Социальная Революция

Могли ли народовольцы победить, если бы избрали другую тактику? Это вопрос очень важный и требующий особого разбора. Советский публицист Эрнст Генри в своем очерке о «Народной воле» писал: «Теперь, задним числом, мы знаем, что надо было делать Желябову и Перовской. Надо было собирать силы и готовиться, но не к террористической игре ва-банк. Надо было занимать позиции и формировать кадры. Набравшись терпения, надо было по всей стране организовывать преданных революционеров, отбирать опытных, уверенных руководителей и не бросать их преждевременно в неравный бой. Но прежде всего надо было налаживать, расширять связь с тем новым классом в стране, которому суждено было стать подлинной движущей силой революции: с рабочим классом… Надо было сближаться с рабочими повсюду, где уже существовала или возникала промышленность, в первую очередь в столице, крепить контакты со студенчеством. Надо было терпеливо изучать уже проникавшую в Россию марксистскую литературу, вести политику на основе научного анализа, создавать настоящую политическую партию, возглавляемую профессиональными революционерами; готовить ее к тому же приближавшемуся моменту, когда царский режим, ринувшись в очередную военную авантюру, должен был сам помочь в создании острой революционной ситуации». Собственно, всем этим и пыталась заниматься «Народная воля» после 1-го марта и до окончательного разгрома партии в 1884-1885гг. На организацию нового цареубийства не хватало уже ни сил, ни воли, террористическая работа партии была практически свернута (убийство прославившегося своим садизмом одесского прокурора Стрельникова организовал по собственной инициативе Степан Халтурин, а убийство жандармского полковника Судейкина, сорвавшее грандиозные махинаторские замыслы этого последнего, было неизбежным последствием сложившейся ситуации. Группа Шевырева, Ульянова и Осипанова, пытавшаяся в 1887г. осуществить новое цареубийство, никакой организационной преемственности с «Народной волей не имела). Вся работа «Народной воли» после Первого марта и до разгрома партии — это пропагандистская работа студенческих, рабочих и офицерских (до их выдачи предателем Дегаевым) кружков. Непосредственных результатов от этой работы оказалось не больше, чем от охоты на царя. Предложения Эрнста Генри, как и вся мудрость задним числом, очень хорошо выглядят на бумаге, но забывают про овраги, присущие реальной действительности. Из этих оврагов можно указать два. Во-первых, революционная подпольная партия неизбежно является объектом репрессий со стороны правительства — независимо от того, ведет ли она вооруженную борьбу или не ведет. Революционер-подпольщик может продержаться несколько месяцев, при большом везении пару-тройку лет, потом его ждет тюрьма или эмиграция. «Очередная военная авантюра», в которую ввязалось царское правительство, произошла только в 1904г., до этого момента революционная подпольная организация, какую бы тактику она ни применяла, неизбежно была бы разгромлена. Был возможен вариант перенесения ее руководства за границу, но лидеры «Народной воли» обладали несколько другой моралью, чем лидеры будущей РСДРП. Перовская сказала за несколько дней до ареста и меньше чем за месяц до казни «Я предпочитаю быть повешенной в России, чем бежать с поля боя за границу». Из членов Исполнительного комитета эмигрировали только ставший затем ренегатом Лев Тихомиров и Мария Ошанина, которую испытываемые жуткие головные боли сделали совершенно неспособной к подпольной работе. Второй важный момент, о котором забывает Эрнст Генри — революционная подпольная организация — это организация борьбы, а не подготовки к подготовке. Если нет борьбы, отпадает надобность в таковой организации, достаточно действующих на свой страх и риск неформальных пропагандистских групп. Психологически и политически невозможно создавать офицерские кружки без ориентации на действие — действие не через четверть века, а в обозримом будущем. Будущего биохимика и члена АН СССР, а тогда революционера-подпольщика А.