краха огромных субъективных иллюзий бывшие бакунисты сразу после 1874г. Десятки, а может быть , сотни крестьян стали активными единомышленниками революционеров (в воспоминаниях М.Р. Попова можно найти замечательный эпизод, как спропагандированный народником Боголюбовым крестьянин Семен пропагандирует другого крестьянина: «Скажи мне, кто тому причиной, что у нас земли нет? Не знаешь -… так слушай: царствие, жандармствие, начальствие, поповствие. А вот если бы всех их, аспидов наших, замарксить, залассалить и запрудонить, дело приняло бы другой оборот и не было бы у нас на Руси того, что у одних всего через край, а у других ничего нет»). В сознание тысяч, а быть может, десятков тысяч крестьян, были заброшены сомнения в естественности и вечности существующего строя, сомнения, которые через 30 лет вырастут в активную борьбу против этого строя. Почему, однако же, революционерам в 1874г. не удалось поднять на активную борьбу крестьянские массы и с какими трудностями встретились «ходившие в народ» пропагандисты? Преувеличенное в историографии мнение о «наивном крестьянском монархизме» мало что объясняет. Этот монархизм отнюдь не был 100-процентным и всеохватывающем и из-за подобного традиционного объяснения, превратившегося в отказ от более глубокого изучения, остаются в тени некоторые сложности, встреченные революционерами в процессе работы в народе. Главное объяснение отсутствия инициированных народнической пропагандой крестьянских бунтов в 1873 – 1879гг. состоит в том, что общая ситуация в деревне не была революционной. В 40-летие 1862 – 1902гг. крестьянские волнения в деревне резко уменьшаются сравнительно с периодом перед крестьянской реформой и сразу после нее. Крестьяне переваривали плоды реформы и, в большинстве своем, ориентировались на освобождение от своих бедствий реформистским, а не революционным, путем, т.е. на то, что царь даст землю, а не на то, чтобы самим отбирать ее у помещиков. Подобную объективную ситуацию не могла изменить самая искусная пропаганда… Пошедшие в народ в качестве батраков, пильщиков, сапожников и т.п. интеллигенты – народники столкнулись с двумя большими трудностями, которым большая часть историков не уделяла достаточного внимания. Даже для самого преданного народному делу и обладающего лишь в малой степени порожденными разделением труда интеллигентскими особенностями интеллигента – народника перевоплотиться до неразличимости в крестьянина или чернорабочего было делом весьма нелегким, делом, какое полностью удавалось лишь некоторым умельцам вроде Клеменца или Рогачева. Беседуя с мнимым сапожником или землекопом, агитируемый им крестьянин или мастеровой если не сразу, то довольно скоро обычно догадывался, что имеет дело с «ряженым», не с тем, за кого тот себя выдает. Именно поэтому подобный мнимый сапожник или землекоп становился непонятен, а потому подозрителен. Понять и поверить, что значительная часть детей извечных непримиримых врагов – -бар и господ, в силу таких – то и таких – то причин решила порвать со своим классом и перейти в лагерь угнетенных и обездоленных, – понять и поверить в это требовало от рядового крестьянина таких знаний, которые явно выходили за пределы опыта этого крестьянина. Для объяснения действиям таких мнимых крестьян и рабочих подлинные крестьяне и фабричные рабочие использовали схемы, обусловленные привычным жизненным опытом – от того, что бунтуют баре, недовольные царем, за то, что он освободил крестьян, до такого, что царь послал своих верных слуг взбунтовать народ против бар, справиться с которыми сам царь оказался бессилен (известное «Чигиринское дело», когда народники Стефанович, Дейч и Бохановский смогли создать готовившую восстание подпольную массовую крестьянскую организацию, выдавая себя за царских эмиссаров). Встречались схемы и попроще, и поестественнее. Так, Бетю Каминскую из «Всероссийской социально – революционной организации», пошедшую работать на московскую фабрику ткачихой и, несмотря на то (а, наверное, точнее, именно потому что) была человеком совершенно не от мира сего, оказавшуюся замечательно талантливой пропагандисткой, очарованные ею ткачи и ткачихи сочли раскольницей – начетчицей. Извлеча уроки, ее соратница по той же организации Софья Бардина сама стала представляться как раскольница – начетчица. То, что раскольники были не в пример грамотнее православных мужиков и умели рассуждать на общие темы (хотя бы и «божественного» содержания), было хорошо известно каждому крестьянину и недалеко ушедшему от крестьян «фабричному» – ткачу, поэтому волею судеб попавшая работать на фабрику и говорящая, толкуя умные книги, что существующая жизнь идет не по справедливости, раскольница подозрений о своей естественности не вызывала. Ведший через три года работу в среде подлинных поволжских раскольников Александр Михайлов должен был сдерживать смех сквозь слезы, когда услышал историю хождения в народ в их интерпретации: по деревням ходили нищие (!!!), которые говорили, что скоро грядет Страшный суд, прольются реки крови, зато потом наступит рай и все мужики получат землю. Вторая проблема, с которой столкнулись ведшие бродячую пропаганду под видом «бездомовных пролетариев» народники, заключалась в том, что для оседлого, сколь угодно бедного и разоренного, но имеющего свое хозяйство, крестьянина подобные «бездомовные пролетарии» не пользовались авторитетом. Крестьяне не хотели становиться наемными рабочими и шли в батраки только в самой последней крайности, к тем же из своих товарищей, которые оказывались вынуждены пойти в батраки, остальные крестьяне порою относились с презрением, напоминавшим презрение воровской отрицаловки к сломавшимся и ставшим сотрудничать с администрацией заключенным. Комический пример такого неуважения крестьян к наемной зависимости можно найти в «Письмах из деревни» легального народника А.