Возглавляемая Перовской наблюдательная группа, следившая за поездками царя, установила, что этот последний по воскресеньям регулярно выезжает в манеж. Решено было устроить подкоп по этому обычному маршруту царя и заложить там мину, если же последняя взорвется неудачно и царь останется жив, его карету должны были забросать бомбами метальщиками. Для рытья подкопа народовольцы Юрий Богданович и Анна Якимова под видом «супругов Кобозевых» сняли сырную лавку по улице Малой Садовой. Отряд метальщиков набрал Желябов – набрал чрезвычайно неудачно, т.к. первого марта из 4-х человек, входивших в этот отряд, сделал все, что должен был сделать, лишь Игнатий Гриневицкий. Принятие Желябовым в отряд метальщиков 19-летнего Николая Рысакова привело к катастрофе… За 2 дня до намеченного покушения, 27 февраля Желябов был арестован – арестован на квартире у члена ИК Михаила Тригони, за которой следила полиция. Это было огромным ударом для дела (Желябов должен был руководить покушением) – и огромным личным ударом для Перовской. Тем не менее, утром 28 февраля, на совещании Исполнительного комитета она сказала, что покушение состоится и без Желябова, как оно состоялось бы с ним. Для полного счастья выяснилось, что по русской привычке откладывать все до последнего момента, мина в подкоп не заложена, а бомбы для метальщиков не готовы, тогда как до покушения оставалось меньше суток. Перовская направила Григория Исаева закладывать мину, а Кибальчича и Суханова усадила за изготовление бомб, сама же направилась на встречу с метальщиками, которым сказала, что Желябов арестован и что покушением будет руководить она сама. В последнюю ночь своей жизни тираноубийца, студент из белорусских мелких дворян Игнатий Гриневицкий писал завещание: «Александр Второй должен умереть…Он умрет, а вместе с ним умрем мы, его убийцы. Это необходимо для дела свободы, т.к. тем самым значительно пошатнется то, что хитрые люди зовут правлением неограниченным, монархическим, а мы – деспотизмом. Что будет дальше? Много ли еще жертв потребует наша несчастная, но дорогая родина от своих сынов для своего освобождения? Я боюсь… меня пугает мысль, что впереди много еще дорогих жертв унесет борьба, а еще больше – последняя смертельная схватка с деспотизмом, которая, я убежден в том, не особенно далека, и которая зальет кровью поля и нивы нашей родины, так как – увы! – история показывает, что роскошное дерево свободы требует человеческих жертв. Мне не придется участвовать в последней борьбе. Судьба обрекла меня на раннюю гибель, и я не увижу победу, не буду жить ни одного дня, ни одного часа в светлое время торжества, но считаю, что своей смертью сделаю все, что должен был сделать, и большего от меня никто на свете требовать не может. Дело революционной партии – зажечь скопившийся уже горючий материал, бросить искру в порох и затем принять все меры к тому, чтобы возникшее движение кончилось победой, а не повальным избиением лучших людей страны». Наступило решающее утро 1-го марта. И первая неудача – царь поехал в манеж не по обычному своему маршруту, не по Невскому проспекту и Малой Садовой, а по набережной Екатерининского канала и Инженерной улице. Мина, которую должен был взорвать Михаил Фроленко, оказалась ненужной. Тогда Перовская принимает решение в случае возвращения царя по Екатерининскому каналу действовать одним метальщикам, без мины. Около трех часов сигнальщики подали знак, что царская карета близко. Перовская вынула платок – подавая знак бомбистам. Все дальнейшее происходило на ее глазах. Первую бомбу бросил Рысаков. Карета остановилась, но царь был всего лишь контужен. «Слава богу, Вы живы, Ваше величество», – обрадовались схватившие Рысакова охранники. «Еще слава ли богу!», – съехидничал возбужденный и еще не сломанный страхом неизбежной смерти Рысаков. Царь, однако, считал, что все обошлось благополучно, и на радостях принялся обходить место происшествия. Недалеко, у решетки канала, с бомбой его ждал Гриневицкий. Поднялась рука – и грянул взрыв. И царь, и Гриневицкий были смертельно ранены. Перед своей смертью вечером того же дня Игнатий Гриневицкий ненадолго пришел в себя. «Кто вы, как ваше имя?», – спросили окружившие умирающего жандармы. «Не знаю», – ответил он – и умер… Среди многочисленных обвинений, которые выдвигали против революционеров-народовольцев