Дальнейшая история «Народной воли» в сжатом виде уже пересказывалась в различных местах нашего очерка. Поэтому в завершении скажем еще о нескольких человеческих судьбах. Мы уже упоминали лидеров студенческой организации «Народной воли» Льва Когана-Бернштейна и Папия Подбельского. Оба они были арестованы в апреле 1881г. и приговорены к ссылке. По освобождению из ссылки Коган-Бернштейн в 1885г. вместе с Оржихом, Богоразом и Гаусманом предпримет попытку восстановления партии – последнюю попытку из числа осуществленных людьми, связанными со старой «Народной волей». После нового ареста Коган-Бернштейн будет направлен в новую ссылку – на сей раз в Якутию, где в то время уже находился в ссылке Подбельский. В зиму 1889г. местная полиция постановит отправить на конечные места ссылки находящихся в Якутске политических пешком. Гибели в тундре в якутские морозы, Подбельский, Гаусман, Коган-Бернштейн и их товарищи предпочли гибель в бою, с оружием в руках – и, забаррикадировавшись, оказали сопротивление пришедшим их высылать жандармам и солдатам. В бою погибнет Подбельский и еще несколько ссыльных, 3 человека – тяжело раненный Лев Коган-Бернштейн, Альберт Гаусман и Николай Зотов будут приговорены к смертной казни. Перед смертью Гаусман напишет 6-летней дочери: «На глазах смерти говорю тебе: лучше жить в нищете с чистой совестью, чем в богатстве и материальном довольстве, сознавая, что кривишь душой. Люби людей. Ненависть и злоба могут иметь за собой физическую, материальную силу, но у любви сила внутренняя, всепобеждающая. Человечество потому только и существовало, что в нем всегда преобладала любовь над ненавистью, а то оно давно бы угасло. Человек и в особенности человек нашего времени (благодаря унаследованной нервной организации) создан для любви, если можно так выразиться…» Коган-Бернштейн в своем предсмертном письме скажет: «… я умру на том месте, где пристойно в наше время умирать честному человеку. Я умру с чистой совестью и с сознанием, что до конца оставался верен своему долгу и своим убеждениям, а может ли быть более лучшая, более счастливая смерть? Я умру там, где умирали с честью и славой мои лучшие друзья и учителя, память о которых я почитал более всего на свете, и это есть для меня лучшее нравственное удовлетворение, какое я мог только пожелать себе!» В другом предсмертном письме Коган – Бернштейна, специально адресованном 3-летнему сыну Матвею, Коган – Бернштейн напишет, что когда мать расскажет тебе, «ты узнаешь, как трудно мне было вступить на тот путь борьбы, к которому призывает нас долг наш. Душа просила мягких слов, любви всечеловеческой – и во имя этой любви приходится и самому бороться, и других призывать к тяжелой, насильственной борьбе. Наша вера предсказывала нам благо страны, благо нашего бедного народа, но сами мы видели только горе, которое сеяли вокруг себя среди самых близких себе людей…» Судьба сына Льва Когана-Бернштейна Матвея будет еще более трагичной, чем судьба его отца. Вот что напишет о нем в своих воспоминаниях Мартов, увидевший его впервые в Красноярске гимназистом: «…Из всех этих визитов мне запомнилось посещение Натальи Осиповны Коган-Бернштейн, вернувшейся с каторги, вдовы Л.Н. Коган-Бернштейна, казненного по известному Якутскому делу 1889г. Подробности якутской трагедии, в свое время описанные в заграничной печати, еще были свежи в памяти, и мне как-то странно был видеть эту молодую еще женщину с седыми волосами, из объятий которого солдаты вырвали раненого в четырех местах мужа, чтобы нести его на кровати под виселицу [сам он не мог идти из-за ранений]. И больно сжималось сердце, когда я глядел на сына Н.О., гимназиста со смышленым лицом, и вспоминал то письмо казненного к этому Мите, которое в свое время мы читали и перечитывали в кружках, чтобы закалить себя в ненависти к убийцам. Через 17 лет я встретил этого самого «Митю» видным провинциальным деятелем Партии социалистов-революционеров интернационалистского толка и позже, сидя вместе с ним на скамьях оппозиции в большевистском ЦИК, мог с удовлетворением констатировать, что сын энтузиастического народовольца стал хорошим и твердым в убеждениях революционером, более близким к марксистскому революционному социализму, чем, пожалуй, кто-либо вообще из членов ПСР. А еще через полгода я – увы! – узнал, что этот революционер, со всей энергией боровшийся открыто в Самаре против политики своей партии в чехословацкий период, был расстрелян какой-то прифронтовой большевистской чрезвычайкой. Редкое из преступлений Гражданской войны так огорчило меня, как это убийство молодого Коган-Бернштейна. Какой драматург придумал бы такое продолжение якутской трагедии 1889г.!» Матвей Коган-Бернштейн, оставшийся в ПСР после откола левых эсеров, занимал в ПСР наиболее левые позиции, близкие к позициям левых меньшевиков (чем отчасти и объясняется восторженный отзыв о