Социальная Революция

Вступление.

«Заметки о казачестве» представляют собой относительно законченную главу старого незаконченного исследования о классовой борьбе в докапиталистических обществах. Появление на экранах блокбастера «Тарас Бульба» может вызвать некоторое оживление общественного интереса к событиям украинской истории 17 века, поэтому публикация этих «Заметок» может оказаться небесполезной.

Собственно фильм «Тарас Бульба» не имеет ни исключительных достоинств, ни исключительных пороков. Его авторы, в меру своих способностей, достаточно верно передают смысл повести Гоголя, повести, в которой Гоголь с гениальной силой создал миф о событиях 17 века на Украине.

Миф этот состоит в том, что кровавые войны 17 века на Украине были войнами только религиозными и национальными, тогда как на самом деле причины этих войн были социальными и классовыми.

При патриархальном феодализме Великого княжества Литовского украинским (и белорусским) крестьянам жилось гораздо свободней и зажиточней, чем позднее под Польшей и Москвой. Уплатив не очень обременительный налог, крестьяне были предоставлены самим себе и пользовались очень широким общинным самоуправлением.

Ситуация катастрофически изменилась после того, как с аннексией ВКЛ Польшей в 1569г. украинские и белорусские земли оказались интегрированы в мировой рынок – в качестве поставщиков сельскохозяйственной продукции. Одержимый алчным стремлением к прибылям и «конкурентоспособности», польский (а в равной мере литовский, украинский и белорусский) феодал принялся выжимать все соки из подвластных ему крестьян, а также захотел наложить лапу на неподвластные ему прежде обширные земли «Украины» – юго-восточной степной окраины Речи Посполитой, Дикого Поля. Там, на Украине ему пришлось, однако же, столкнуться с особой социальной категорией – с казачеством. Что и почему произошло в результате этого столкновения, и говорится в «Заметках о казачестве»…

Заметки о казачестве.

При изучении истории крестьянских восстаний бросается в глаза то обстоятельство, что чем больше положение зависимых крестьян в докапиталистических обществах приближалось к положению рабов, тем меньше эти крестьяне были способны на восстание. В период между поражением восстания Пугачева и отменой крепостного права, когда положение русских крепостных крестьян в наибольшей степени приблизилось к положению рабов, крестьянские войны в России прекратились, а формой крестьянского сопротивления оставались повседневный саботаж, индивидуальный протест (от побегов до убийства помещиков и управляющих) и – самое большее – локальные восстания, в которых участвовали лишь крестьяне одного села или нескольких соседних сел. Наибольшую революционность проявляли не самые задавленные угнетением, а те, кто сохранял еще определенную свободу и боролся против попыток эту свободу отнять.

Крестьянские восстания в государствах Восточной Европы происходили и, во всяком случае, начинались не в центрах этих государств, а на их окраинах, где феодальная эксплуатация и феодальная власть были слабее. Польша знала великое восстание крестьян в период становления феодализма – в 1030-е годы, когда восставшие против идущего закрепощения крестьяне – общинники развалили до основания феодальное государство, король бежал из страны, и для подавления восстания потребовалась совместная русско–чешско – венгерская интервенция. После этого в период развитого и позднего феодализма крупных крестьянских восстаний в Польше не было, попытка поднять крестьян на восстание, предпринятая в 1651г. Косткой – Наперским, увлекла лишь небольшое количество крестьян, и была быстро подавлена. Точно так же незначительные масштабы имели крестьянские восстания в Белоруссии. В исторических романах белорусского писателя Владимира Короткевича есть упоминания о крестьянских восстаниях начала 17 века в Минщине и Принеманье во главе с Дубиной, Мурашкой и Мужичьим Христом, однако о масштабах этих восстаний можно судить уже по тому, что о них ничего не было сказано в советских книгах по общей истории Белоруссии, где рассказывается только о восстании во главе с Василием Вощило в 1740-е годы. Все грандиозные крестьянские восстания, сокрушавшие и сокрушившие Речь Посполиту, бушевали на ее окраине – т.е. на будущей Украине. Именно сюда, в Дикое Поле, бежали все наиболее смелые и энергичные, не желавшие носить на шее панский хомут украинские, белорусские и польские хлопы, и именно здесь все попытки панов снова надеть им хомут на шею встречали самый энергичный отпор…

