V. Дух определяется общественным бытием.
А. Наука, знание и учение.
Наука — важная область духа, хотя она не целиком охватывает эту область. Как определяется ее содержание?
Читая это, рабочий должен обратить внимание на самого себя. Чем определился размер и характер тех знаний, которые наполняют его дух?
Вообще говоря, — а мы говорим здесь вообще о рядовом члене рабочего класса, ни в каких отношениях не представляющем исключений, — он приобрел некоторое уменье читать, писать, считать. В своей молодости он, может быть, знал из ученья несколько больше, например кое-что из географии, но все это вылетело из головы. Как же случилось, что у него — только такое скудное образование и нет ничего другого?
Это определяется производственным процессом с его производственными отношениями. Классу капиталистов, который господствует в так называемых цивилизованных странах, для его мастерских требовались рабочие, которые не были бы лишены всякого образования. Поэтому он устроил для пролетариев народные школы и установил возраст в 12 — 14 лет в качестве предела, до которого продолжается обучение. Буржуазии для производственного процесса требовались такие рабочие, — не более глупые, но и не более образованные. Более глупые не давали бы достаточной выгоды, более образованные — были бы слишком дороги и притязательны. Как современный производственный процесс нуждается в определенных машинах, вращающихся все с большею быстротою и доставляющих все больше продуктов, — точно так же для него необходимы рабочие определенного свойства, необходим современный пролетариат, отличающийся от прежних рабочих. Производственный процесс навязывает обществу эту потребность, из его собственной природы возникает эта потребность. Например, в восемнадцатом веке ему не нужны были такие рабочие.
Но совершенно так же обстоит дело и со знаниями других классов.
Крупная капиталистическая промышленность, транспорт и земледелие все более основываются на естествознаний. Производственный процесс — осознанно научный процесс. Сама новая техника заложила фундамент современного естествознания, изобретя орудия для него и создав средства транспорта, которые доставляют для него материал со всех концов мира. Производство сознательно применяет силы природы. Следовательно, производственный процесс нуждается в таких людях, которые знают естественные науки,, механику, химию, потому что только такие люди могут взять на себя ведение производства и изобретать новые методы, новые орудия. И именно потому, что такова общественная потребность производственного процесса, часто устраиваются реальные училища и высшие учебные заведения преимущественно для изучения природы и для преподавания наук, необходимых для ведения и расширения производственного процесса.
Итак, сведения, познания всех этих механиков, химиков, математиков, инженеров, сельскохозяйственных техников, преподавателей естествознания определяются производственным процессом.
Обращаясь к тем же общественным классам, возьмем второй пример. Не предполагает ли деятельность адвокатов, профессоров юридических наук и политической экономии, судей, нотариусов и т. д. определенное право собственности, определенные отношения собственности, т.е., как мы видели выше, определенные производственные отношения? Не являются ли нотариусы, адвокаты и т. д. такими людьми, в которых нуждается капиталистическое общество для того, чтобы поддерживать и охранять свои собственнические права? Не от буржуазных ли классов получили они свой специфический способ мышления, и не вытекает ли их мышление из производственного процесса, породившего эти классы?
Не предполагает ли монархическая власть, бюрократия, парламент собственнические или классовые интересы, построенные на производственных отношениях и нуждающиеся во внешней защите от других народов? Не является ли правительство центральным комитетом буржуазии, обороняющим собственность и интересы буржуазии? Оно само и те сведения, те знания, которыми оно обладает в этих целях, вытекают из общественных потребностей, из потребностей производственного процесса и собственности. Познания его членов служат для охраны существующих отношений производства и собственности.
А какова роль духовенства, попов и жрецов? Поскольку они реакционны, они со своими требованиями безусловного подчинения церковным догматам и определенным нравственным заповедям явно служат тому, чтобы поддерживать старое общество. Этому служат их знания, для этого их готовят в высших учебных заведениях; существует общественная, классовая потребность в людях, которые проповедуют такие вещи. Поскольку они прогрессивны, они возвещают господство бога над миром, господство души над чувствами, духа над материей и таким образом помогают буржуазии, — воспитавшей их для этих целей, — сохранять господство над трудом.
У системы производства и собственности на известной ступени развития явилась потребность в жрецах, юристах, физиках, техниках. Она их породила, и, благодаря общественной потребности, к обществу постоянно притекают носители, исполнители этих общественных ролей. Индивидуум воображает себе, что он по свободной воле избрал одну из этих профессий и что разделяемые в ней воззрения являются «действительно определяющими причинами и исходным пунктом его деятельности». В действительности эти воззрения и его выбор в первую очередь определяются производственным процессом.
«В Общественном производстве своей жизни», — говорит Маркс, — «люди вступают в определенные, необходимые, независимые от их воли отношения, производственные отношения». Несомненно, это положение правильно. Эти отношения необходимы и независимы от нашей воли. Они существовали раньше, чем мы родились. Мы неизбежно должны вступать в эти отношения; над нами властвует общество с его производственным процессом, с его классами и потребностями.
И каждая из этих профессий нуждается в определенном количестве знаний определенного характера, без чего она не могла бы исполнять своих функций в обществе. Таким образом ясно, что как сами эти функции, так и необходимые для них знания определяются общественным процессом производства.
Первое возражение наших противников. В этом первоначальном исследовании знания мы упоминали почто такое, что играет важную роль в обществе, а также в нашей теории, являющейся истинным сколком с общества и о чем мы еще должны будем упоминать довольно часто. Это — потребность.
Но ведь потребность есть нечто духовное, она ощущается, воспринимается, мыслится в душе, уме, духе, мозге человека.
Исходя из этого, противники социал-демократии выковывают против нас оружие.
Они говорят, что раз органы производственного процесса порождены потребностями людей, то причина оказывается в таком случае духовная, а не общественно-материальная.
Легко опровергнуть это возражение. В самом деле, откуда появляются потребности? Не возникают ли они из свободной воли, не основываются ли на суждении? Не являются ли они самостоятельным продуктом духа? Нет, потребности вытекают из физической, телесной природы человека. Это в первую очередь потребность в пище, одежде, жилище, без чего человека ожидала бы гибель. Цель производственного процесса — получение пищи, жилища, одежды, необходимых для воспроизводства жизни; каждый раз, когда мы говорим о производстве, мы имеем в виду производство предметов, которые необходимы людям для их существования.
Но если у человека есть общие потребности в пище, одежде, жилище, то всякий определенный способ производства приносит с собою свои собственные, особенные потребности. Определенные потребности глубоко коренятся в производственном процессе. Производство необходимого для нашей жизни в настоящее время возможно лишь при посредстве крупной промышленности, под защитой государственной власти; поэтому она нуждается в высоко развитой науке, нуждается в лицах, которые знают эти науки. Например, у студента есть потребность в знании механики, юриспруденции, богословия, наук о государстве; кто дал ему эту потребность? Общество, его общество, со своим производственным процессом, которое не могло бы существовать без этих знаний, не могло бы производить средств существования. В другом обществе он, может быть, не захотел бы этих знаний и потребовал бы совершенно других.
Рабочий тоже чувствует потребность в познании, именно в познании общества, в таких знаниях, какие мы хотим дать ему в этой книжке, — в знаниях совершенно иного характера, чем те, которые правящий класс дает ему в школе; но откуда идет эта потребность? Из производственного процесса. Последний делает рабочего членом класса, который должен бороться и может победить. Если бы это не было так, рабочий не искал бы этих знаний. В восемнадцатом веке он не искал их, потому что производственные отношения были тогда другие и не вызывали в нем этой потребности.
