Андрей Иванович Желябов родился в 1851г. в Крыму. Его деды и по отцовской, и по материнской линии были костромскими крестьянами, переселенными их помещиками в Крым. Родители Желябова, судя по всему, ничего особенного не представляли и на формирование личности будущего лидера «Народной воли» влияния не оказали – отец Андрея Желябова принадлежал к тому типу крестьян, который характеризуется формулой «крестьянин верный – холоп примерный». Но до 8 лет Андрей воспитывался у деда по материнской линии, а этот дед был человеком совершенно другой категории – раскольником, правдоискателем и бунтарем, и все лучшее, что оказалось в его внуке, было заложено именно им. Вскоре после отмены крепостного права талантливым и знающим грамоту (ей его научил дед) мальчиком заинтересовался либеральный помещик, бывший хозяин желябовского отца. Этот либеральный помещик помог маленькому Андрею поступить в керченское приходское училище, вскоре преобразованное в гимназию. Учился Андрей очень хорошо и окончил гимназию с серебряной медалью (золотую не дали за недостаточное послушание). В 1869г. он поступает на юридический факультет Одесского университета. Именно во время обучения в университете он знакомится с революционной литературой и сближается с революционно настроенными студентами. Исключен из университета в 1871г. он был, впрочем, не за участие в революционном движении, в котором делал лишь первые шаги, а за обыкновенную студенческую историю. Профессор Богишич оскорбил студента-первокурсника, заснувшего на его лекции, после чего студенты потребовали увольнения Богишича. Желябов вместе с еще одним студентом, как громче всех кричавшие во время обструкции Богишичу, были исключены из университета и высланы на родину. В следующем году ходатайство Желябова о восстановлении в университете было отклонено, и он устраивается работать учителем дочерей богатого киевского сахаропромышленника Яхненко, на одной из которых, Ольге, спустя некоторое время и женится. Прервемся на минуту. Современный охранительский автор биографии Нечаева Ф.М. Лурье с уморительной серьезностью пишет: «Могли ли претендовать на серьезную карьеру недоучки Нечаев и Желябов, помощник присяжного поверенного Ульянов, заурядный литератор Чернов? Они прекрасно понимали, что только собственная революция в силах вознести их на вершину власти, дать все и сразу. Именно эта простая мысль питала их веру в необходимость быстрейшей революции, разжигала нетерпение и нетерпимость… Более всего революционеров пугало благополучие народа, тогда они оставались ни с чем». Ф.М. Лурье вполне серьезно считает, что «серьезная карьера» и стремление «оказаться на вершинах власти» является единственным возможным мотивом поведения человека, и именно ради серьезной карьеры Желябов умер на виселице, а Нечаев – в Алексеевском равелине! Что ж, нам искренне жаль автора биографии Нечаева, биографии, представляющей, при ложности выводов, чрезвычайно ценное скопление фактов. Ведь этот автор изучал жизнь и гибель людей, руководствовавшихся другими, подлинно человеческими мотивами, а смотрел на этих людей через свой опыт общения с современными политическими насекомыми, которые «за штуку баксов» и мать родную зарежут. Что ж, возможно революция дала бы «все и сразу» Нечаеву и Желябову, Ульянову и Чернову, только вот революция никак не могла произойти легко и сразу, и они, как люди неглупые, прекрасно это понимали, зная, что им скорее всего придется погибнуть еще задолго до революции, как это и случилось с Нечаевым и Желябовым, и как много раз могло случиться с Ульяновым-Лениным или с Черновым. Что касается стремления оказаться именно «на вершинах власти», и никак не меньше, то оно, если сохраняется и после периода раннеподросткового инфантилизма, представляет собою случай патологический и серьезным людям не свойственный – во всяком случае, до тех пор, пока они не окажутся в непосредственной близости от этих «вершин власти». Когда тифлисский семинарист Иосиф Джугашвили вступал на путь революционной борьбы, им руководил комплекс разных мотивов, но едва ли кто будет всерьез утверждать, что юный Иосиф предвидел, что ему доведется через три десятилетия воссесть на престол русского царя. А вот возможность «серьезной карьеры» перед молодым Желябовым, при наличии тестя – богатого сахаропромышленника (который, заметим, лично был человеком хорошим, а политически – либералом и украинофилом), вполне открывалась, и то, что Желябов был «недоучкой», т.е. отчисленным студентом, при таком тесте значения не имело. Появись у Желябова серьезное намерение делать «серьезную карьеру», был бы у него и диплом, и адвокатская практика и много чего другого в том же духе. Министром он бы не стал, но мы не думаем, что в революцию Желябов пошел из желания непременно стать министром и ничуть не ниже. Мы не можем утверждать, возникало ли у Желябова искушение делать «серьезную карьеру». Скорее всего, возникало (люди – не ангелы). Было только одно маленькое воспоминание из раннедетских лет, после которого на душе становилось очень смутно и от мыслей о серьезной карьере приходилось отказываться. Вспоминался зятю сахаропромышленника обыденный эпизод времен крепостного права: как на глазах маленького мальчика Андрюши его тетю, материну сестру, холопы помещика тащили к этому последнему на предмет изнасилования, и как гордый дед, высший авторитет для маленького Андрюши, не мог этому никак помешать. Обыкновенный, в общем, эпизод, после которого мальчик поклялся себе убить, когда вырастет, помещика Лоренцова, собственностью которого были его дед и тетя (сам мальчик вместе с его родителями был собственностью другого помещика). Клятву эту он помнил несколько лет, пока не услышал от матери, молчаливо предававшейся каким-то своим воспоминаниям, слова: «Все они, собаки, насильники», после чего понял, что от убийства одного помещика мало чего изменится и что надо идти каким-то другим путем. Зять сахаропромышленника мог бы сделать серьезную карьеру, но для этого ему пришлось бы перестать себя уважать, а поскольку он был человеком, а не насекомым, самоуважение было для него важнее и «серьезной карьеры», и «вершин власти». Точно так же спустя два десятилетия помощник присяжного поверенного В.