Точно такая же картина наблюдалась и в России. Ни одна из крестьянских войн в России не начиналась самыми замученными помещичьей эксплуатацией крепостными крестьянами центральной России. Эти крепостные крестьяне были способны лишь поддержать уже начавшееся восстание, да и то лишь в тех случаях, когда в их район приходил повстанческий отряд. Они слишком были забиты помещичьим террором и истощены помещичьей эксплуатацией, чтобы быть способными к самостоятельной инициативе. Максим Горький высказал в свое время оригинальную мысль, что представление о русском мужике как о Платоне Каратаеве, приверженном принципам терпения и смирения, укоренилось в русской литературе именно потому, что классики этой литературы Лев Толстой и Тургенев знали как раз в наибольшей степени забитого и обезличенного центральнорусского мужика и не соприкасались близко с куда более самостоятельными, энергичными и боевыми крестьянами Поволжья, Севера или Сибири…

Все крестьянские войны в России начинались на окраинах колонизирующейся страны. Сперва, в начале 17 века, такой окраиной был прежде всего юго – запад страны, хотя, если не ограничивать крестьянскую войну восстанием Болотникова, как было принято в большей части советской литературы, а понимать под ней все революционные выступления угнетенных масс 1603 – 1615 годов, то нельзя забывать и про роль других окраин страны – про мордву, штурмовавшую Нижний Новгород; про терских казаков, выдвинувших в «царевичи Петры» бродячего пролетария Илейку Муромца; про мятежную Астрахань, упорно поддерживавшую Заруцкого; про Псков, переживший самостоятельную демократическую революцию, прошедшую через свою якобинскую диктатуру с ее перехлестнувшими через край репрессиями и через свой термидорианский переворот…

К концу 17 – началу 18 веков центр казацко – крестьянской революционности переносится на восток – на Дон и в Поволжье. На Дону начинается и приобретает наибольший размах в Поволжье Великая крестьянская война 1670 – 1671 года, представляющая собой пик народной революционности в старой России по своей почти сознательной попытке заменить московскую бюрократическую гидру прямой демократией, решением всех дел общим собранием, казачьим кругом. Почти исключительно на Дону и прилегающих к нему территориях происходит восстание 1707 – 1708 годов во главе с Кондратом Булавиным.

К концу 18 века по мере подчинения самодержавным централизмом прежде автономных окраин, центр крестьянской революции переносится еще дальше на Восток. Восстание Пугачева начинается в Приуралье и лишь после поражения там пугачевской армии и отступления ее на запад поднимаются на восстание крепостные крестьяне Поволжья.

Во всех восстаниях в России и на Украине инициативной силой восстания выступало казачество – чрезвычайно своеобразный маргинальный слой феодального общества, по определению оригинального эмигрантского публициста Георгия Федотова, внесословная группа сословной России. Казаки были пограничной группой – и не только в том смысле, что географически они жили на границе своих стран. Они занимали промежуточное, переходное положение между земледелием и кочевничеством, между крестьянами и дворянами, между службой своему королю или царю – и восстанием против него. Именно подобная пограничность, неустроенность, неинтегрированность в феодальное общество делала их чрезвычайно революционной взрывоопасной силой. Лишь только подобная неинтегрированность исчезала, и казаки обретали свое прочное место в системе феодального и раннекапиталистического государства, как их революционность исчезала, и казаки, там где они сохранились, превращались в большинстве своем в надежную опору самодержавия.