Н. Баха в январе 1885г., после ареста Лопатина и последовавшего окончательного разгрома «Народной воли», осенила следующая мысль: революции в России не будет. Не будет не вообще, вообще она неизбежна (как и подтвердилось через 20 лет), а не будет той революции, для подготовки которой существовала «Народная воля». Момент революционного кризиса прошел, непосредственная схватка с самодержавием невозможна. Новый революционный кризис наступит в другое время и делать революцию будут, наверное, другие люди. А если так, то нет необходимости в структуре, координирующей действия разных групп революционной армии — такая структура только увеличивает катастрофичность провалов от ударов врага (как уже было сказано, при аресте Лопатина у него была захвачена его записная книжка с огромным количеством адресов, которые он не мог удерживать в памяти, книжка, которую он, будучи схвачен полицией на улице, не успел уничтожить. Это и стало последним страшным ударом по партии). То, что можно делать в затяжной подготовительный период, т.е. пропагандистскую работу, могут делать отдельные люди и группы, координация действий которых, во-первых, не нужна, а во-вторых, вредна с точки зрения вероятности провалов. Бах вступил в партию осенью 1881г. и продержался на боевом посту три с лишним чрезвычайно тяжелых года — до того, как стало понятно, что бой окончательно проигран. Ему на самом деле не в чем было морально упрекать себя. И в его рассуждениях не было логического изъяна. Практический вывод из этих рассуждений был тот, что он эмигрировал за границу и занялся своей любимой биохимией, отойдя от революционного движения (в начале 20 веке работал в ПСР, хотя был единственным в ней человеком, который принципиально отрицал тактику террора). В рассуждениях Ульянова, Осипанова и их товарищей, через два года предпринявших отчаянную попытку переиграть уже проигранную битву и погибших в этой попытке, логический изъян, наверное, был. Но если у кого-то сжались кулаки после их гибели и кто-то решил, что не сможет никогда больше жить спокойно, если не отомстит за их гибель, значит, погибли они не напрасно. История революций делается и мудростью, и безумием, в мудрости отступления (не бегства!), когда не остается ничего другого, есть свой героизм, а героическое безумие — это тоже мудрость, мудрость отстаивания своего человеческого достоинства, несмотря на все превратности истории. Вот что пишет Эрнст Генри о причинах того, почему, на его взгляд, Исполнительный комитет не предпринял попытку восстания после 1-го марта: «Исполнительный комитет вообще не планировал восстания в Петербурге и поэтому не выделил на это кадров. Он не считал восстание своей непосредственной целью или хотя бы задачей ?2, и это было не случайно. У него был другой план. Не надо недооценивать революционеров такого калибра, как Желябов. Он был не только практиком — боевиком, но и революционным стратегом. Не подлежит никакому сомнению, что план Желябова предусматривал не просто один-единственный акт против Александра Второго, а ряд таких устрашающих правительство мер. Известно, что в Исполнительном комитете он выступал за «непрерывность действий», т.е. за систематический террор против трона. Он считал, что такой террор царское правительство долго выдержать не сможет. После устранения Александра Второго намечалось покушение на его преемника; на этом особенно настаивали Перовская и Фигнер. Авторы этой стратегии устрашения, очевидно, рассчитывали на то, что доведенный до отчаяния, впавший в панику противник просто сам капитулирует и ждать народного восстания не придется…» Эрнст Генри был все-таки не историком «Народной воли», а журналистом-международником, блестящим публицистом и умным аналитиком межимпериалистических противоречий. Не будучи историком, он приписал линию Морозова — террором довести правительство до уступок — всему Исполнительному комитету, подавляющее большинство которого (Михайлов, Желябов, Перовская, Фигнер и т.д.) этой линии как раз не разделяло и ориентировалось на народное восстание, независимо от того, послужит ли началом к этому восстанию убийство царя, выступление рабочих дружин и возглавляемых революционными офицерами воинских частей или что-то еще. Трагизм деятельности Исполнительного комитета состоял как раз в разрыве между планировавшейся стратегией и реально осуществляемой тактикой. Стратегия была именно на народное восстание — и нельзя сказать, что совсем ничего не делалось для его подготовки. Однако все больше и больше деятельность Исполкома сводилась к охоте за царем, превращавшейся в самоцель. Образовался зазор между приоритетной деятельностью Исполкома и работой рабочих, студенческих и пр. организаций партии. В итоге у «Народной воли» вовсе не оказалось плана действий