И. Ульянов мог бы заняться деланием «серьезной карьеры», но для этого ему пришлось бы отказаться от намерения «отомстить за братана», а подобное намерение, сколь мы можем судить, было фундаментальной доминантой его личности. Не зря писал немецкий революционер и философ Вальтер Беньямин: «…Социал-демократия посчитала уместным назначить рабочему классу роль освободителя БУДУЩИХ поколений, тем самым перерезав мышцы его величайшей силы. Такое воспитание заставило рабочий класс забыть свою ненависть и свой дух самопожертвования, потому что и то и другое питаются скорее образом порабощенных предков, чем идеалом освобождения внуков». Желябов, в отличие от большей частности героев народничества, в отличие, например, от Александра Михайлова или от Перовской, принадлежал, если следовать классификации Гейне, не к «иудейскому», а к «эллинскому» типу личности. Александр Михайлов органически вошел в мир раскола и вряд ли бы сумел войти в семью сахарозаводчика Яхненко, тогда как успешное проживание Желябова длительное время среди раскольников труднопредставимо. Революция была для Желябова главным, но не единственным делом в жизни, иначе было бы невозможно лирическое интермеццо с женитьбой на дочери сахаропромышленника. Но именно потому, что революция была для него хотя не единственным, но главным делом жизни, лирическое интермеццо не могло не быть кратковременным. Ольга Яхненко искренне любила мужа и искренне хотела, чтобы тот взялся за ум и с помощью тестя принялся делать «серьезную карьеру». Поэтому отношения их не могли быть прочными. В Одессе, куда Желябов вернулся через какое-то время, он начинает сотрудничать с одесским филиалом общества чайковцев, филиалом, во главе которого стоял Феликс Волховский. После разгрома этой группы Желябов был арестован, через некоторое время освобожден до суда на поруки, потом все по тому же делу опять арестовывается и опять освобождается, пока, наконец, за полгода до начала «процесса 193″ не арестовывается вплоть до суда. В перерывах между арестами он поддерживает дружеские отношения с южнорусскими бакунистами, к ним, однако же, не присоединяясь. Особенности социального происхождения и социальных связей Желябова не могли не наложить отпечаток на его идеологию. Он изнутри знал крестьянство и не разделял иллюзию своих друзей – бакунистов, что русский мужик все время готов к бунту, как Онегин к дуэли. В то же время либеральный буржуа был для него не отвлеченным социальным типом, а близким родственником, и он видел, что либеральный буржуа может быть неплохим человеком, поругивающим царскую власть и вносящим денежные залоги за своего непутевого зятя. Все это не могло не наложить на идеологию Желябова либерального отпечатка. Вообще, Желябов принадлежал к тому встречающемуся среди крупных революционеров типу деятелей, которые малозаметны при штиле будничной, повседневной работы, зато в своей стихии в обстановке девятого вала. Александр Дмитриевич Михайлов был не таков, недаром он любил говорить: «Если для революции будет нужно мыть тарелки, я стану мыть тарелки, нужно будет писать стихи – стану писать стихи, хотя и знаю, что стихи выйдут ужасными». Пока народническое движение находилось в стадии пропагандистской работы, Желябов был мало заметен, зато, когда наступило время открытой схватки с самодержавием, он оказался на своем месте. И еще несколько штрихов к характеристике Желябова. По воспоминаниям С.Г. Рубинштейн, сестры знаменитого композитора Антона Рубинштейна, Желябов, которого она знала в его молодости, был чрезвычайно жизнерадостный юноша: «Мне всегда казалось, что он счастлив прежде всего от избытка как физических, так и духовных сил, а главное, вследствие своей веры в возможность осуществления всеобщего счастья». Уже известная нам соратница Перовской по кружку чайковцев Корнилова познакомилась с Желябовым на процессе 193-х. О впечатлениях от этого знакомства она вспоминает так: «Необыкновенно сильное впечатление произвело на меня знакомство с Желябовым – в нем чувствовалась такая могучая сила, такая непоколебимая уверенность в успехе своей работы, что он действовал на всех самым ободряющим образом». Следует указать, впрочем, на черту характера Желябова, чрезвычайно вредную для революционного деятеля. Он умел увлекать людей, вести их за собой, но не понимал, что подобное влечение, если не опирается на надежный фундамент, оказывается кратковременным. Народоволка Ольга Любатович писала: «В Желябове, при всех его достоинствах, не чувствовалось той глубины проникновения в человеческую душу, которая отличала в высшей степени Кравчинского и Осинского». В одном случае неумение Желябова разбираться в людях привело к катастрофическим последствиям для партии. Он предложил 19-летнему студенту Николаю Рысакову войти в отряд, предназначенный для осуществления цареубийства, не почувствовав, что Рысаков, вследствие своей молодости и незрелости абсолютно не настроен на жертвенную гибель. В результате арестованный после цареубийства Рысаков сломался, выдав всех, кого мог, что не спасло его, впрочем, от виселицы. Будь на месте Желябова Михайлов, он едва ли бы допустил подобную ошибку.