Итак, только благодаря внешней видимости мы полагаем, будто нами руководит потребность знания, духовное чувство нашей души. Вдумавшись глубже, мы открываем, что эта потребность внедряется в нас материально-общественными отношениями.
И это так не только в тех случаях, когда дело касается «высшей» духовной потребности в знании, — так оно и с вещами, которые много «ниже». Материальные потребности часто определяются техникой, отношениями производства и собственности. Например, у рабочего, как и у всякого человека, имеется потребность в пище; но есть ли у него потребность в маргарине, потребность в суррогатах пищи, одежды, комфорта, прекрасного? Конечно же, нет! Вернее было бы сказать, что человек по самой своей природе желает питательной пищи и красивой теплой одежды. Но данная система производства и собственности требует дешевой пищи для рабочих, у нее есть потребность в сбыте массовых продуктов; она произвела эти продукты, и лишь после и вследствие того у рабочих возникла потребность в этих более дешевых, и плохих массовых предметах.
Точно так же ни у кого сама собою, изнутри не появляется потребность в том, чтобы производить сотни тысяч штук или передвигаться с быстротой в сто километров в час, — но это вследствие производственной системы необходимо для конкурирующего производителя; эта система создает машины, достигающие указанной быстроты и указанной производительности, и только после и вследствие этого все члены общества начали ощущать в этом потребность.
Мы могли бы привести сотни таких примеров. Читатель гам легко найдет их, если он оглядится кругом.
«Основывается ли система потребностей в ее совокупности на мнении, суждении, — или же на всей организации производства? В большинстве случаев потребности вытекают из производства или из общего положения, основывающегося на производстве. Почти единственная ось, вокруг которой вращается вся мировая торговля, — потребности, не отдельных индивидуумов, а производства». Таким образом, и знание возникает из потребностей производства.
Второе возражение.
Но, говорят наши противники, существует же общая, всем людям свойственная жажда познания! Пусть стремление к тем или иным определенным знаниям порождается обстоятельствами времени, — жажда знания вообще вечна. Вовсе нет. Существуют народы, у которых нет никакого стремления к знанию, которые вполне довольствуются тем немногим, что в области науки оставили им предки.
В богатой тропической стране, где природа дает обитателям все, в чем они нуждаются, они довольны, если сумеют посадить саговую пальму, построить шалаш из ветвей, выполнить еще некоторые работы, усвоенные с незапамятных времен. Обитатели стран с плодородной почвой и мелкокрестьянским хозяйством могут целые века существовать при неизменяющихся отношениях. Они не ищут новых знаний, так как этого не требуют производственные отношения.
Яркий пример, о котором мы забыли упомянуть, представляют также народы, которые занимаются, земледелием при великих реках с регулярными разливами, благодаря чему они нуждаются в исчислении времени и потому вынуждены изучать движение небесных светил.
Таким образом, обитатели Египта, Месопотамии и Китая благодаря Нилу, Евфрату и Гоанго пришли к астрономии. Другие же народы, которые не чувствовали необходимости в этих знаниях, не пришли к ней.
Итак, производственные отношения вызывают стремление к знанию и определяют размер и характер знаний.
Чтобы увидать эту истину, рабочий должен только внимательно присмотреться к тому, что его окружает. Какие рабочие характеризуются подвижностью, жаждой знания, преисполнены стремления к общественному развитию? Те, которые производственным процессом научены понимать роль пролетариата, т.е. рабочие в городе и в крупной промышленности. Сама техника, машина, говорит им, что социалистическое общество возможно. Крупно-производственный процесс, происходящий на их глазах, учит их, что старые производственные отношения слишком узки для сил машины. На смену им должны придти новые отношения. В качестве равноправных людей вы сами должны владеть средствами производства: вот каким языком говорит современный город рабочим. И благодаря этому языку производственного процесса стремление к познанию, возникающее у городского рабочего, много сильнее, чем у сельского рабочего, который пока еще не видит так близко новые производительные силы.
Замечание.
Из примера тропических стран, где производственный процесс не влечет к знанию, и великих рек, где он вызывает стремление к нему, внимательный читатель увидит, что производственный процесс для исторического материализма — не единственная причина развития. Географические факторы имеют здесь большое значение. Точно так же, — упомянем последний важный пример, — производственный процесс в Европе никогда не доразвился бы до такой мощи и быстроты, если бы климат здесь был тропический и если бы почва, не требуя почти никакого возделывания, приносила изобильные плоды. Как раз умеренная температура и сравнительно бедная почва принуждали здесь людей к тяжелому труду, а тем самым и к изучению природы.
Итак, то замечание, будто производственный процесс для социал-демократов — единственная независимая движущая сила развития, неправильно. Кроме климата и природных свойств страны, кроме влияний атмосферы и почвы, мы в ходе наших доказательств познакомимся еще со многими движущими силами.
В. Изобретения.
Существует такая отдельная область науки, которая сама по себе требует несколько более подробного исследования. Это — область технических изобретений.
Мы говорим: производственные отношения основываются на технике. Не признаем ли мы тем самым, что производственные отношения основываются и на духе?
Несомненно, мы признаем это. Техника, это — сознательное изобретение и применение орудий мыслящим человеком и, если представители исторического материализма говорят, что все общество основывается на технике, то они говорят тем самым, что все общество основывается на материальном и духовном труде.
Но не противоречит ли это тому, что мы утверждали? Не превращается ли таким образом дух в первую движущую силу общественного развития?
Если дух порождает технику, а техника — общество, то ведь первотворцом становится дух. Приглядимся к делу несколько ближе. Исторический материализм отнюдь не отрицает, что дух соучаствует в технике. Да и как было бы возможно отрицать это? Техника — человеческое дело. Люди — мыслящие существа. Производственные отношения, отношения собственности суть отношения людей; действия и мышление протекают в этих отношениях. Техника, отношения собственности и производства — и духовные, и материальные отношения. Этого мы не отрицаем.
Мы отрицаем только самостоятельное, самовластное, определяемое свободною волей, сверхъестественное, непонятное в духе и его деятельности. Мы говорим: если дух изобретает новую науку, новую технику, то он делает это не своим свободным решением, а в силу общественного стремления в таком направлении или в силу общественной потребности.
Раньше большая часть технических изобретений делалась людьми, которые сами участвовали в производственном процессе. В них жило стремление достигнуть более совершенной или более быстрой работы, чтобы разбогатеть таким способом или обогатить всех.
Но каков бы ни был общий характер общества, было ли оно маленьким или большим, представляло ли кочевую орду или племя, феодальное или капиталистическое общество, это стремление было общественным, возникало благодаря экономической потребности. В обществах с общим владением это было социальное стремление сделать что-нибудь на пользу коллективности, — в классовых обществах с частной собственностью это было стремление сделать что-нибудь для общественного индивидуума, для частного собственника или для класса частных собственников.
В этом нет ничего удивительного. Так как человек — общественное существо, то и его стремление к усовершенствованию труда не есть нечто вытекающее из собственного духа отдельного человека, а нечто такое, что происходит из его общественных отношений. Стремление к усовершенствованию техники, к изобретениям есть общественное стремление; оно возникает благодаря общественным потребностям.
Вот это-то и говорят представители исторического материализма: они отрицают самостоятельность, самовластие, высшую силу духа; они говорят, что существующая общественная потребность вводит дух в определенную колею и что эта потребность тоже порождается определенными материальными производственными отношениями. Следовательно, и в этом случае они отрицают, будто дух является абсолютным владыкой.
Эта связь техники и науки представляет такую важность, что нам, пожалуй, следует остановиться ,на этом подольше и рассмотреть обстоятельнее.
Остановимся несколько ближе на некоторых примерах.
