Узнав о цареубийстве, Желябов 2-го марта потребовал, чтобы его судили вместе с Рысаковым: «Если новый государь, получив скипетр из рук революции, намерен держаться в отношении цареубийц старой системы; если Рысакова намерены казнить, было бы вопиющей несправедливостью сохранять жизнь мне, многократно покушавшемуся на жизнь Александра Второго и не принявшему физического участия в умерщвлении его лишь по глупой случайности. Я требую приобщения себя к делу 1-го марта… Меня беспокоит опасение, что правительство поставит внешнюю законность выше внутренней справедливости, украся корону нового монарха трупом юного героя [то, что Рысаков вовсе не оказался героем, Желябов еще не знал] лишь по недостатку формальных улик против меня, ветерана революции. Я протестую против такого исхода всеми силами своей души и требую для себя справедливости. Только трусостью правительства можно было бы объяснить одну виселицу, а не две». Желябов хотел на суде дать последний бой самодержавию и выступить с изложением позиций партии. Это поняла Перовская, когда, побледнев, сказала «Он правильно сделал – процесс против одного Рысакова вышел бы слишком бледным». 3-го марта была разгромлена квартира на Тележной. Стало понятно, что Рысаков выдает. 10-го марта арестовали Перовскую, 17-го марта – Кибальчича. Кроме них, в марте-апреле 1881г. был арестован ряд других деятелей ИК, не привлеченных к процессу первомартовцев (предатель Рысаков их не знал, а правительству хотелось провести показательную расправу в кратчайший срок) – Фроленко, Исаев и т.д. Партия победила, убила царя, но победа оказалась Пирровой победой, т.к. ради нее погибли лучшие силы. «Народная воля» утратила стратегическую инициативу, народовольцы не знали, что им теперь делать, и весь последующий период, вплоть до самого конца, партия только держала упорную оборону. Наиболее известным из политических шагов «Народной воли» в первые дни после цареубийства оказалось написание письма новому царю, в котором выражалось требование введения демократических свобод, амнистии политзаключенным и созыва Учредительного собрания для определения будущего устройства России. Это письмо своей умеренностью приятно удивило зарубежных либералов (русские либералы молчали в тряпочку), однако являлось всего лишь хорошей миной при плохой игре – народовольцы чувствовали, что не в силах совершить революцию, и именно поэтому требовали от царя реформ. Если бы либералы осуществили энергичный натиск на самодержавие, сбылось бы предсказание чернопередельцев, что политический террор послужит лишь на пользу либеральной буржуазии, однако русские либералы органически были не способны к самостоятельной политической борьбе. По-хорошему, «Народная воля» должна была с самого начала готовить в случае удачного цареубийства немедленное восстание. В первые мартовские дни решительный удар рабочих дружин и флотских экипажей мог бы свергнуть царскую власть в Петербурге, после чего, разослав эмиссаров с призывами к крестьянам захватывать землю, а к рабочим – заводы, можно было надеяться развязать силы народной революции, революции, которую не остановили бы никакие временные поражения. Но подобного плана у народовольцев не было, за несколько недель до первого марта, подсчитав свои силы, они решили, что этих сил окажется недостаточно для восстания. Нужно было импровизировать, рисковать, но Перовская, 11 дней стоявшая во главе партии, была организатором, а не стратегом, и что смог бы сделать кто-то другой на ее месте, большой вопрос. Под постоянными арестами партия держала оборону, отступая шаг за шагом… В 1881г. имели место ожесточенные споры между Степаном Халтуриным и Петром Теллаловым. Теллалов настаивал, что террор нужно свернуть и заняться созданием подпольной рабочей партии, а бывший противник индивидуального террора Халтурин доказывал, что любая подпольная организация рано или поздно громится репрессиями, поэтому если пропадать, то за дело, и следует продолжать вооруженную борьбу вплоть до гибели – или до победы. После 1-го марта народовольцы фактически отказались от тактики террора, но не заменили ее никакой другой жизнеспособной тактикой, ушли в глухую самооборону, а это делало поражение их вопросом времени… Суд над первомартовцами шел с 26 до 30 марта. Подсудимых было шестеро: Андрей Желябов, Софья Перовская, Николай Кибальчич, Тимофей Михайлов, Геся Гельфман и Николай Рысаков. Исход суда был очевиден заранее и никто из подсудимых (кроме несчастного Рысакова) в своей гибели не сомневался. За несколько дней до суда Софья Перовская написала своей матери письмо: «Дорогая моя, неоцененная мамуля! Меня все давит и мучает мысль, что с тобой. Дорогая моя, умоляю, успокойся, не мучь себя из-за меня, побереги себя ради всех окружающих тебя и ради меня также. Я о своей участи нисколько не горюю, совершенно спокойно встречаю ее, т. к. давно знала и ожидала, что рано или поздно, а так будет. И право же, милая моя мамуля, она вовсе не такая мрачная. Я жила так, как подсказывали мне мои убеждения; поступать же против них я была не в состоянии; поэтому со спокойной совестью ожидаю все, предстоящее мне. И единственно, тяжелым гнетом лежит на мне, это твое горе, моя неоцененная; это одно меня терзает, и я не знаю, что бы я дала, чтобы облегчить его. Голубонька моя, мамочка, вспомни, что около тебя есть еще громадная семья, и малые, и большие, для которых для всех ты нужна, как великая своей нравственной силой. Я всегда от всей души сожалела, что не могу дойти до той нравственной высоты, на которой ты стоишь; но во всякие минуты колебаний твой образ всегда меня поддерживал. В своей глубокой привязанности к тебе я не стану уверять, т.