В большей части советской исторической литературы преобладало упрощенное отождествление казаков с крестьянами, между тем как по образу жизни и соответствующей ему психологии между казаками и крестьянами различий было больше, чем сходства. Крестьянин – хлебопашец, тогда как на пограничье между земледельческим лесом и скотоводческой степью, под угрозой постоянных набегов кочевников регулярное хлебопашество долгое время было невозможно, откуда и пошел существовавший длительное время на Дону запрет заниматься земледелием, рационализированный впоследствии объяснением, что вслед за пахотой придут бояре и обратят вольных казаков в крепостных мужиков. Казаки долгое время вели полукочевой образ жизни и промышляли охотой, рыбной ловлей и военной добычей, получая, сверх того, царево жалованье.

Крестьянин пахал землю и не умел воевать, разделение бывших свободных и равных общинников на земледельцев и воинов послужило причиной возникновения феодального общества. Казак был воином прежде всего, в его лице восстанавливался древний дофеодальный тип свободного труженика – воина. Казаки умели воевать, хотя метод ведения их войны сводился к внезапным набегам и вести длительные затяжные войны у казаков в большинстве случаев получалось из рук вон плохо. Они не умели, в частности, брать хорошо укрепленные и упорно обороняющиеся крепости.

Хмельницкий два раза неудачно осаждал Львов, Болотников не смог взять Москву, Разин потерпел поражение после неудачной месячной осады симбирского кремля, булавинцы потерпели поражение под Азовом, а Пугачев за полгода осады не смог взять Оренбург. Тем не менее, если крестьянские войны Западной Европы характеризуются разгромами повстанцев при первом серьезном бою с войсками феодалов, и поэтому длятся короткое время, то запорожские, донские и яицкие казаки, став ядром крестьянской армии, делали ее способной вести не столь уж короткие войны и одерживать порой серьезные победы.

Наконец, если крестьянин в большинстве случаев был крепко привязан к своему клочку земли – даже если не был крепостным – и знал только свою деревню, да еще несколько соседних деревень впридачу, то казак был исключительно подвижен. Его боевая и кочевническая жизнь бросала его по обширному региону, давала ему широкий политический кругозор и приучала к пониманию мировых отношений. Казак и крестьянин могли быть союзниками, однако их союз был столь же непростым и противоречивым, как союз радикальной интеллигенции и промышленного пролетариата в эпоху капитализма.

В книге историка С. И. Тхоржевского «Народные волнения при первых Романовых» (Пг, 1924), изданной в хорошую эпоху, когда догмы романовской историографии уже исчезли, а догмы сталинской историографии еще не возникли, автор, по обследованным им документам, пишет, что для периода до окончательной победы крепостного права в 1649г. не нашел ни одного крестьянина, бежавшего на Дон. Образ жизни безоружного пахаря и добытчика – воина были слишком различны, чтобы крестьянин, пока у него сохранялась возможность перейти от одного помещика к другому, испытывал искушение стать казаком. В казаки шли тогда представители более подвижных и авантюристических, чем крестьяне, категорий московского общества: «гулящие люди» – тогдашние бездомовные пролетарии и люмпен – пролетарии, боевые холопы (пример тому – судьба Ивана Болотникова), стрельцы и даже стрелецкие начальники, один из которых, некий пятидесятник, написал своим командирам ходатайство отпустить его на время «покозаковати» на Дон (там же, с. 163).

Ситуация резко изменилась после окончательного запрета крестьянских переходов в 1649г. и резкого роста после этого помещичьей эксплуатации. Теперь желавшему уйти от ставшего нестерпимым гнета крестьянину оставался только один путь – на Дон, и именно теперь начинается стремительный рост крестьянских побегов на Дон. Новоприбывшие беглые крестьяне образовали чрезвычайно взрывчатую категорию маргиналов среди маргиналов. Если казаки были промежуточной категорией между крестьянами и дворянами, то новопришлые составляли промежуточную категорию между крестьянами и настоящими старыми казаками. Войти в донское общество они могли лишь как батраки старых домовитых казаков, а поскольку те не нуждались в слишком большом количестве батраков, новопришлые обречены были висеть между жизнью и смертью. Память их саднила боль по недавно покинутым деревням.