и тогдашние русские либералы, и их последыши в либеральной историографии, главным политическим обвинением (а к политическим обвинениям избитые упреки в безнравственности, жестокости и кровожадности, явно не относятся) является то, что убийством Александра Второго народовольцы будто бы сорвали подписание конституции, якобы приготовленной Лорис-Меликовым, конституции, которую царь собирался подписать на днях. «Конституция» Лорис-Меликова стала сейчас господствующим мифом. Что же представляла она на самом деле? Правый меньшевик Левицкий-Цедербаум, в своей изданной в 1920-е годы книге по истории «Народной воли» давал этой «конституции» следующую исчерпывающую характеристику: » «Куцая», как ее прозвали современники, «конституция» Лорис-Меликова шла гораздо менее далеко, чем представленные ранее правительству проекты ограниченного народного представительства, выработанные бывшим министром Валуевым и великим князем Константином Константиновичем, и отвергнутые царем. Она создавала лишь совещательный орган, в котором представители «общества» в лице цензовых органов самоуправления, т.е. представители верхушки имущих классов, как мухи в молоке тонули среди чиновников и назначаемых царем лиц. Эта «конституция» не имела ничего общего не только с требованиями Исполнительного комитета, но и с более умеренными пожеланиями либеральных земцев». Отношение Лорис-Меликова к перспективам введения конституции и парламентаризма в России лучше всего характеризуется его собственными словами: «Для России немыслима никакая организация народного представительства в формах, заимствованных с Запада; формы эти не только чужды русскому народу, но даже могли бы поколебать все основные его политические мировоззрения и внести в них полную смуту, последствия коей трудно предвидеть». Такие жуткие последствия, по мнению Лорис-Меликова, должно было иметь ничто иное, как введение в России парламентаризма, в намерении ввести который Лорис-Меликова облыжно обвиняют неразборчивые поклонники. Бывший царский министр Милютин был намного умнее прошлых и будущих либералов, поэтому верно понял замысел Лорис-Меликова: «Не о конституции тут у нас идет речь. Нет ее и тени. Предлагается устроить на правильных основаниях только то, что было и прежде, т.е. приглашение людей практических для обсуждения законодательных проектов». Вы поняли, господа либералы? Царь приглашает людей практических (причем львиную долю их он отбирает по собственному произволу), спрашивает их совета, а затем поступает так, как его душе угодно. Причем здесь конституция и причем здесь народоправство? Кроме всего прочего, либеральные историки не задумываются над одним маленьким обстоятельством. А почему Лорис-Меликов вообще вздумал сочинять какие-то проекты и почему царь был готов их подписать? Не потому ли, что правящая верхушка вообще и Александр Романов как самое заинтересованное лицо в особенности были до животного ужаса напуганы народовольческим террором? (По некоторым свидетельствам, Александр Второй был не прочь отречься от престола и, предоставив своему сыну расхлебывать кашу, уехать в Ниццу доживать вместе с молодой женой свою старость). Русские либералы были политическими паразитами. Они хотели, сложа руки и ничего не делая, дожидаться, когда борьба правительства и революционеров кончится тем, что победившая сторона реализует программу либералов. О том, что за свои цели, не совпадающие ни с целями правительства, ни с целями революционеров, нужно бороться самим, о том, что борьбу за либеральную конституцию должны вести ее убежденные приверженцы, а не социалисты-революционеры, русские либералы предпочитали не задумываться. В первые дни после цареубийства правительство колебалось, не зная, чего ждать и что делать. Если бы либералы организовали в это время энергичный натиск на правительство, им удалось бы добиться подписания новым царем лорис-меликовского проекта (Лорис-Меликов был уволен в отставку только 29 апреля), а скорее всего удалось бы добиться и более крупных уступок от правительства в свою пользу. Вместо этого насмерть перепуганная либеральная пресса заняла в отношении правительства еще более холопскую позицию, чем пресса реакционная, которой не нужно было лишний раз доказывать свою благонадежность. По верной характеристики историка 1920-х годов М.