Представим себе средневекового ручного ткача. Ручной ткацкий станок, вообще говоря, удовлетворяет общественным потребностям. Торговля, сношения, внешний рынок еще не развились настолько, чтобы сделать необходимыми новые, крупные производительные силы. В этом еще не ощущается потребности. Тем не менее, внимательный взгляд особенно наблюдательною ткача прикован к ткацкому станку: он знает, что более быстрое и удобное производство представляло бы лично для него известную выгоду. Он изобретает маленькое усовершенствование и применяет его. Оно становится известным, ему подражают другие ткачи. На этом дело останавливается. Это — маленькое изобретение, представляющее едва заметный шаг вперед в производственном процессе, которое, быть может, на целые десятилетия или даже столетия остается единичным изменением. Оно возникло благодаря потребности отдельного человека.
Но предположим, что сношения и торговля (как было, например, в пятнадцатом, шестнадцатом и семнадцатом веке) сильно увеличились, что внешний рынок чрезвычайно расширился, что основаны колонии, требующие из метрополии мануфактурных товаров: тогда общественная потребность в усовершенствованной технике и стремление к ней, к повышенной производительности труда становится всеобщим, тогда не один человек, а сотни людей помышляют о технических усовершенствованиях, — тогда благодаря многим быстро следующим одно за другим и накопляющимся изменениям возникает новое орудие.
Напомним для примера какого-нибудь из самых первых изобретателей паровой машины, хотя бы Папина.
У многих людей есть особенные дарования и любовь к технике. Это досталось нам в наследие от миллионов лет развития человечества. А если производственные отношения действуют в том же направлении, то эта любовь и эти дарования в отдельных людях вспыхивают ярким пламенем. Общество, в котором они живут, обладает уже развитой техникой; они помышляют об усовершенствованиях, которые могли бы еще больше повысить общественное производство. Их общественное мышление, направленное в эту сторону, обращается к силе сжатых водяных паров. Исходя, как из основы, от старых орудий, приводимых в движение человеком, животными, водой или ветром, они измышляют новый аппарат. Их социальные чувства настолько сильны, их радость и потребность создать нечто новое настолько велики, что они жертвуют временем, здоровьем, состоянием,- только бы усовершенствовать и ввести этот новый аппарат.
Однако соответствующей всеобщей потребности еще нет, этот шаг техники слишком велик, издержки, может быть, слишком высоки. Изобретение не вводится в жизнь, опыты приходится приостановить, о них забывают. Изобретатель нередко умирает, как в конец разорившийся человек. Он, конечно, почувствовал социальную потребность, но общество еще не почувствовало ее или же почувствовало недостаточно; изобретатель явился несколько преждевременно.
Возьмем теперь какого-нибудь изобретателя нашей эпохи, например Эдисона. Он — техник, вся его жизнь — мысль о технике. Но это — не первая ласточка, он думает не о том, что еще невозможно. Общество, по крайней мере класс собственников, хочет того же, чего хочет он. Усовершенствование техники знаменует для капиталистов колоссальное повышение прибыли. Немедленно принимается всякое изобретение, делающее возможным более быстрое и дешевое производство. Это усиливает рабочую силу изобретателя и приводит к тому, что он сам может выдвигать перед собою проблемы, что он зависит уже не от случайности, а от собственной воли.
Стремление к изобретениям, характеризующее какого-нибудь Эдисона, — социальное стремление, его любовь к технике — любовь, возникшая в обществе и благодаря обществу, общественная любовь; и базис, на котором он строит, общественный базис; и тем, что он имеет успех, и тем, что он может сознательно, наперед ставить свои цели, он обязан этому обществу.
Таким образом в настоящее время нередко бывает, что изобретаются новые машины, но они не вводятся, потому что , они слишком дороги. Например, для земледелия изобретены превосходные машины, но большая часть их или совсем не применяется или находит применение лишь в редких случаях. Производственные отношения все еще слишком тесны для этих новых сил. Следовательно, если вследствие ощущаемой индивидуумом общественной потребности на основе уже существующей техники возникают разные изобретения, то из них принимаются только те, в которых у общества имеется практическая потребность и которые оно может ввести при сложившихся конкретных отношениях. Итак, и развитие, и возникновение орудия имеет общественный характер. И корней его следует искать не в духе отдельного человека, а в обществе.
В заключение еще пример из эпохи, когда человек» только ещё начал изготовлять свои первые орудия. Мы заимствуем его из книги Каутского: «Этика и материалистическое понимание истории». Мы читаем там (стр. 83):
«Когда первобытный человек получил в свое распоряжение копье, он получил возможность охотиться за более крупными животными. Если до того времени его пища состояла преимущественно из плодов растений и из животных, то теперь он мог убивать более крупных животных, и мясо стало играть более важную роль в его питании. Но крупнейшие животные держатся преимущественно не на деревьях, а на поверхности земли; поэтому охота свела его с воздушных сфер на землю. Более того. Наиболее ценные для охоты животные, жвачные, только в редких случаях встречаются в дремучих лесах; лесам они предпочитают широкие степи, прерии. Чем больше человек превращался в охотника, тем быстрее покидал он первобытный тропический лес, с которым не расставался первобытный человек.
«Это изложение, как сказано выше, целиком основывается на догадках. Возможно, что развитие шло и в обратном на правлении. Возможно, что изобретение орудий и оружия побудило человека уйти из первобытных лесов в более широкие травянистые равнины с редкими древесными порослями; но в такой же мере возможно, что причины, вытеснившие первобытных людей из их первоначальных обиталищ, послужили толчком к изобретению оружия и орудий. Предположим, например, что число людей переросло границы средств существования… или же возрастающая сухость климата стала все больше разрушать первобытные леса и на их месте начали все больше расширяться пространства с травяным покровом. Во всех этих случаях первобытному человеку приходилось расставаться со своей жизнью на деревьях и. переходить к передвижению по земле; он должен был все в большей мере обращаться к отысканию животной пищи и уже не мог в такой степени питаться древесными плодами. Новый образ жизни побуждал его чаще применять камень и палку и таким образом приводил к изобретению первых орудий и оружия.
«В каком бы порядке ни совершалось развитие, осуществлялась ли первая или вторая последовательность в его ходе, — а в различных пунктах совершенно самостоятельно могло быть то и другое, — во всяком случае, перед нами совершенно ясно выступает тесное взаимодействие, существующее между новыми средствами производства и новым образом жизни. Каждый из этих факторов с естественной необходимостью порождает остальные, каждый из них необходимо становится причиной изменений, которые в свою очередь чреваты новыми изменениями. Таким образом, каждое изобретение неизбежно ведет к последствиям, которые служат толчком для новых изобретений, а вместе с тем для развития новых потребностей, для перехода к новому образу жизни и т. д.: цепь бесконечного развития, которое усложняется и ускоряется тем больше, чем дольше идет оно вперед и чем более увеличивается вместе с тем возможность и осуществимость новых изобретений».
Дальше Каутский рассказывает, как человек, раз он перешел в покрытые травою равнины, переходил там к земледелию, к постройке жилища, к употреблению огня и к скотоводству, и как благодаря этому «изменялась вся жизнь человека, его обиталища, его средства существования, и как одно изобретение в конце-концов вело за собою многочисленные новые изобретения, едва только первое было сделано, едва только удалось сделать копье или топор».
Замечание.
Изобретения новой техники, на которых, как мы видели, основывается наука, осуществляются в силу общественного стремления и благодаря общественной потребности, действующей в индивидууме, и они увенчиваются полным успехом лишь при том условии, если потребность имеет всеобще общественный характер. Но до сих пор уму изобретателя по большей части не удавалось предусмотреть возможных последствий изобретения.