Неинтегрированные ни в московское, ни в донское общества, они мечтали перевернуть и то, и другое, мечтали «тряхнуть Москву», вернуться в родные деревни с карающим праведным мечом:

Ты взойди, взойди
Красно солнышко
Над урочищем добрых молодцев,
Обогрей ты нас, людей бедныих
Людей бедныих, людей беглыих.
Ведь не воры мы, не разбойнички
Стеньки Разина мы работнички.
Мы веслом махнем, да корабль возьмем,
Кистенем махнем, караван возьмем,
Караван возьмем, да Москву тряхнем.

Именно новопришлые казаки из беглых крестьян станут «Стеньки Разина работничками», образуют руководящее ядро разинского восстания и чуть ли не единственную социальную базу восстания Булавина. Именно они будут отстаивать идею замены московских приказных порядков вольным казачьим кругом, именно они – пролетарии 17 века – станут руководящей силой Великой крестьянской войны 1670г.

Как уже говорилось, отношения казаков и крестьян были далеки от идиллических. И это относилось не только к богатой контрреволюционной части казачества. Социальное и психологическое противоречие между оседлым землепашцем и кочевым воином сохранялось и в том случае, если этот кочевой воин сам был беглым крестьянином (бежали не все, а лишь самые гордые и непокорные, и отношение их к оставшейся патриархальной массе было окрашено смесью зависти и презрения). Отражение отношений подобных психологических типов можно найти в отношениях босяков и оседлых крестьян в рассказах Горького, прежде всего в «Челкаше» (вообще говоря, крестьянофобия Горького в определенной степени являлась следствием его босяцкого происхождения; неприязнь к крестьянам отличала и беспризорников из «Педагогической поэмы»). Оседлый крестьянин и босяк могли относиться друг к другу только с настороженностью и неприязнью: крестьянин видел в босяке бездельника, а тот в крестьяне – заевшегося куркуля. А ведь у босяков, в отличие от казаков, не было оружия, и они не составляли вооруженных организованных отрядов, поэтому посягательства босяков на крестьянскую собственность в большинстве случаев ограничивались воровством и не доходили до разбоя. Казак, в отличие от босяка, представлял вооруженную общественную силу, поэтому крестьянин поглядывал на казака со смешанным чувством уважения, страха и неприязни.

История совместных казацко – крестьянских восстаний в России и на Украине проникнута скрытым внутренним напряжением между двумя союзниками, напряжением, иной раз взрывающимся катастрофой. В 1649г. огромная казацко – крестьянская армия Хмельницкого окружила и практически разбила королевскую армию. Однако казацкая верхушка во главе с Хмельницким, решив пойти на подписание мирного договора с королем, напрочь проигнорировала в этом мирном договоре интересы своих союзников – крестьян. По Зборовскому договору численность казацкого реестра увеличивалась до 40 тысяч человек, все же крестьяне, не попавшие в этот реестр, возвращались под владычество своих прежних хозяев. После этого Хмельницкий, в меру своих возможностей и желания принялся помогать панам восстанавливать их господство над крестьянами, и не его заслуга, что таких возможностей и желания было у него не очень много. В условиях всеобщего вооружения крестьянства систематическое его подчинение прежним хозяевам могло стать лишь осуществлено лишь в результате гражданской войны – на такую гражданскую войну в интересах польских панов Хмельницкий и его окружение, желавшие стать новыми украинскими панами, пойти не могли – тем более, что встречали сопротивление радикальной части казацкой старшины во главе с полковником Данилой Нечаем, стоявшей за искренний союз с крестьянством. Поэтому жестокие репрессии Хмельницкого против непокорного крестьянства имели все–таки несистематический характер.

Польское дворянство не получило от Зборовского договора того, чего хотело – восстановления своей власти над украинскими хлопами, поэтому новая война стала неизбежной. В самом начале этой войны в результате внезапного польского нападения на приграничное село погиб Данило Нечай – причем народные песни упорно намекают на роль в его гибели предательства Хмельницкого.