после цареубийства. Цареубийство стало из средства самоцелью, долгом перед мертвыми товарищами и перед собственной совестью, долгом, который нужно исполнить во что бы то ни стало, а там будь, что будет. Террор засасывал. Михайлов и Желябов понимали это и настаивали (особенно Михайлов) на расширении работы в других областях, однако события шли независимо от их воли. Герои революционного террора — Валерьян Осинский, Соломон Виттенберг, Александр Квятковский, Андрей Пресняков, Андрей Желябов, Софья Перовская, Александр Михайлов, Степан Халтурин или погибшие совсем молодыми Николай Желваков (именно он в марте 1882г. застрелит одесского прокурора Стрельникова, за что и будет казнен вместе с Халтуриным) и Александр Ульянов были людьми, чище и благороднее которых мало кого можно найти в мировой истории. Они успели сделать лишь малую долю того, что могли бы сделать. Можно досадовать, что такие люди погибли, охотясь на какого-то жалко-отвратительного царя или еще более мерзких, чем царь, типов. Но они не могли не погибнуть — именно потому, что они были такими, какими были, они не могли смотреть с точки зрения вечности и считать себя каким-то капиталом, подлежащим сбережению. Они делали то, что считали должным делать, а уж какая будет их личная участь и успеют ли они сделать все, что сделать способны, это было для них вопросом десятым. Террористическая тактика для революционной организации — это тактика самосожжения. Через четверть века это подтвердит опыт эсеров, максималистов и анархистов, лучшие революционеры этих течений погибнут в революционном терроре эпохи Первой русской революции, и этих революционеров будет очень не хватать в 1917г. Какие варианты действий были на самом деле у «Народной воли» — кроме подготовки к подготовке и охоты за царем? Может казаться, что некая развилка была осенью 1880г., когда под влиянием вызванного неурожаем и голодом глухого брожения в деревне Желябов на собрании Исполкома предложил свернуть охоту на царя и попытаться поднять крестьянское восстание в Поволжье. Предложение Желябова встретило робкую поддержку Перовской, но было отвергнуто всеми остальными. Зная, как все кончилось, часто испытываешь искушение переиграть историю и помечтать, что было бы, если бы было сделано не так, как произошло на самом деле. Однако на самом деле поступки героев прошлых времен, кажущиеся иногда нам ошибочными, мотивировались вполне реальными причинами. Мы знаем то, что не могли знать деятели прошлого, но не чувствуем или забываем то, что чувствовали и помнили они. Все члены Исполкома «Народной воли» прошли через хождение в народ и поселения в крестьянстве, поэтому предложение Желябова напомнило им их собственные иллюзии 7-летней давности о том, что достаточно появиться в деревне нескольким незнакомым для крестьян людям и бросить там клич, как крестьяне восстанут все, как один. От таких иллюзий они были теперь свободны и понимали, что практическая реализация идеи Желябова невозможна, что, при всех ораторских талантах Желябова и при всем знании крестьянства с его стороны крестьянское восстание не поднимет ни один Желябов, ни весь Исполнительный комитет — тем более, что работа в крестьянстве была заброшена и связи порастеряны. По-настоящему не испробованным революционерами-народниками 1870-1880-х годов оказался один путь, хотя сторонники его имелись. Это был путь работы в массах, сопровождающейся аграрным и фабричным террором, террором против помещиков и капиталистов. За такой путь выступал отколовшийся в 1880г. от «Черного передела» Южнорусский рабочий союз во главе с Елизаветой Ковальской и Николаем Щедриным, а затем — рабочая группа «Народной воли» во главе с Флеровым и Бадаевым и созданная в результате ее объединения со студенческой организацией Петра Якубовича т.