Предвидели ли изобретатели паровой машины и предвидят ли даже теперешние изобретатели мощной техники нашего времени классовую борьбу труда и капитала, которая все с большей силой развертывается и обостряется благодаря их изобретениям? Видят ли они социалистическое общество, которое неизбежно возникает, — отчасти благодаря и их изобретениям? Люди, хотя бы и самые гениальные, до сих пор были слепы к тому, как развивается общество. Их действия вынуждаются общественными потребностями. При капитализме эти потребности, хотя и неясно, были им все же известны, но они не сознавали, куда должно повести общество удовлетворение потребностей. Над ними господствовали общественные силы. Они жили в царстве необходимости.
Только в социалистическом обществе, когда средства производства сделаются общественной собственностью, когда они будут сознательно применяться и направляться, — только тогда человек будет знать не только общественные силы и потребности, заставляющие его действовать, но и цель, к которой ведут его действия, и следствия, вытекающие из его действий. Всякое усовершенствование техники будет иметь своим следствием возрастание счастья, увеличение свободы для духовного и физического развития. Ни одно новое изобретение не повлечет за собою непредвиденных непоправимых страданий, всякое изобретение даст индивидууму свободу для более полного развития, а вместе с тем будет совершенствовать условия всечеловеческого счастья.
Конечно, производительные силы, отношения материального производства влекут нас к социализму, но и в социалистическом обществе мы будем зависеть от производительных сил, от социалистического способа производства. В этом смысле общественное бытие всегда будет господствовать над духом, мы никогда не станем свободны. Но если мы уже не претерпеваем этого пассивно с закрытыми глазами, если нас уже не увлекает за собою нерегулируемое движение техники, если мы производим не как несчастные «распыленные атомы», а сознательно, как единое целое, если мы предвидим последствия наших общественных действий, тогда мы, по сравнению с теперешним положением, будем свободны, тогда мы из темного царства слепой судьбы вступим в яркое, сияющее царство свободы. Конечно, и тогда у нас не будет абсолютной свободы: она существует только в мозгу анархистов и мистиков-клерикалов или либералов; мы связаны с наличными производительными силами. Но мы можем применять их в согласии с нашей общей волей, для нашего общего блага. А это — все, чего мы требуем.
Второе замечание.
Как само собой разумеется, наука, раз она возникла благодаря общественной потребности, в дальнейшем, за известной ступенью развития, может прогрессировать самостоятельно, без непосредственной связи с общественной потребностью. Хотя зачатки астрономии возникали из общественной необходимости, в настоящее время она развивается дальше и без прямой связи с потребностями общественной жизни. Но если только мы не будем оставаться на внешних побегах или цветах, а направим свои поиски к корням науки, то всегда можно будет раскрыть связь между наукой, которая достигла самостоятельности, и между техникой и общественными потребностями.
С. Право.
Право говорит о твое и мое. Право есть общее воззрение общества на то, что может принадлежать мне, что тебе, что кому-нибудь третьему. Пока производительные силы и производственные отношения прочны, прочными остаются и эти понятия о собственности. Но как только начинают колебаться первые, станут шататься и вторые. Это нисколько неудивительно. Как выше показано с полною ясностью, производственные отношения суть в то же время отношения собственности.
Мы приведем несколько крупных, всем известных примеров изменений этого рода из собственного нашего времени.
Еще недавно господствующим и всеобщим было то мнение, что в больших городах, как Амстердам, доставка света и воды и попечение о пассажирском движении должны быть делом, на котором частным лицам подобает зарабатывать деньги: газовые заводы, водопроводы и городские железные дороги должны быть собственностью частных лиц. Теперь это изменилось. В настоящее время, в общем, все признают, что эти и еще некоторые другие отрасли производства должны сделаться общественной собственностью. Это — великий переворот в правовых воззрениях, в области духа, который создает мнения, убеждения или предрассудки относительно мое и твое.
Откуда подобная перемена?
Нетрудно показать, что она возникает непосредственно из изменения производительных сил.
Когда Голландия подпала влиянию крупной промышленности и мировой торговли, положение среднего сословия и рабочего класса ухудшилось. Еще более тягостным сделалось оно после 1870 года. Эти классы населения помышляли о средствах, которые избавили бы их от нужды. Так возникла партия среднего сословия, к которой примкнули рабочие. Пока они были в силах, они организовали коммунальные производства с той целью, чтобы освободиться от обделывания частными компаниями, эксплуатировавшими газовые заводы, водопроводы и городские железные дороги.
Новые экономические отношения между крупным капиталистом с одной стороны и мелким производством и ремеслом с другой, представляющие по существу отношения между крупной машиной и мелким орудием, создали для некоторой части общества, для некоторых классов новую беду. Возникла потребность в новых отношениях собственности, благодаря которым новые производительные силы действовали бы с меньшей опустошительностью. Тем классам, которые страдали от сложившегося положения, удалось завоевать власть, и они провели в жизнь новые отношения собственности,
Это — сравнительно мелкий пример. Ведь всякий знает, что, хотя коммунальное (и даже государственное) производство представляет совершенно иную форму собственности, чем частное производство одного или нескольких капиталистов, тем не менее, современные коммуны или государства — капиталистические, и потому для бедного человека выгоды коммунального производства или государственной собственности не могут быть очень значительны. Пусть кровопускание, которому подвергается беднота, будет уже не столь бесстыдным, как оно было при концессионерах: все же ее грабит, стрижет и бреет и государство, и муниципалитет.
Важнее и показательнее пример нашего собственного движения.
Социализм стремится превратить средства производства в общественную собственность. Теперь уже существуют миллионы социалистов, между тем как несколько десятилетий тому назад не было ни одного. Как могла произойти такая великая революция в мышлении, в сознании такого множества людей? Как изменилось до такой степени понятие о том, в чем право?
Ответ в этом случае много яснее, чем в нашем первом примере.
Крупная промышленность создала миллионы пролетариев, которым, пока сохраняется частная собственность, на средства производства, никогда не удастся достигнуть собственности и благосостояния. Но если частная собственность будет превращена в общественную собственность, путь к благосостоянию будет открыт перед ними. Поэтому они сделались социалистами.
Кроме того, кризисы и перепроизводство, а в последнее время тресты с их всепоглощающей конкуренцией и ограничением производства, — а все это непосредственно вытекает из современной частной собственности на средства производства, — оказывали на среднее сословие такое роковое действие, что и там многие стали видеть в общественной собственности единственный выход из нужды и сделались социалистами.
В социализме с особенной ясностью выступает связь между изменением в производительных силах и производственных отношениях с одной стороны и в мышлении — с другой.
Не бог ли вложил нам социализм в голову? Не следует ли видеть здесь таинственной искры, духа святого? Света, который просиял нам от бога, как хотят уверить нас некоторые христиане социалисты?
Или, быть может, это — наш собственный свободный дух, который из своей собственной глубины породил эти великолепные мысли? Не имеем ли мы здесь перед собою проявления наших наиболее возвышенных добродетелей, таинственной внутренней силы, кантовского категорического императива?
Или, может быть, дьявол внушил нам жажду коллективной собственности? И это утверждают некоторые христиане.
Ничего подобного. Все это — действия нужды, общественной нужды.
Эта нужда вытекает из того, что новые производственные силы, сжимаемые, как смирительной рубашкой, старыми отношениями собственности, сложившимися в прежнем мелком производстве, оказывают опустошительное действие на рабочих и мелких буржуа. Социалистическое решение напрашивается само собою, потому что всякий рабочий и многие мелкие буржуа в состоянии почувствовать и понять, что эти опустошительные действия прекратились бы, если бы мы сообща владели средствами производства. Ведь труд уже коллективен. Следовательно, самоочевидно разрешение затруднений посредством общего владения.