Решающая битва произошла под Берестечком на Волыни. В самом начале битвы союзники Хмельницкого – войска крымского хана, предательски бежали, захватив с собой в роли почетного пленника и самого Хмельницкого. Прижатое к болоту казацко – крестьянское войско избрало своим командиром талантливого полководца Ивана Богуна и принялось вести затяжные позиционные бои против польской армии, в то время как Богун, наряду с прочими делами, готовил путь отступления через болото. Катастрофа наступила тогда, когда крестьяне поверили слуху, что казаки собираются бежать одни, предав крестьян так же, как предали их по Зборовскому договору. Во время панического бегства большая часть крестьян потонула в болоте или была уничтожена поляками, в то время как большая часть казаков через болото благополучно прошла – так что, кто знает, может быть, данный слух и имел под собой основания. Героический бой 300 казаков, прикрывавших отступление и погибших до единого человека, отказавшись принять предложенные им жизнь и свободу из кровавых рук Потоцкого – этот бой окрасил Берестечскую катастрофу героическим ореолом, задвинув на второй план ее социальные причины, заключавшиеся в крестьяно – казацкой розни.

После этого Хмельницкий продолжал сидеть в почетном татарском плену, с горя глуша бутылку за бутылкой. Польские же войска пошли карательным походом по Украине. Тут им пришлось убедиться, что сила восстания состояла совсем не в Хмельницком и даже не в казацком войске, а в непокорных хлопах, предпочитающих смерть в бою возвращению под панское ярмо. Каждое село шляхетным карателям нужно было штурмовать вооруженной силой, причем после штурма в живых не оставалось ни одного хлопа, да и численность карателей заметно сокращалась. «Сдавайтесь, Хмельницкий же проиграл!», — кричали шляхтичи, подходя к приготовившемуся к последнему бою селу. «Хмельницкий проиграл, а мы победим!», — с хохотом отвечали крестьяне, и сражались до последней возможности, а под конец стреляли в бочку с порохом, взрывая и себя и ворвавшихся в село карателей.

…Великая крестьянская революция бушевала на Украине, величайшая крестьянская революция в истории средневековой Европы, и именно крестьянская революция, а не мифические борьба за воссоединение с Россией или за украинскую державность составляла основной смысл событий 1648 – 1678 годов на Украине…

Тут поляки и татары убедились, что без Хмельницкого со стихией крестьянской революции никак не справиться, поэтому Хмельницкий был за соответствующую плату выпущен из почетного татарского плена, и, протрезвев от выпитых бутылок, подписал с поляками новый мирный договор, по которому численность казацкого реестра сокращалась до 20 тысяч человек, а все прочие подлежали возврату под панскую власть. После этого Хмельницкий с удвоенной энергией принялся помогать панам восстанавливать владычество над крестьянами, а поскольку радикальное крыло казацкой старшины, якобинцы – большевики украинской крестьянской революции, стали строить планы свержения Хмельницкого, заодно расправился с левой оппозицией, казнив полковников Лукьяна Мозырю, Матвия Гладкого и других.

Однако все попытки Хмельницкого достичь компромисса с польской шляхтой были обречены на неудачу. Крестьянство упорно не хотело возвращаться под панское ярмо. Поэтому уже в 1652г. Хмельницкий был вынужден возобновить войну с Польшей. Потеряв доверие крестьянства, разочарованного в нем из-за многократных предательств, он мог опираться теперь только на внешнюю силу, и все оставшиеся ему годы лихорадочно искал опору то в крымском хане, то в московском царе, то в шведском короле, то в трансильванском господаре.

Борьба украинского крестьянства за землю и волю продолжалась. Крестьяне не желали терпеть на своей шее ни старого ярма польских панов, ни нового ярма казацкой старшины, ни надвигающегося новейшего ярма московских бояр. Крупнейшая вспышка классовой борьбы произошла уже после смерти Богдана Хмельницкого – ею явилось восстание под руководством Мартына Пушкаря в 1658г. Фронда полтавского полковника Пушкаря, недовольного тем, что после смерти Хмельницкого гетманом избрали не его, Пушкаря, а украинского шляхтича Ивана Выговского, совпала с протестом батрачества и казачьей и крестьянской бедноты, увидевших, что все плоды невиданных жертв, непрерывной десятилетней войны достались новым господам из казачьей верхушки.