Н. Энгельгардта – обсуждая соседнего барина, крестьяне говорят «А за что его уважать – он батраком работает». Хотя этот барин «работал батраком» в правлении железной дороги (!!!), он все равно был для крестьян не самостоятельным работником, а наемным работником. Вышеуказанные 2 фактора, затруднявшие «бродячую пропаганду» в народе, обусловили, в частности, тот парадокс, что одним из мест, где пропаганда велась наиболее успешно, было находившееся в Ярославской губернии имение народника А.И. Иванчин – Писарева, который и выступал там главным пропагандистом. В данном случае отпадала загадка с установлением подлинной личности агитатора. Ясно было, что таковым выступает местный барин, однако если таковой сумел завоевать подлинное доверие крестьян, с ним куда проще (потому что понятней) было иметь дело, чем с являющимся неизвестно кем мнимым землекопом. Вообще, при работе в крестьянстве народникам пришлось столкнуться со множеством трудностей, не предвиденных ими, но являвшихся неизбежным следствием деревенских взаимоотношений. Об одной из таких трудностей напишет в своих воспоминаниях участвовавшая в «хождении в народ» и работавшая батрачкой будущая народоволка Галина Чернявская: «…Нравственно я чувствовала себя очень хорошо: вот добралась до цели – я в народе – так спокойно на душе, чувствуешь, что ни на кого не давишь. Что касается пропаганды, то к молодым девушкам мужчины относились не серьезно, а женщины говорили: «Ишь, какая ловкая, чего захотела, так тебе и будет равно для всех: не нами началось, не нами и кончится». Вообще, «не нами началось, не нами и кончится», народникам приходилось слышать от крестьян часто. Как вспоминала Анна Якимова: «В беседах крестьяне были вполне откровенны, в критике существующего не стеснялись, книжки мои читались грамотными довольно охотно, но и только. Не проявлялось никаких намеков на зарождение революционной самодеятельности. Приходилось постоянно упираться в одно и то же: «Не нами это началось, не нами и кончится»". Подобная позиция крестьян была следствием существующего в классовом обществе разрыва между мыслью и действием, сознанием и волей, а чтобы преодолеть этот разрыв, пробудить волю к действию, недостаточно было никакой словесной пропаганды, требовались материальные импульсы… Наконец, многое зависело от талантливости или бестолковости самих пропагандистов. Как пишет советский историк Р.В. Филиппов: «Вполне естественно было положение, при котором неумелый агитатор шел прямо и просто в деревню с лозунгом «долой царя!» и получал побои. Но пропагандист, который более или менее знал деревню и насущные нужды крестьянства, столь же естественно встречал сочувствие и даже поддержку. Иначе и быть не могло, если пропагандист умел внушить доверие к себе и вел пропаганду прежде всего против тех явлений, которые и без того вызывали гневное недовольство крестьянства (безземелие, тяжелые налоги и повинности, гнет помещичьих латифундий и т.д.). Во всяком случае, известная часть крестьян, соприкасавшихся с народниками-пропагандистами, по своему воспринимала их идеи, воспринимала настолько, насколько эти идеи отвечали их собственным, пусть не вполне осознанным, стремлениям и потребностям». Сами участники хождения в народ были не менее умны, чем анализирующие их действия столетие спустя историки, поэтому пришли к такому же выводу: только та пропаганда в народе может быть успешной, которая отталкивается от собственных стремлений и потребностей народа. Рассуждавшие таким образом революционеры создали в 1876г. организацию «Земля и воля», о программе которой Вера Фигнер напишет: «…областью революционной деятельности по-прежнему оставалось крестьянство. Но в основу ее были положены не теоретические идеалы будущего, но нужды и требования, уже в данное время сознанные крестьянством». Изменение принципов революционной деятельности не ограничивалось подобным программным преобразованием. Оно имело более широкий характер. До и во время хождения в народ революционное движение, как мы уже говорили, представляло собою совокупность слабо связанных друг с другом кружков. Конспирация соблюдалась слабо, нелегальных, живущих по подложным паспортам революционеров было немного. Все это функционировало, пока аресты и репрессии не приобрели сплошной характер, но в 1874г., когда были арестованы тысячи человек, старая система показала свою непригодность. Выявилась необходимость создания нелегальной организации. Первой