И пусть не говорят, что и в прежние века помышляли о социализме и что, следовательно, социализм — не порождение господствующих в настоящее время производительных сил, что, напротив, принцип равенства всех людей — вечный идеал, ЕО все времена стоявший перед человечеством.
Социализм, о котором помышляли первые христиане, был столь же отличен от социализма, к которому теперь стремится рабочий класс, как производительные силы и классовые отношения тех времен — от современных. Первые христиане стремились к коллективному потреблению, богатые должны были делиться с бедными своими избытками в средствах потребления. Не земля и не средства труда должны были составлять общее владение, а продукты. Следовательно, по существу это — социализм нищих: по благости богатых бедные должны получать от них часть продуктов.
Таким образом, Иисус тоже никогда не проповедовал ничего иного, как только что богатые должны уступить часть их богатства. Богатые должны любить бедных, как братьев, и наоборот.
Напротив, социал-демократия учит, что неимущие должны бороться с имущими и через политическую власть взять от них средства производства; она стремится к общему обладанию не продуктами, — напротив, все, что каждый получит из продуктов, из предметов потребления, будет принадлежать ему, и ему не придется делиться полученным: она стремится к общему обладанию средствами производства.
Производственные отношения первых веков христианства не могли привести к зарождению наших социал-демократических идей, — как современные производительные силы не могли бы натолкнуть нас на стремления к христианскому идеалу. Пока производительные силы были еще так ничтожны, так раздроблены и распылены, что большой коллектив не мог бы овладеть ими, филантропия была единственным, хотя жалким и достаточным едва ли на одну тысячную, решением вопросов нищеты. В эпоху же, когда труд становится все более общественным, общественное владение является единственным, но теперь уже достаточным средством против бедности.
Другой значительный пример мы находим в уголовном праве. И здесь произошла революция в умах многих людей: рабочие-социалисты уже не верят в личную виновность преступника. Они полагают, что причины преступления имеют общественный, а не личный характер.
Как они пришли к этим новым идеям, до которых не могло дойти ни клерикальное, ни либеральное христианство?
Благодаря борьбе против капитализма, которая, как мы видели, основывается на производственном процессе. Борьба, критика существующего общественного строя заставила писателей-социалистов исследовать причины преступлений, и они нашли, что причины эти лежат в обществе. Производственный процесс, классовая борьба навязала им такое понимание.
Это сознание мало-помалу проникает в головы рабочих, прошедших через школу социализма.
Размеры нашей работы не позволяют нам дольше углубляться в этот предмет, но и в этом случае мы опять видим, какая революция в мышлении совершается благодаря переменам в производственных отношениях. В самом деле, какая огромная разница! Еще не так давно каждый верил в грехопадение, в личную виновность, в свободную волю, в возмездие бога и людей, в наказания; теперь социалисты — и только социалисты — видят, что общественная преступность исчезнет, если «будет уничтожен антиобщественный питомник преступлений, капиталистическое общество, и если каждый получит в обществе достаточный простор для жизненных проявлений своего существа».
Замечание.
Здесь, останавливаясь на этих примерах перемен в мышлении о праве и собственности, мы впервые очень ясно увидали перед собою закон развития человеческого мышления, на котором мы до сих пор не могли с надлежащей остротой сосредоточить свое внимание.
Мы уже достаточно, видели, что производительные силы являются движущими пружинами, причинами того, что мышление развивается. Теперь мы видим, каким образом совершается это развитие. Развитие в мышлении совершается в борьбе, в классовой борьбе.
Мы могли бы очень ясно показать это на приведенных Выше примерах коммунального производства и социалистических воззрений на собственность и право.
Крупная промышленность сделала положение мелких буржуа и рабочих до чрезвычайности тягостным. Переносившиеся до того времени газовые и водопроводные монополии становились тем невыносимее, чем больше вырастала крупная промышленность. Рабочие и крестьяне начали видеть в монополиях своего врага, и жизненной потребностью для них сделалось — сбросить его со своей шеи. В их головах возникла мысль: несправедливо то, что делают эти люди; право, высшее право, требует, чтобы коммуна взяла эти отрасли производства. Мы, трудящиеся классы, должны бороться с этими паразитами. Напротив, паразиты думали так: наше право — в том, чтобы владеть этими фабриками; мы, как класс, потеряли бы всю нашу прибыль, если бы у нас начали отбирать одно доходное производство за другим. Мы должны повести борьбу с трудящимися классами.
Итак, в борьбе возникли новые правовые воззрения. Развитие новых производительных сил принесло с собою новую классовую борьбу, а эта борьба распространила новые правовые воззрения.
И пролетариат, который видит, что крупная промышленность ведет его к умственной, нравственной и физической гибели, увидал в капиталистах своих врагов. Сначала он думал : нас, рабочих данной фабрики, грабят, мы погибаем, наш капиталист — наш враг; несправедливо, что он получает всю прибыль, а мы — ничего. Мы должны бороться с ним. А потом пролетариат определенного города, отдельных профессий начал думать то же самое. И затем — весь пролетариат целой страны и всего мира. Все думали: мы, как класс, должны бороться с классом капиталистов. Право заключается в том, чтобы в наши руки перешли все средства производства. Будем же бороться за наше право.
Но капиталисты, сначала в одиночку, а потом все вместе, организованные, а также в виде государства, думали как раз наоборот. Право заключается в том, чтобы за нами сохранилось то, что является нашей собственностью. Мы должны разнести в прах эти революционные мысли. Будем же сообща, как класс, бороться за наше право.
И чем больше развивалась техника, чем быстрее и непрерывнее увеличивались производительные силы и богатства в руках капиталистов, чем глубже, многосложнее и невыносимее становилась нищета все более нараставшего пролетариата, тем сильнее разрасталась потребность имущих сохранить в своем обладании увеличивающиеся богатства, и тем сильней делалась потребность неимущих овладеть средствами производства. И в той же мере вырастала борьба обоих классов, а вместе с тем и сила их идей о праве и бесправии.
Из этого примера мы с большой ясностью видим, что воззрения на право и бесправие развиваются в классовой борьбе и благодаря классовой борьбе и что известный класс мало-помалу может придти к тому, что будет считать бесправием то, что раньше ему представлялось справедливым, и по мере того, как возвышаются его классовые интересы, все с большею страстностью будет чувствовать бесправие или право.
Итак, материальная борьба за средства производства является в то же время духовной борьбой за право и против бесправия. Последняя борьба является духовным отражением первой.
Второе замечание.
Конечно, здесь нам нет, необходимости показывать, что в этой духовной и материальной борьбе в конце-концов побеждает тот класс, который благодаря развитию производственного процесса превращается в наиболее мощный класс, в обладателя величайшей духовной силы и истины, класс, призванный потребностями, вытекающими из его положения, к тому, чтобы разрешить противоречия между новыми производительными силами и старыми производственными отношениями. Мы возвратимся к этому в конце нашей работы. Здесь необходимо остановиться на одном соображении, которое должно послужить возражением нашим противникам.
Бывают среди имущих классов такие члены, которые переходят к неимущим. Не доказывается ли тем самым, что не общественным бытием определяется мышление, а, быть может, нечто духовное, нечто таинственно этическое определяет наши общественные действия?