н. «Молодая партия «Народной воли»". Южнорусский рабочий союз, однако, был очень быстро разгромлен полицией, а «Молодая партия «Народной воли»" возникла слишком поздно, когда львиная доля сил должна была идти не на поиски новых путей, а на спасение того, что можно было спасти. Если «Народная воля» не пошла и даже не попыталась пойти по этому пути (единственный случай экономического террора — это поджог рабочими-народовольцами по собственной инициативе фабрики в Петербурге в 1881г.), то, кроме либерального уклона, бесспорно, присущего части народовольцев (тому же Желябову, например), причиной этого могло служить еще одно обстоятельство. Для пропаганды в массах убийство царя имело намного большее значение, чем убийства какого-то помещика или фабриканта, каковые, скорее всего, остались бы неизвестными основной части народа — тогда как убийство царя заставило задуматься самые темные и невежественные слои крестьян и рабочих. Достигла ли бы «Народная воля» путем аграрного и фабричного террора чего-то большего, чем она достигла, или так же бы погибла в нем, как погибла в терроре политическом, большой вопрос. Вероятнее последнее. Объективную неготовность революции не могла бы изменить никакая самая правильная тактика. Но по крайней мере, идя по такому пути, «Народная воля» была бы федерацией местных групп и не достигла бы разрыва между руководством организации, занятым прежде всего подготовкой цареубийства, и низовыми организациями, погруженными местными делами и передоверяющими стратегическую инициативу руководству партии. О пагубных последствиях такого разрыва хорошо написала советский историк В.А. Твардовская: «Культ террора порождал культ «героев» — его исполнителей, приучая остальных к роли толпы, пассивных зрителей. Рядовые участники движения, члены местных групп и кружков все больше привыкали видеть в ИК не столько руководящий центр, сколько именно исполнителя всех революционных акций. В ИК обращались уже не только за инструкцией и советом, но и с просьбами взять на себя то или иное дело (например, устранение местного шпиона или вредного администратора». К чему привела такая централизация, причем привела именно в решающие первые дни марта 1881г., можно видеть из воспоминаний рабочего-народовольца В.С. Панкратова: «Проходил день, другой, кружок рабочих-народовольцев был озабочен тем, что же ему делать? Первые дни после первого марта почему-то из руководителей — нелегальных никто не являлся. Прокламация, выпущенная Исполнительным комитетом «Народной воли», была получена рабочими группами только на третий день. И из нее нельзя было заключить, что же должны делать рабочие революционные кружки. Некоторые ожидали, что будет призыв к забастовкам и демонстрациям рабочих, чтобы поддержать требования партии «Народной воли». Особенно такое настроение наблюдалось в революционных кружках старого Арсенала, на заводе Голубева, за Невской заставой и на Патронном заводе. Здесь некоторое время рабочие упорно ждали призыва. Они чувствовали, что им надо как-то отозваться на такое большое событие. Но, по привычке ждать распоряжения или указания сверху, сами они ничего не предпринимали, ни в чем не проявляли инициативы». Если революционеры-нелегалы не появлялись в первые дни после цареубийства в рабочих кружках, и если «Народная воля» в эти решающие дни не предприняла никаких решительных действий, то на это были свои причины. Цареубийство свершилось слишком поздно, когда значительная часть руководящего ядра «Народной воли» выбыла из строя, когда уже были казнены Квятковский и Пресняков и были арестованы Михайлов, Желябов, Колоткевич, Баранников и т.д. Следом за цареубийством из-за предательства Рысакова последовала новая волна арестов, жертвами которых оказались Перовская, Кибальчич, Фроленко, Исаев. Если у «Народной воли» не было заранее подготовленного плана действий в случае успеха покушения на царя, то не оставалось уже сил и воли, чтобы сымпровизировать этот план на ходу, тем более что неустойчивое состояние власти длилось очень недолго. По впечатлениям одного знакомого народовольца И.И. Попова, «если бы у революционеров вечером первого марта были небольшие организованные группы рабочих, и их вывели бы на улицу, то результаты могли бы получиться самые неожиданные». Когда Попов пересказал эту мысль Петру Теллалову, руководителю московской парторганизации «Народной воли», тот ответил: «Очень вероятно, что это справедливо. К сожалению, мы это не могли сделать». К числу самых трагических эпизодов истории «Народной воли» может быть отнесен разговор Перовской с рабочими — кружковцами в первые дни после убийства царя. Рабочие-народовольцы сказали Перовской «Теперь веди нас куда хочешь». И получили ответ: «И куда же я вас, родненькие, поведу?». Для Перовской цареубийство было в первую очередь моральным долгом, доведением до конца начатого дела и отмщением за погибших товарищей. О стратегической перспективе — что делать в новой ситуации, которая очень короткое время была неопределенной и открывающей всякие возможности, речь не шла. Смогли ли бы сделать что-либо на месте Перовской Михайлов или Желябов, вопрос дискуссионный. Вряд ли имеет право упрекать Перовскую кто-либо, кто не был на ее месте. Она сделала то, что считала своим долгом, на большее не оставалось сил — не столько личных сил, хотя и их тоже, а сил организации. Последние ее 9 дней на свободе, от 1 до 10 марта, были как в чаду, провал следовал за провалом. 