попыткой подобной организации была уже упомянутая выше «Всероссийская социально-революционная организация», активистки которой для агитации среди московских фабричных рабочих устраивались работать на фабрики ткачихами. Эта группа, однако же, представляла собой переходную формацию, и уже в 1875г. была разгромлена арестами. Более серьезную попытку создать нелегальную организацию предпринял, отбыв ссылку, Марк Натансон. Он объединил остатки петербургских чайковцев (весь кружок в целом был разгромлен репрессиями к марту 1874г.) с революционными группами Харькова и Ростова. Так в 1876г. возникла «Земля и воля». Сам Марк Натансон был вскоре арестован, основная тяжесть работы пришлась на долю его жены Ольги Натансон, Алексея Оболешева, бывшего студента и талантливого агитатора Георгия Плеханова и других. Вскоре к ним присоединился исключенный за студенческие волнения из университета Александр Михайлов, в чьем лице организация приобрела чрезвычайно крупную величину. Работа в деревне была приоритетным, но не единственным полем деятельности «Земли и воли». В декабре 1876г. «Земля и воля» организует первую антиправительственную демонстрацию в России – у Казанского собора в Петербурге. Продолжалась пропаганда в городском пролетариате, и оратор «Земли и воли» выступил на похоронах рабочих Патронного завода, погибших при взрыве, произошедшем в результате пренебрежения со стороны заводской администрации к технике безопасности. Выступал оратор «Земли и воли» (т.е. Плеханов) и на похоронах Некрасова. Но приоритетной для «Земли и воли» вплоть до начавшегося в 1878г. кризиса организации была работа в деревне. По сравнению с периодом хождения в народ, поменялся не только характер пропаганды, но и формы и методы деревенской работы. Летучую пропаганду под видом «бездомовных пролетариев» сменили поселения в крестьянстве, и революционеры-землевольцы устраивались работать в деревне в качестве писарей, учителей, фельдшериц и т.п. Ориентацию на деревенский пролетариат сменяет ориентация на трудовое общинное крестьянство, эксплуатируемое государством и капиталом, не применяющее наемного труда, но сохраняющее собственное хозяйство. Осуществленный «Землей и волей» переход к тактике поселений в народе (1876 – 1879гг.) был ответом на трудности, встреченные народниками в период бродячей пропаганды. Ведущий дело по честному и не берущий взяток сельский писарь, грамотный учитель, умелая и душевная фельдшерица были куда понятней, чем мнимые батраки и чернорабочие, необычность и неподлинность которых бросались в глаза. Сверх того, писарь, учитель и фельдшерица, как люди, от работы которых, в случае их честности и бескорыстия, крестьянину было куда больше пользы, чем от работы неумелого сапожника, пользовались куда большим уважением. Приезжий прокурор, спросив крестьян села, где работала фельдшером Вера Фигнер, что они думают о ней, услышал в ответ восторженные отзывы. Возмущенный, он воскликнул «Ведь это – враги царя, враги закона», на что последовал ответ: «Насчет этого ничего не могу, вам, барин сказать. А что она вот какой человек, как я вам докладывал, это истинно так, как перед богом говорю». Однако после перехода к тактике поселений в народе перед революционным движением встали новые противоречия, о них речь пойдет дальше… 13 июля 1877г. произошло событие, имевшее чрезвычайно большие последствия. Нам уже встречалась фамилия народника Алексея Боголюбова. Его судьба – ответ тем, кто с умилением расписывает райскую жизнь при царизме вообще и идиллию, якобы существовавшую при царизме для политзаключенных в особенности. Боголюбов был случайно арестован после демонстрации у Казанского собора, участия в которой он на самом деле не принимал. Однако поскольку он по своему внешнему виду был похож на одного из участников этой демонстрации, сильно отличившегося в последовавшей за демонстрацией драке с полицией, Боголюбов был сперва избит арестовавшими его жандармами, а затем приговорен к 15 годам каторги, отправки на которую и ждал, все еще сидя в Доме предварительного заключения, куда 13 июля приехал петербургский градоначальник генерал Трепов. Увидев во дворе тюрьмы Трепова, гулявший Боголюбов не снял перед ним шапку – случайно или намеренно, осталось неизвестным и вообще значения не имеет. Возмущенный такой дерзостью градоначальник сбил с Боголюбова шапку и приказал высечь его розгами (на что по закону, кстати сказать, не имел права, поскольку подобное наказание могло применяться лишь к уже отправленным на каторжные работы). Возмутившиеся этим заключенные подверглись беспощадному избиению полицией, Боголюбов же после порки розгами сошел с ума. Но у этой вполне по-современному выглядящей истории оказалось совсем не современное продолжение… Между тем приближался долгожданный суд над участниками хождения в народ – «процесс 193-х». В числе подсудимых этого процесса были и губернаторская дочь Софья Перовская, и сын крепостных крестьян Андрей Желябов. Прежде чем продолжить историю революционного народничества, как она проявилась через судьбы его наиболее известных героев, следует рассказать коротко предшествующую биографию Желябова.