Перебежчик из капиталистического в пролетарский лагерь может совершать этот переход по двоякого рода соображениям, которые, впрочем, могут играть роль и одновременно: он, быть может, увидал, что будущее принадлежит пролетариату. Но в таком случае никто не станет отрицать, что понимание этого ему дал производственный, процесс, экономические отношения, и что, следовательно, движущих пружин этого шага надо искать не в «свободном» духе, а в общественном бытии. Или же этот шаг мог вытекать из соображений чувства, из того, что, например, данный человек хочет быть скорее со слабыми, чем с угнетателями. Когда мы будем говорить о нравственности, мы покажем, что и в этом случае решающее действие оказывают чувства, коренящиеся в социально-экономической жизни людей, а не какая-либо таинственная сила, не что-либо сверхъестественное или абсолютно духовное.
D. Политика.
Но если социалистические воззрения на собственность и преступление дают ясный пример, как производительные силы влияют на мышление, как возникает и должна. придти к решению духовная борьба классов, то в политике мы находим еще более ясные примеры.
И здесь в качестве примеров мы намерены взять то, что думают социалисты, потому что в их головах новые производительные силы действуют с наибольшей энергией.
Новые производительные силы оказывают очень большое действие и на дух крупного промышленника, крупного банкира, купца, судовладельца и т. д. В целях увеличения своего влияния, своего богатства, своей силы он помышляет о крупных предприятиях, огромных барышах, образовании картелей, внешних рынках и колониях, о создании национального флота и сильной армии. Но как бы сильно по степени ни отличалось его мышление от мышления капиталистов и господствующих классов прежних веков, характер его мышления — тот же.
Головы среднего сословия думают то же иначе, чем они мыслили раньше. Рост производительных сил оттеснил их в такую сторону, где им угрожает опасность упасть в ряды пролетариата. Как избежать этого, — посредством кредита, государственной помощи, товариществ, — об этом они думают совершенно иначе, чем думали их отцы. В этих головах теперь иная картина, чем была, например, в восемнадцатом веке. Тем не менее, это мышление движется в прежнем направлении: выгода, выгода, частная выгода!
Дух рабочёго-несоциалиста тоже наполнен другим содержанием, чем был наполнен дух его коллеги, например, в первой половине девятнадцатого столетия. Повышение заработной платы, сокращение рабочего времени, государственная помощь, улучшение жизни: все это жужжит в его голове; в этих христианских, несоциалистических организациях все это жужжит, как в пчелином улье, или шумит, как мельничное колесо. Жужжит и шумит, и постоянно раздается одно и то же слово: организация, лучшая жизнь. Тем не менее и эти люди все еще идут по старому пути: они ждут большей выгоды от капитала, от частной собственности, они ждут улучшений, оставаясь на почве частной собственности.
Напротив, в социалистах — там живет нечто иное, там живет нечто совершенно новое, в этом виде еще никогда не бывавшее в мире. Они, сами все еще находясь на почве частной собственности, хотят уничтожения частной собственности; они, сами живя в капиталистическом государстве, хотят ниспровержения капиталистического государства. Их мысли, порожденные и вскормленные в скорлупе капитализма, хотят сломать и отбросить эту скорлупу, их мысли сами хотят сделаться другими. Рабочий класс хочет уничтожить источник своего собственного существования, — капитал и частную собственность на средства производства. Это действие производительных сил в данном случае имеет совершенно иной характер, чем на другие классы, оно много сильнее, много глубже, много радикальнее; и потому социалистическое мышление является наилучшим примером влияния техники на дух.
Связь между общественным бытием и мышлением выступает в политике много яснее и потому, что политика охватывает желания, вожделения, стремления, действия в государстве, всю современную государственную жизнь всех классов, потому что гражданин, обладающий в нашем государстве политическими правами, должен помышлять обо всем обществе и его частях, и потому что вся его духовная жизнь в буквальном смысле затрагивается всем происходящим в обществе.
Но какой политический вопрос является важнейшим, наиболее всеобщим и потому может служить наилучшим примером для нас?
Конечно, социальный вопрос, вопрос борьбы между трудом и капиталом.
Он сам возник благодаря капиталу, другими словами, благодаря развитию производительных сил.
И из того, каково отношение людей к этому вопросу, можно лучше всего видеть, как рост техники заставляет их мыслить по-другому.
Например, шестьдесят лет тому назад много ли было людей, которые помышляли бы о законодательном установлении рабочего дня для пролетариев, или об охране женщин и детей, или о страховании от несчастных случаев? Такие люди встречались только единицами и, если они думали об этом, то лишь потому, что получали из-за границы сообщения о такой охране рабочих. А за сто лет, по всей вероятности, еще никто не думал об этом.
Каким же образом вошла в умы людей эта хорошая мысль, что общество должно дать охрану пролетариату?
Ее едва ли могли внушить христианские настроения, потому что до того времени, как совершился такой переворот в умах, многие и многие тысячи рабочих умирали от чрезмерного труда, болезни, нужды и увечья, многие и многие тысячи рабочих ожидала нищенская старость. Но при этом христиан было достаточно много. И, если тогда не думали о государственной помощи, то причина, очевидно, заключается в чем-то ином.
Открыть ее нетрудно. У пролетариата в то время еще не было силы, и потому он не мог добиться от имущих чего-либо иного, кроме частной благотворительности и жалкого попечения о бедных.
Если же у него тогда не было силы, то причина заключалась в производственном процессе, который еще не организовал рабочих. Число их было уже довольно большое, но они были рассеяны по мелким производствам и потому не могли развиться в значительную силу.
Когда же производственный процесс заставил их сотнями совместно работать в мастерских и фабриках, они начали приходить к сознанию своей силы и организоваться для борьбы так же, как они были организованы для труда. А эта борьба, вытекающая из производственного процесса, эти выступления заставили разные классы общества думать и породили в их умах целую революцию.
Прежде всего, разумеется, в Англии и Франции, где впервые выдвинулся новый процесс производства. Мы не будем останавливаться здесь на этих заграничных примерах; мы укажем только, что под давлением новых отношений там возник утопический социализм Сен-Симона, Фурье и Роберта Оуэна и что Фридрих Энгельс, благодаря своему знакомству с производственными отношениями в Англии, и Карл Маркс — благодаря изучению французской и английской политики, пришли к своему мышлению, к социал-демократической теории.
Но и в Германии обнаруживается истинность сказанного нами о политике.
Из революции 1848 года рабочие вышли с пустыми руками. Прусское трехклассное избирательное право лишило их политического влияния. Никакой закон не давал им защиты от пагубных последствий выдвигавшейся на сцену капиталистической эксплуатации.
Но к началу шестидесятых годов рабочие начали организоваться. Отвергнутые буржуазией, они под руководством Лассаля основали Всеобщий Германский Рабочий Союз, который открыл борьбу за всеобщее равное избирательное право. Господствующий класс юнкерства (помещиков) насторожился; представители консерватизма начали говорить о высокой миссии государства, призванного охранять угнетенных.
Пропаганда Всеобщего Германского Рабочего Союза распространилась на всю страну. Бисмарк ввел всеобщее избирательное право, — которое он обещал еще до войны с Австрией, — сначала в Северо-Германском Союзе, а потом в только что созданной Германской империи.
Бебель, Либкнехт, Швейцер, — все больше представителей пролетариата вступало в рейхстаг. Основывались профессиональные союзы. С каждыми выборами увеличивалось число социалистических голосов. В Готе произошло объединение двух фракций социал-демократии. Видя растущую силу социализма, господствующие классы все больше охватывались тревогой и страхом. Бисмарк сделал попытку задавить социализм законом против социалистов.
Однако нельзя было подавить рабочий класс насилием. Выборы 1881 года показали безрезультатность закона. Надо было что-то сделать, чтобы смягчить недовольство. «Положительное содействие благу рабочих», возвестило императорское послание. В 1882 году был внесен в рейхстаг и в 1884 году проведен дрянной закон о страховании от болезней.