3 марта полиция нагрянула на выданную Рысаковым подпольную квартиру на Тележной, где была арестована Геся Гельфман и застрелился Николай Саблин. Вечером того же дня был арестован пришедший на эту квартиру рабочий-боевик Тимофей Михайлов (однофамилец Александра Дмитриевича Михайлова). Желябов, первая и единственная любовь Перовской, узнав о цареубийстве, потребовал, чтобы и его судили вместе с Рысаковым, как организатора покушения. Желябов хотел дать на суде от имени партии свой последний бой самодержавию. Перовская, прочитав об этом в газете, побледнела, но спокойно сказала: «Так надо. Рысаков (то, что он стал предателем, еще не было известно) не сможет на суде объяснить действия партии». Да, не случайно современный обыватель считает их чудовищами, любовь таких людей современному обывателю не понять. Впрочем, при всем при том лихорадочные усилия последних дней пребывания Перовской на воле были направлены на организацию освобождения Желябова. Личное, политическое — что важнее, и где грань? Для полноты картины следует добавить, что ночевать Перовской в эти дни было негде, ввиду провала ее прошлой квартиры, и отсутствия времени и сил на поиски новой, и что отказы перепуганных сочувствующих либералов довели ее до того, что она спросила у своей подруги Веры Фигнер, можно ли заночевать в ее квартире, т.к. «если меня арестуют у тебя, то тебя повесят тоже». Пораженная вопросом, Фигнер ответила, что она, если на квартиру придет полиция, в любом случае станет стрелять. Если и можно обвинять народовольцев, так это не за то, что ослабленное арестами и еле удерживающееся под непосильной ношей ядро организации было неспособно предпринять решительные действия в первые дни марта 1881г., а за то, что централистский тип организации неизбежно вел к тому, что рабочие, студенческие и т.д. организации партии привыкли перелагать инициативную роль на Исполнительный комитет и оказались неспособными в решительный момент к собственной инициативе. Также можно обвинять народовольцев и в том, что водоворот террора сделал для них цареубийство не средством борьбы, не сигналом к началу восстания, а самоцелью. Не следует преувеличивать централизованный характер «Народной воли». Офицерские, рабочие и студенческие кружки обладали значительной автономией, и именно усилиями студенческих и рабочих организаций партии она была восстановлена после гибели Исполнительного комитета в 1881-1882гг. и смогла продержаться еще 2 года. Однако существовал разрыв между деятельностью местных организаций, занимавшихся пропагандой и агитацией, и деятельностью Исполнительного комитета, все более ограничивавшейся охотой за царем. Стратегию и тактику партии между тем определял Исполнительный комитет, а местные организации оказались лишены собственной политической инициативы. Есть воспоминания революционера — народника Дебагория — Мокриевича. Он был сперва бунтарем — бакунистом, затем сотрудничал с южнороссийскими террористическими кружками, хотя и не разделял их тактику политического террора. На процессе, после которого были казнены Осинский, Брандтнер и Свириденко, Дебагорий — Мокриевич был приговорен к 14 годам каторжных работ, однако по дороге на каторгу сумел бежать. Проработав в глухих углах Сибири полтора года батраком, пока полиция о нем не забыла, Дебагорий — Мокриевич поздней осенью 1880г. появился в Москве. Он был поражен изменениями, произошедшими в революционной среде со времени своего ареста, хотя с тех пор прошло меньше двух лет. В южнорусских бунтарских кружках не было генеральства, деления на тех, кто отдает приказы и кто их исполняет, и уж тем более деления на тех, кто борется, и тех, кто стоя в стороне, аплодирует. Инициаторы предложения являлись и его исполнителями. Валерьян Осинский пользовался бесспорным уважением и авторитетом, но не более того. В московской революционной среде конца 1880г. многое стало уже совершенно по-другому. Кружковый актив привык к тому, что инициатива действий