Протест против новых господ пошедшее за Пушкарем батрачество проявляло с характерной для крестьянских восстаний беспощадной жестокостью. В одном из сел повстанцы убили местного казачьего сотника (по новейшей терминологии – главу сельской администрации) и бросили его труп на помойку. Труп подобрал и захоронил сельский поп. Узнав об этом, повстанцы на следующее утро убили самого попа, а труп сотника вырыли из могилы и кинули собакам. Здорово, должно быть, залил он подвластным ему крестьянам сала за шкуру, что они ненавидели его не только живого, но и мертвого.

Характерной особенностью восстания Пушкаря была иллюзия крестьянской бедноты о возможности союза против украинских верхов с русскими верхами. Московский боярин еще не успел продемонстрировать себя на Украине во всей своей красе, и был для большинства украинских крестьян безобидной абстракцией, тогда как «пан сотник» и «пан полковник» являлись очевидными ненавистными врагами. Однако московские бояре оттолкнули протянутую наивными украинскими батраками (и совсем не наивным Пушкарем) союзную руку. Хотя к моменту восстания Пушкаря отношения московского правительства с Выговским были очень натянутыми, а вскоре после подавления восстания дошли до окончательного разрыва и Выговский в союзе с крымским ханом разгромил под Конотопом отборное московское войско, у царя и бояр классовые соображения взяли верх над внешнеполитическими комбинациями, и они поддержали украинских феодалов против украинских крестьян.

Выговский осадил центр восстания – Полтаву, долго не мог взять ее, и тогда пустился на хитрость – поставил под удар повстанцев обоз с горилкой. Напрасно Пушкарь, разгадавший вражью хитрость, умолял своих хлопцев не пить горилку – хлопцы перепились и, пьяные, были без труда вырезаны выговцами.

Классовая борьба продолжалась. Пиком ее стала Черная рада 1663г., продемонстрировавшая всю силу и все бессилие крестьянской революции на Украине. На этой Черной раде, всенародном вече, гетманом был избран кандидат плебейской партии – Иван Брюховецкий, кандидаты же от старшины – Сомко и Золотаренко вместе с их соратниками подвергнуты безжалостной казни. Казалось, что крестьянская революция на Украине победила и вошла в стадию якобинской диктатуры.

Однако Брюховецкий был таким же органическим предателем из плебейства, каким себя покажет молодой тогда еще Иван Мазепа со стороны украинской аристократии. Брюховецкому было неимоверно далеко не только до Ленина или Робеспьера, но и до давно лежащих в могиле вождей украинской бедноты Максима Кривоноса и Данилы Нечая. Процесс феодализации, подчинения украинского крестьянства казацкой старшиной и московским боярством пошел при Брюховецком ускоренными темпами. В результате уже через 4 года украинским низам пришлось свергать и убивать уже Брюховецкого. В эпизоде с Брюховецким чрезвычайно очевидна проявилась политическая незрелость украинских трудовых масс 17 века, их неспособность установить даже свое кратковременное политическое господство.