Несмотря на закон против социалистов, социалистическое движение делает быстрые успехи. При выборах 1884, 1887, 1890 годов число социалистических голосов выросло с 550.000 до 760.000 и до 1.400.000. Закон против социалистов падает; Бисмарк вылетает. Февральские указы 1890 года обещают охрану рабочих и законодательное равноправие для рабочих.
Какой колоссальный поворот в мышлении! В целой стране, во всех классах населения! Все определяют свое отношение к социальному вопросу, т.е. к классовой борьбе!
И как ясно связано все это с развитием техники! Статистика показывает нам, насколько мощно развивалась промышленность как раз в начале шестидесятых и семидесятых годов, в то самое время, когда социализм вырастал с наибольшей силой. На цифрах можно было бы почти с полной точностью показать, как параллельно росло производство, росла армия пролетарских борцов и как вместе с тем изменялись политические воззрения господствующих классов. Рост одного ряда соответствует росту остальных; борьба классов с очевидностью вытекает из развития техники.
И с какой ясностью обнаруживается особенный характер этого развития: борьба! Не по христианскому чувству, но точно так же и не по свободной воле, и не в силу самодержавных изначальных актов разума, и не порывом какого-нибудь таинственного духа времени император и канцлер, министры и политики были приведены к своим воззрениям. Сами рабочие, опираясь на свой труд, своими организациями, своей пропагандой, своей борьбой заставили буржуазию изменить содержание своего духа.
Здесь можно отбросить всякую мистику. Действительная — связь вещей так ясно выступает перед нами, как движения солнечной системы.
Развитие духа рабочих вытекало из техники, а развитие духа имущего класса — из того действия, которое оказали на него мысли рабочих, претворившиеся в дела.
Это же обнаруживается и дальше, в дальнейшем ходе развития. Рабочие не поддались обещаниям правительства и не перестали в возражающем количестве отдавать свои голоса социал-демократии. Господствующие увидали, что для приручения столь сознательных рабочих были бы необходимы более серьезные реформы, чем те, которые они согласились бы дать. Социальная реформа замедлилась. Сила пролетариата стала уже слишком большой.
В девяностых годах профессиональные союзы развились в мощные организации, которые добивались от капиталистов некоторых уступок. Господствующие классы снова начали помышлять о насильственном подавлении; вносятся переворотные и каторжные законопроекты, но не хватает мужества провести их 5).
Организация, классовое сознание, дальновидность, сила рабочих настолько выросли, что господствующие классы начали отчаиваться в возможности приманить рабочих посредством реформ или подавить их силой. Они обратились к упрочению ресурсов своей власти, чтобы вооружиться для борьбы за господство. Нигде еще классы, вооруженные с головы до ног, не относятся друг, к другу с такой остротой, как здесь. А причина? Нигде в Европе крупная промышленность не испытала такого подъема, нигде не накопила она таких богатств, нигде техника не достигла такого мощного развития, как в Германии последних десятилетии.
Несмотря на опасность наскучить подробностями, мы должны еще несколько углубиться в эти вопросы: рабочий слишком заинтересован в том, чтобы основательно понять их.
До сих пор мы сваливали господствующие классы в одну кучу, как единую массу, противоположную пролетариату. Но между ними существуют значительные различия, и развитие техники не на всех собственников воздействует одинаковым образом. Мы должны остановиться здесь на этих различиях.
Развитие техники очень различным способом изменяет материальное положение и политические идеи классов. Для примера мы возьмем с одной стороны милитаризм и империализм, а с другой стороны социальное законодательство.
Острая международная конкуренция принуждает крупных капиталистов всех стран обратиться к колониальной политике. Если государство уже владеет известной колониальной областью, то капиталисты этого государства могут извлекать из нее много больше богатств, чем из чужих колоний. С самого начала они много успешнее проникают в собственную колонию; собственное государство лучше всего выдвигает их вперед, поддерживает и защищает. Колония — объект эксплуатации прежде всего для метрополии., Рабочая сила здесь дешевая, позволительно насилие и подавление, колониальные барыши часто достигают огромных размеров. Следовательно, капитал, избыточный для метрополии, может найти здесь прибыльное применение. Поэтому, например, крупные германские капиталисты, с завистью взирая на колониальные прибыли, извлекаемые из колоний иностранными капиталистами, требуют нового и нового расширения колоний. Но для этого необходимы военные приготовления, и
прежде всего — флотские вооружения: не только для того, чтобы подчинить себе колонии, но в первую очередь и для того, чтобы противостоять другим колониальным державам, которые преследуют ту же цель. Поэтому крупные капиталисты требуют миллионов на армию и флот.
Но перед армией ставится и другая задача. Она должна дать собственникам защиту против грозно поднимающегося рабочего класса. Если рабочие, представляющие большинство населения, создают крепкие организации и выступают против существующего порядка, как могли бы удерживаться господствующие, являющиеся меньшинством, если бы не было хорошо вооруженной, хорошо дисциплинированной армии, которая вследствие дрессировки и страха перед варварскими наказаниями слепо подчиняется приказаниям начальствующих? Страх перед социалистическим пролетариатом приводит к тому, что буржуазия отпускает сотни миллионов на армию.
И еще больше. Те суммы, которые приходится добывать, должны по возможности слабо обременять состоятельные классы и по возможности сильно ложиться на беднейшие классы. По таким соображениям господствующие классы ввели косвенные налоги, которые затрагивают главным образом бедноту, — крестьян, ремесленников и рабочих.
Социальное законодательство, несомненно, обошлось бы очень дорого, если бы оно удовлетворяло всем справедливым требованиям. Совершенно обойтись без него невозможно из страха перед пролетариатом. Но оно не должно становиться слишком дорогим для имущих классов, и потому ему суждено оставаться недостаточным и при том еще обременять рабочих некоторой частью издержек.
Таков в кратком изложении ход мыслей у крупных капиталистов, собственников рудников и доменных печей, у промышленников — металлистов, текстильных фабрикантов, крупных судовладельцев и банкиров.
Всякому будет понятно, что склонность этого класса к увеличению числа бронированных судов и солдат и к расширению колоний и их отрицательное отношение к хорошим социальным реформам должны проявляться тем сильнее, чем влиятельнее становятся интересы этого класса. Сильный империализм и милитаризм и недостаточная социальная реформа идут рука об руку.
Так же относится к этим вопросам и помещичий (юнкерский) класс. Как ограниченные деревенские помещики, они равнодушны к колониальной политике и маринизму (усилению военного флота); и лишь поскольку последние дают им новые области господства с доходными местами в управлении, они в качестве правящей партии мало-помалу примиряются с колониальной политикой и маринизмом. Напротив, армия, в которой они занимают все офицерские места, искони была их вотчиной; в качестве командиров армии, они необходимы для буржуазии, охваченной страхом перед пролетариатом. Пруссия возвысилась, как военное государство; на армии основывается ее положение, как великой державы; поэтому юнкера всегда требуют новых и новых сотен миллионов на армию.
Если же деньги, необходимые для этого, должны доставляться посредством таможенных пошлин, то это вполне понятно: ведь эти пошлины доставляют лично юнкерам многие миллионы; без пошлин они уже давным-давно обанкротились бы.
Юнкера — самые ядовитые враги рабочего класса и озлобленные противники социальной реформы. Они видят своих беглых рабов в тех прежних жителях деревни, которые уходом в города избавились от юнкерского деспотизма. Улучшить их положение, — значило бы покровительствовать бегству из деревни; только последнее и заставляет юнкеров налагать на себя некоторые самоограничения по отношению к сельским рабочим, потому что иначе все они разбежались бы.