к. ты знаешь, что с самого детства ты была всегда моею самой постоянной и высокой любовью. Беспокойство о тебе было для меня всегда самым большим горем. Я надеюсь, родная моя, что ты успокоишься, простишь хоть частью все то горе, что я тебе причиняю, и не станешь меня сильно бранить: твой упрек единственно для меня тягостный. Мысленно крепко и крепко целую твои ручки и на коленях умоляю не сердиться на меня. Мой горячий привет всем родным. Вот и просьба к тебе есть, дорогая мамуля: купи мне воротничок и рукавчики с пуговками, потому запонок не позволяют носить, и воротничок поуже, а то нужно несколько для суда поправить свой костюм: тут он очень расстроился. До свидания же, моя дорогая, опять повторяю свою просьбу: не терзай и не мучай себя из-за меня; моя судьба вовсе не такая плачевная, и тебе из-за меня горевать не стоит». С речью на суде выступил Желябов. На самом деле, эта речь кое-где неприятно режет ухо («…мы – государственники, не анархисты…Мы признаем, что правительство всегда будет, что государственность неизбежно должна существовать, поскольку будут существовать общие интересы») и уступает по революционной последовательности речи Мышкина. Желябов сказал: «Моя личная задача, цель мой жизни была служить общему благу. Долгое время я работал для этой цели путем мирными только затем был вынужден перейти к насилию. По своим убеждениям я оставил бы эту форму борьбы насильственной, если бы только явилась возможность борьбы мирной, т.е. мирной пропаганды своих идей, мирной пропаганды своих сторонников». То, что жить ему осталось несколько дней, Желябов прекрасно понимал и интересовало его не это. От ориентации на одновременную политическую и экономическую революцию, присущей «Народной воле» допервомартовского периода, он предлагал перейти к теории этапов: сперва – завоевание политической свободы, и лишь потом – борьба за социализм. Послепервомартовский период «Народной воли» пронизан борьбой между подобной тактикой неотпугивания либералов, сторонниками которой были многие арестованные народовольцы (в т.ч. Михайлов, предлагавший из тюрьмы в 1882г. определить минимум целей, зато бороться за них с максимальной настойчивостью) и заговорщической тактикой, ориентацией на военный переворот и установление диктатуры партии, упорной сторонницей которой была Ошанина, на время подчинившая своему влиянию Тихомирова (Тихомиров отыгрался, когда вышел из-под этого влияния и стал монархистом – в своих воспоминаниях он изобразил Ошанину исчадием ада). Тактика Ошаниной была куда более революционной, чем поиски неосуществимого союза с либералами, однако эта революционность имела схоластический и утопический характер. Борьба двух тактик принимала иногда открытый характер – Ошанина и Тихомиров от имени партии дезавуируют конституционно- монархические речи некоторых подсудимых на процессе 17-ти. Новое слово пыталась сказать только «Молодая партия народной воли», но из этого ничего не вышло… На процессе первомартовцев Перовская выступила только с краткой репликой «Много, очень много обвинений сыпалось на нас со стороны господина прокурора. Относительно фактической стороны обвинений я не буду ничего говорить, я все их подтвердила на дознании, но относительно обвинения меня и других в безнравственности, жестокости и пренебрежении к общественному мнению – относительно всех этих обвинений я позволю себе возразить и сошлюсь на то, что тот, кто знает нашу жизнь и условия, при которых нам приходилось действовать, не бросит в нас ни обвинения в жестокости, ни обвинения в безнравственности». Все подсудимые были приговорены к смертной казни. Казнь Геси Гельфман ввиду ее беременности была отложена до родов (вскоре после которых она умерла в тюрьме), прошения Рысакова и Тимофея Михайлова о помиловании удовлетворены не были. Ходили упорные слухи, что подсудимых пытали – после суда и до казни. Насколько это правда, неведомо, и даже на врагов, на царское правительство мы не будем возводить недоказанное обвинение. Факт тот, что когда мать Перовской попросила предоставить ей последнее свидание с дочерью, ей предложили прийти на него 3 апреля – и действительно, подойдя утром 3 апреля к тюрьме, она в последний раз увидела дочь – как раз когда ее вывозили из тюрьмы на виселицу. Сочувствовавшая народовольцам курсистка Дмитриева, видевшая, как Желябова, Перовскую, Кибальчича и Тимофея Михайлова вместе с несчастным Рысаковым везли на эшафот, полвека спустя вспоминала: «Они прошли мимо нас не как побежденные, а как триумфаторы – такой внутренней мощью, такой непоколебимой верой в правоту своего дела веяло от их спокойных лиц. И я ушла с ярким и определенным сознанием, что их смерть – только великий этап на пути великой русской революции, и что ни грохот солдатских барабанов, ни тяжелая пята реакции не заглушат и не остановят грядущие грозы и бури». На Семеновский плац, где совершилась казнь, пришел в последний раз увидеть своих учителей и товарищей 20-летний народоволец Николай Желваков. Жить ему оставалось меньше года – 18 марта 1882г. он застрелит, за издевательства над заключенными, одесского прокурора Стрельникова и через 4 дня будет казнен вместе со Степаном Халтуриным. Царское правительство пожинало то, что сеяло. Ответом на белый террор был красный террор. Все у большего числа людей сжимались кулаки и все больше людей считало, что далее терпеть невозможно…