Чрезвычайно низкий теоретический уровень повстанцев бросается в глаза при рассмотрении всех казацко–крестьянских восстаний на Украине в 16 – 18 веках (исключением могло бы стать так и не состоявшееся восстание Петра Иваненко в 1691 – 1693гг.). Украинские казаки и крестьяне многое множество раз проявляли беззаветный героизм и беспощадную классовую жестокость, но отличались крайне низким уровнем теоретического понимания. Среди вождей этих восстаний мы видим много безжалостных мстителей, замечательных героев и блестящих военных стратегов, но – за исключением того же Петра Иваненко – Петрика, появившегося слишком поздно, когда революционная энергия масс уже была растрачена, – ни одного политического ума и ни одного идеолога, равного Дольчино, Мюнцеру и шейху Бедреддину. Лидер радикального крыла повстанцев в 1648г. – Максим Кривонос, отличавшейся исключительной жестокостью к классовому врагу и умерший от чумы в декабре того же 1648г., сказал как-то: «А всему виною жиды – это они нас с ляхами рассорили». Понимая все отличие средневекового бунтарского крестьянского антисемитизма, направленного против евреев – ростовщиков, от реакционного антисемитизма при упадочном капитализме, следует признать, что от подобного объяснения общественных бедствий происками жидов как от земли до неба далеко до теории Иоахима Флорского о трех стадиях развития человечества – царстве отца, царстве сына и приближающемся царстве святого духа – теории, вдохновлявшей Дольчино и Мюнцера и являвшейся замечательным отдаленным предвестием научного понимания истории.

Будь у украинских крестьян ясное понимание общественных процессов, знание своих друзей и врагов, тогда пушкаревцы не строили бы иллюзий о возможности союза с московским царем и не погибли бы, попав в подстроенную врагом ловушку. И не повторили бы с такой точностью через 110 лет их ошибку повстанцы Колиивщины, поверившие, что против польских панов их поддерживает русская царица и перепившиеся на устроенном в их честь царским генералом Кречетниковым пиру, после чего Кречетников перевязал их пьяных и сдал польской шляхте на пытки и смерть. И не поддерживала бы беднота такого заведомого проходимца, каким был Брюховецкий, и не металась бы в эпоху Руины от одного гетмана к другому… «Нет ничего практичнее правильной теории», — очень точно сказал марксист Плеханов, и голгофа крестьянской борьбы на Украине в 1648 – 1678 годах – очень яркое тому подтверждение.

Трагедия Великой крестьянской войны на Украине доказывает, что революционная теория столь же необходима для освободительной революции угнетенных масс, как и беззаветный героизм и материальное оружие. Без такой теории, без овладевшего сознанием масс понимания нового общества, за которое нужно бороться, социальной революции не будет, будет стихийный бунт, который, при всем своем размахе и героизме (а их на Украине 1648-1678гг. было в избытке) не сможет создать новые общественные отношения…

Возникает вопрос: почему украинское мятежное крестьянство 16 – 18 веков по уровню осмысления своей борьбы намного уступало западноевропейскому или китайскому крестьянству, почему крестьянские восстания на Украине не дали ни одного крупного идеолога крестьянской революции (Петрик действовал уже после поражения этой революции, был одним из ее последних всполохов)? И почему подобная же слабость крестьянской теоретической мысли наблюдалась и в ходе одновременных крестьянских восстаний в России (эпоха крестьянских войн на Украине – 1591 – 1768 годы, эпоха крестьянских войн в России совпадает с ней при разнице всего в десятилетие – 1603 – 1775 годы)?

Объяснение подобного феномена следует искать в общей слабости теоретической мысли в Киевской Руси и вышедших из нее Украине и России. Все попытки русских и советских историков философии состряпать древнерусскую философию из клочков летописей и «Поучения Владимира Мономаха» кончились ничем, самостоятельная теоретическая философская мысль в России (и, по большому счету, на Украине) отсутствовала до 18 века.

Объяснение этому факту следует искать прежде всего в запоздалом на полтысячелетия по сравнению с Западной Европой характере феодализации Восточной Европы, в поверхностности христианизации, принявшей исключительно обрядно — бытовой характер. Оригинальное объяснение важной вторичной причины слабости теоретической мысли в древней Руси дал талантливый эмигрантский публицист, христианский социал – демократ Георгий Федотов.

По мнению Федотова, эта слабость теоретической мысли была обусловлена именно переводом Библии на старославянский язык, переводом, в котором записные патриоты видят предмет вящей славы и гордости.