Средний класс по-другому относится к этим вопросам.
У него нет такой большой заинтересованности в армии и флоте и в особенности в колониях. Торговля с колониями слабая, в качестве областей сбыта для промышленности они имеют лишь небольшое значение.
Конечно, средний класс, состоящим из мелких промышленников, купцов, ремесленников, крестьян, может находить места чиновников в государстве и коммунах, в крупных промышленных и торговых предприятиях для тех членов своих семейств, которым не находится места в собственном производстве; но этим, пожалуй, и исчерпывается его вообще небольшая заинтересованность в армии, флоте и колониях.
Однако небольшая часть среднего класса следует в политике за высокими господами, и мы видим, что парламентские представители мелкого делового люда и крестьян — центр и свободомыслящие — обыкновенно подают свои голоса за крепости, броненосцы и колониальные расходы.
Нет ли здесь противоречия с тем, что мы говорили? Именно с тем, что развитие производительных сил вызывает переворот в потребностях людей, классов, а потому и в их политике? Ведь у германского крестьянина или у мелкого буржуа не настолько же большие потребности в колониях и военных судах, чтобы он охотно платил за это высокие налоги!
Чтобы надлежащим образом разобраться в этом затруднении, мы должны обратить внимание на то, что значительная часть среднего сословия находится в полной зависимости от капитала. Не только потому, что оно дает чиновников для частной и государственной службы, но прежде всего и потому, что оно живет кредитом. В особенности крестьяне и мелкие торговцы. Если капитал имеется в изобилии, это знаменует для них дешевый кредит; процветание промышленности и процветание торговли приносит избыток капитала. Следовательно, для этой части среднего сословия тактика такова: по возможности способствовать всему, что представляется способным усилить государство и капитал, — армии, флоту, колониям.
Кроме того, большая часть среднего сословия, как, например, мелкие промышленники, ремесленники, нанимающие подмастерьев, крестьяне, которые держат батраков, а также многие лавочники живут прямо эксплуатацией рабочих. Они чувствуют, что эксплуатация рабочих сближает их с крупными капиталистами; повышенное обложение, вызванное потребностями социальной реформы, затруднило бы их существование; поэтому они борются против рабочих.
Итак, у значительной части среднего сословия нет прямой заинтересованности в марксизме и империализме, но есть косвенная заинтересованность. И имеется прямая заинтересованность в эксплуатации рабочих.
Так обстоит дело с той частью среднего сословия, которая получает от капитализма больше выгод, чем вреда. Иначе с той его частью, которая приближается к пролетариату. Мелкий крестьянин, мелкий арендатор, мелкий ремесленник, мелкий лавочник, низший чиновник с низким окладом, — все они тоже находятся в зависимости от капитала, но лишь в том смысле, что он их угнетает. Они не пользуются кредитом; напротив, они сближаются с пролетариатом, который нередко дает необходимых для их существования клиентов. Поэтому они — против милитаризма и империализма и, хотя не столь решительно, как рабочие, за социальные реформы.
И по мере того, как развитие техники увеличивает численность пролетариата, по мере того, как для бедной части среднего класса увеличивается опасность низвержения в его ряды и становится тяжелее гнет государства и капитала, — в той же мере изменяется и мышление этих слоев среднего сословия: их стремления все больше направляются против капитала.
Следовательно, у этой части среднего сословия нет прямой, но есть косвенная заинтересованность в социальных реформах.
Поэтому, — так как у верхних слоев среднего сословия нет прямой заинтересованности в крупном капитале, а у низших слоев нет прямой заинтересованности в социальных реформах, — политическое мышление всех этих слоев характеризуется некоторой неуверенностью и неустойчивостью. Бывает так, что то верхние слои несколько более склоняются к рабочим, то нижние слои несколько больше к капиталистическим интересам, — правда, не надолго. Эти слои легко превращаются в игралище выскочек и интриганов.
Здесь ясно отражается воздействие производственных отношений и отношений собственности.
Рабочий класс, — едва ли есть необходимость особо упоминать об этом, — ни прямо, ни косвенно не заинтересован в империализме, милитаризме и колониальной политике. Последние эксплуатируют рабочих и делают невозможными серьезные социальные реформы. Война и национальное соревнование разбивают интернациональную солидарность рабочих, — это великое оружие, с которым, как мы надеемся показать в дальнейшем, они одержат победу над капитализмом.
Империализм и милитаризм — любимцы и баловни крупной буржуазии, смертельные враги пролетариата. Средний класс колеблется между любовью и ненавистью, и подавляющая часть его плетется за сильными.
Радикальная социальная реформа — страшное привидение для богатых собственников, и опора, которая даст рабочим возможность сделать прыжок к власти. Средний класс, как маятник, качается из стороны в сторону между обоими полюсами.
Таким образом в политических идеях классов отражаются отношения производства и собственности: современная техника приносит крупному капиталу монополию, крупные состояния; средний класс она приводит к зависимости от капитала или ставит его в промежуточное положение между собственностью и бедностью; у пролетариев она отнимает всякую личную собственность, всякую личную силу.
Политическое мышление классов, это — духовное отражение производственного процесса с его отношениями собственности.
Возражение.
Представляется слишком механическим воззрением, будто целые классы мыслящих людей вынуждаются думать по одинаковому. И противники выдвигают это возражение.
Но кто хотя бы на минуту задумается над тем фактом, что классы движутся своими интересами, что их классовый интерес, это — вопрос о бытии или небытии их, как класса, тот не удивится этому и не остановится перед таким возражением: классы сами защищают свое существование. Если даже отдельный человек ни перед чем не останавливается, чтобы поддержать свое существование, то в еще большей мере это относится к классу, который благодаря объединению действий и своей общественной организации в тысячи раз сильнее, чем отдельный человек.
Но в конце-концов каждый человек ведет политическую классовую борьбу в меру своих способностей. Рабочему стоит только оглянуться вокруг себя, — и станет ясно, что ясный, пламенный ум и горячее сердце много скорее услышат веления развитой техники, чем какой-нибудь ночной колпак, малодушный, заячья натура. Революция в технике идет быстро, люди же следуют за ней несколько медленнее. Однако в конце-концов за ней следует масса, в конце-концов следуют все. Власть общественных производительных сил непреодолима.
Мы прямо видим, что миллионы пролетариев следуют зову современной техники сначала медленно, потом все быстрее и массами переходят к социал-демократии.
Итак, индивидуум имеет большое значение в развитии общества; энергичные, пламенные, чуткие, ревностные ускоряют движение своего класса, напротив, глупые, инертные, равнодушные замедляют его; но ни один человек, каким бы гениальным, ревностным и пламенным он ни был, не может заставить общество идти в направлении, противоположном развитию техники, и никакой глупец, ленивец или безучастный не остановит течения. Общественное бытие всесильно. Индивидуум, противодействующий ему, будет уничтожен, и даже его противодействие определяется общественным бытием.
Примечания
5) «Переворотный законопроект» (Umsturzvorlage), — так для краткости был назван законопроект 1894 — 95 года, направленный против партий, угрожающих переворотом, т.е. в первую очередь, если не исключительно, против социал-демократии. «Каторжный законопроект» (Zuchthausvorlage) 1899 года получил это название за параграф, предусматривавший наказание заключением в каторжной тюрьме за некоторые действия бастующих рабочих. По названию он должен был дать охрану рабочим и предпринимателям, «желающим трудиться» (arbeltswilligen), вопреки решению своих коллег, в действительности задавался целью уничтожить право коалиций и разбить профессиональные союзы рабочих.