исходит от руководства организации (московскую организацию «Народной воли» возглавляли в то время Петр Теллалов и Мария Ошанина), сами же кружковцы должны поддерживать эту инициативу, занимаясь заодно какими-то локальными делами. Дебагорий-Мокриевич как убежденный бакунист и противник всякого генеральства, не примкнул к «Народной воле», а обратил свои взоры на «Черный передел». Тут его ждало еще горшее разочарование. В Москве, в отличие от Петербурга, среди радикального студенчества было много чернопередельцев, что объясняется отчасти тем, что центром студенческого радикализма в Москве традиционно была Петровско-Разумовская сельскохозяйственная академия. Московские студенты — чернопередельцы были очень странными людьми. Они много говорили о необходимости работы в крестьянстве, но ничего не делали в этом направлении. В воспоминаниях Дебагория-Мокриевича есть колоритный эпизод, как приехавший в Москву Желябов пришел на дискуссию с 50 студентами-чернопередельцами и сказал им, что готов доказать им, что работать в крестьянстве сейчас невозможно, но сперва хотел бы узнать, сколько из присутствующих товарищей вели пропаганду среди крестьян. Из 50 человек не поднял руку никто. Тогда Желябов сказал, что с болтунами ему говорить не о чем, и хлопнул дверью. Студентов-чернопередельцев заботило, впрочем, другое обстоятельство. Из крупных революционных деятелей большая часть примкнула к «Народной воле», те же, кто примкнул к «Черному переделу», к этому моменту либо эмигрировали (Плеханов, Засулич, Стефанович), либо уже были арестованы (Попов, Аптекман). Иначе говоря, у «Черного передела» не было своих революционных генералов, и именно поэтому они возлагали большие надежды на результаты присоединения к своей организации такого испытанного революционера, как Дебагорий-Мокриевич. Сам он, однако, не мог и не хотел быть генералом, в силу воспитанного бакунизмом здорового недоверия к генеральству и, убедившись, что с московскими чернопередельцами никакой работы в крестьянстве вести невозможно, должен был эмигрировать. Оппозиция Морозова и Любатович, при всем оппортунизме своей политической стратегии чистого терроризма, была права, когда предупреждала, какие опасные последствия будет иметь замена в революционной организации принципа товарищества на принцип чиновничества. Более всего такие последствия проявились в поздний период «Народной воли», когда герои Исполнительного комитета уже выбыли из строя, и оказалось достаточным, чтобы сломался после ареста один член нового руководящего ядра, Дегаев, как была разгромлена вся офицерская организация партии, куда входило 200 человек. Более того. Когда Дегаев, мучимый то ли угрызениями совести, то ли страхом за последствия, признался в своем предательстве последним членам Исполкома, находящимся в эмиграции Ошаниной и Тихомирову, те не сказали, исходя из своих соображений, о его предательстве не только всей партии, но даже Герману Лопатину, принявшему предложение Ошаниной и Тихомирова поехать в Россию для реорганизации работы партии. Устанавливать факт предательства Дегаева и доводить до конца историю с ним и его полицейским патроном Судейкиным Лопатину пришлось самому. История с Дегаевым — это ядовитые цветочки, ядовитые ягоды достались преемнице «Народной воли» — Партии социалистов-революционеров, Боевую организацию которой возглавлял провокатор Азеф. В гиперцентрализованной революционной организации достаточно, чтобы ее руководящее ядро (или хотя бы несколько человек из этого ядра, человек такого калибра, как Михайлов и Желябов) было арестовано полицией или чтобы в это ядро проник хотя бы один полицейский провокатор, как все рушится. При все при том единство действий необходимо во всякой серьезной революционной организации, и как совместить такое единство действий с инициативой активистов и групп — это реальная проблема, не решаемая абсолютными рецептами. Роковой фатализм событий обусловил судьбу «Народной воли». Народовольцы, их тактика, их организационное построение — это не образцовый пример, подлежащий воспроизведению при всех и всяческих условиях. Из их примера нужно учиться и тому, что надо делать, и тому, чего делать не надо. Прошлые поколения революционеров не оставили нам готового ответа на все вопросы — думать и действовать придется самим, и нет никаких извечных законов исторического процесса, гарантирующих нам победу…

Метки: народничество