В. Нарбекова, либерализм «поддержал правительство в его борьбе с партией «Народная воля», с единственной реальной силой, бывшей в стране, и не представляя сам никакой силы, предал то самое дело свободы, о котором робко заикался. Нигде не прозвучало ни одного смелого голоса, достойного убежденного человека. Самые смелые умели только прилично молчать. Ни раздалось такого голоса и ни на одном общественном собрании. Граждане были только среди революционеров. Либерализм выявил в эту историческую минуту только рабов, да, в лучшем случае, скорбно молчащих зрителей». Единственным из либералов, кто отважился на смелый гражданский поступок, был только философ В.С. Соловьев, в публичной речи предложивший новому царю помиловать первомартовцев, но Соловьев действовал по морально-религиозным, а не по политическим соображениям. Что думали в народе о цареубийстве? Сам факт, что помазанник божий смертен, как и все люди, не мог не взбудоражить народную мысль. Кто и за что убил царя – мнения ходили разные. По одному из них, царя убили помещики за то, что он дал крестьянам волю. Ясное дело, что безнаказанным для помещиков это не должно было пройти, и всякий православный христианин должен был действовать по принципу «бей помещиков – они царя убили!». Под влиянием таких настроений, на ярмарках в Весьегонске и в селе Молохово Тверской губернии произошло избиение всех, одетых в господское платье. Но были и образцы совершенно другой реакции крестьян на цареубийство, доказывающие, что представления о всеобщем крестьянском монархизме являются крайне преувеличенными и что народническая пропаганда в крестьянстве не прошла бесследно. В селе Малое Маресево Пензенской губернии крестьянин С.Ф. Раскин сказал односельчанам: «Государя убили за то, что дал повадку господам и отобрал землю от крестьян. Такая ему и дорога, за что следует покойному провалиться в тартарары». Крестьянин села Атемар той же губернии Т.П. Казаков пошел еще дальше. Колокольным звоном он собрал односельчан и произнес перед ними речь: «Новость пришла – бояр, купцов и богатых мужиков перевешать, а земли их разделить по крестьянам… Во время погребения императора Александра Николаевича будет убит государь Алескандр Александрович». Свою речь Казаков закончил призывом: «Земля и воля». Пример атемарского мужика Казакова доказывает, что жертвы народовольцев были не напрасны, крестьяне задумались. О том, как Первое марта пробуждало политическую мысль среди самой зеленой молодежи, можно судить по воспоминаниям Мартова: «Если попытаться в хаосе детских впечатлений выделить те, которые наиболее глубоко запали в душу и должны были сыграть свою роль в деле образования политического характера, то два крупных явления, сохраненных моей памятью, я должен буду назвать на первом месте: цареубийство и еврейский погром… Рассказы об убийстве царя, о бомбах, подкопе, о «нигилистах», пойманных и повешенных, глубоко затронули детское воображение. Я вслушивался во все то, что взрослые говорили по поводу 1-го марта, и старался детским умишком осмыслить то, что мне удавалось схватить. И образы людей, убивших «доброго царя-освободителя», приобретали какие-то заманчиво-загадочные очертания. Особенно два из них. С благочестивым ужасом и полусочувственным любопытством и в господской половине квартиры, и на кухне говорили о женщине с бомбой, о Софье Перовской, которую новый царь не хотел помиловать, несмотря на то, что женщин не принято было вешать. Почему-то, рядом с ней, я запомнил Кибальчича, о котором говорили как о гениальном изобретателе, придумавшем «воздушный корабль». И в то время, как на кухне говорили еще о «дворянах» – цареубийцах, в гостиной я слышал о безумцах, мечтавших бомбами завоевать свободу. В детской душе была сделана маленькая зарубка: под покровом новых впечатлений продолжала тлеть загадка необыкновенных, смелых людей, поднявших руку на самое высокое и святое во имя «свободы»" Народовольцы не могли победить. Но победа, которую на короткое время достигнут пролетарии России в 1917г., была бы невозможна без жертвенной гибели «Народной воли». Перовская любила говорить: «Мы начали великое дело, быть может, несколько поколений на нем костьми ляжет, но что должно быть сделано, то будет сделано, и неважно, увидим мы результат или не увидим». Чтобы армия труда могла победить, авангарду ее приходится гибнуть…