нем Мартова). В первые месяцы 1918г. он возглавлял фракцию ПСР во ВЦИКе. В Самаре Матвей Коган-Бернштейн находился в комучевский период, и увидев, что Комуч все больше сдает позиции белогвадейски-помещичьей реакции, выступил против подобного капитулянства правых эсеров перед белогвардейщиной и стал считать, что против белых необходим союз с большевиками. С целью установления такого союза он попытался перейти линию фронта, но был задержан какими-то местными большевиками, расстрелявшими его на всякий случай. Так что умирать ему было еще труднее, чем его отцу – тот погибал от рук заведомых врагов, тогда как сын его был расстрелян людьми, на союз с которыми надеялся. У лучшего друга Льва Коган-Бернштейна, у Паппия Подбельского, вместе с Коган-Бернштейном возглавлявшего студенческую организацию «Народной воли» и убитого солдатским выстрелом во время Якутской трагедии, было два сына. Один из них, Вадим, станет большевиком, наркомом почт и телеграфа, и умрет от тифа в 1920г., не испытав, на свое счастье, всего последующего. Другой сын, Юрий, в том же 1920г. во время Антоновского восстания будет возглавлять Тамбовскую губернскую организацию ПСР, окажется в числе осужденных по процессу ПСР в 1922г., и затем будет находиться в тюрьмах и ссылках, пока не погибнет в годы сталинского террора… Зная все последующее, и зная, что история России, вернулась в эпоху реставрации на круги своя и пришла к тому же подкрашенному конституционализмом самодержавию и периферийному капитализму, с рельс которого ее пытались сдвинуть на другой путь, т.к. этот ведет к пропасти, русские революционеры вообще и отцы и сыновья коган-бернштейны и подбельские, в частности, задаешься вопросом: так была или не была напрасной их жизнь и их гибель? Если судить с точки зрения закономерности исторического процесса, возникает искушение сказать, что они погибли напрасно. Исторический процесс привел совсем не к тому, на что они надеялись, и в конце концов колымага русской истории вернулась к тому же смрадному болоту, из которого русские революционеры надеялись героическим самопожертвованием ее вырвать. Однако такое суждение будет преждевременным. История, вопреки либеральным гипотезам начала 1990-х годов, еще не закончилась (иными словами, человечество, как субъект этой истории, еще не погибло), поэтому новая революция может спасти не только живых, но и смысл жизни мертвых. К тому же человеческие деяния не измеряются исключительно результатами, как думают марксисты, для которых исторический процесс является единственным критерием измерения человеческих поступков. У людей есть другое измерение, и если даже исторический процесс с роковой неизбежностью ведет не к освобождению и счастью рода людского, а к его гибели, люди могут противостоять этому процессу, утверждая свою свободу и достоинство. Пусть они обречены на гибель в этой борьбе, но гибель – удел всего сущего во вселенной, так не лучше ли умереть с чистой совестью, так, как умирали Осинский, Виттенберг, Гриневицкий, Перовская, Коган-Бернштейн и многие, многие их товарищи? При такой позиции не приходится надеяться на благодарность будущих поколений (их, в случае гибели человечества, не будет вовсе), но самоуважение – это достаточная награда и, как верно писал Вальтер Беньямин, революции происходят не ради счастья потомков (будут ли они счастливы и что такое счастье вообще – это уж разбирать им самим), но ради отмщения за собственные страдания и страдания предков. Так что нечего предъявлять к героям прошлым времен претензии, что после их гибели история пошла не так, как они того хотели. Они сделали все, что могли и должны были сделать, и большего от них, как правильно писал в своем завещании один из них, Игнатий Гриневицкий, никто требовать не может. Объективный процесс не дает нам никаких гарантий, что он приведет к молочным рекам и к кисельным берегам, и вообще он лежит в совершенно другой плоскости, чем наши субъективные пожелания. До какой степени могут быть эти субъективные пожелания реализованы, зависит от нашей собственной воли, а не предустановленной гармонии вселенной. При этом чем меньше мы будем тешить себя гедонистскими иллюзиями о молочных реках и кисельных берегах, якобы предуготовленных для нас суррогатом господа бога – Объективным Историческим Процессом, тем от большего числа неизбежных разочарований избавимся. Революция происходит не ради кисельных берегов, а ради людского братства, и кроме результатов для исторического процесса (отрицать существование которого мы не думаем) имеет ценность в себе самой – как утверждение человеческого достоинства вопреки всем превратностям исторического ппроцесса. А жалеть героев прошлых времен незачем. Они смотрели в глаза винтовки. Они погибли как надо. Так что уж если кого жалеть, так это премудрых пескарей, формулой жизни которых было «Жил – дрожал, и умирал – дрожал»…