Для средневекового сознания существовала лишь одна книга, которую стоило читать – это Библия. Однако, чтобы прочитать латинскую Библию, какой – нибудь немецкий или французский монах должен был учить латинский язык по другим книгам, чтение которых не проходило для него бесследно, а выучив латынь, он получал ключ к богатству античной мысли. В Киевской Руси и вышедших из нее государствах учить латынь или древнегреческий было ни к чему, поэтому рассуждения Платона и истории Плутарха оставались неведомы. Монах Иоанн Вышенский, из которого мог получиться, но не получился украинский Томас Мюнцер (Иоанн Вышенский писал «Кто накопляет свое богатство, тот умножает чужую бедность»), похвалялся, что «есть великие ученые, читавшие Платона и Аристотеля, но попадут эти ученые к своим Платону и Аристотелю – прямиком в ад, а аз, ничтожный мних, читал только Библию, зато буду покоиться на лоне Авраамовом».

На Украине и в России отсутствовал слой теоретически образованного радикального духовенства, слой, из которого выходили лучшие идеологи и не худшие организаторы крестьянских восстаний, слой, выдвинувший в Западной Европе Иоахима Флорского, Дольчино, Джона Болла и Мюнцера, а на мусульманском Востоке – шейха Бедреддина, слой, дававший восстававшим крестьянам наиболее правильное для той эпохи понимание мира и своего места в нем. Русское и украинское низшее духовенство в массе своей погрязло в бытовой обрядности, и даже у лучших его представителей, сочувствовавших угнетенным низам, таких, как Иоанн Вышенский и протопоп Аввакум, отсутствовал широкий теоретический кругозор, и вопросы буквы и обрядности перевешивали анализ общественных процессов. Средневековая заскорузлая скорлупа давила у них ростки живой революционной мысли. Появлявшиеся изредка самобытные революционные теоретики, каким был в России Феодосий Косой, а на Украине – представители светской интеллигенции Петро Иваненко и Данило Братковский, были не социальным явлением, а забредшими из другого мира яркими метеорами, а потому и гибли бесследно, как метеоры.

Если анализировать глубинные причины неудачи украинской революции 17 века, то главную причину можно найти в отсутствии союза казацкой Надднипрянщины с городской Галичиной, союза, который превратил бы крестьянскую войну в раннебуржуазную революцию, ничем не уступающую голландской и английской революциям.

В 16 – 17 веках казацкая Украина, Надднипрянщина, была аграрным регионом, населенном казаками, крестьянами, попами, помещиками и шинкарями. Имевшиеся здесь города были прежде всего военными поселениями и по степени буржуазного развития намного уступали Западной Украине, прежде всего Галичине.

Именно в Галичине существовало развитое украинское бюргерство и городское плебейство, поэтому вовлечение Галичины в общеукраинскую революцию имело решающее значение для судеб последней.

У галичанского бюргерства и плебейства существовала самостоятельная традиция теоретической мысли и политической организации, традиция, отсутствовавшая на Надднипрянской Украине. Галичина находилась в куда более тесных отношениях с Западной Европой и не оказалась незатронутой волнами Возрождения и Реформации.

Польский протестантизм, чрезвычайно сильный в 16 веке и лишь в 17 веке истребленный Контрреформацией, не остался без влияния на православных горожан Львова и других галицких городов. Разложение церковной православной иерархии, погрязшей в невежестве и разврате, вызвало энергичный протест западноукраинских горожан, создавших церковные братства, поставившие своей целью контроль снизу над церковной иерархией. За соответствующую мзду эти братства получили благословение восточных патриархов, страдавших от хронического безденежья. Возникала возможность Реформации православия.

Именно в страхе перед подобной угрозой победы православного протестантизма православные иерархи ринулись в объятия католичества, под опеку Римского папы, пойдя на унию. На какое-то время православная иерархия почти исчезла на Украине, и православные братства западноукраинских горожан должны были вести борьбу на свой страх и риск, опираясь лишь на непрочные союзы с уцелевшими православными магнатами и на куда более прочный союз с польскими протестантами.

Подобное исключительное положение породило среди непримиримых ревнителей православия идеи, весьма далекие от православия (точно такая же история случится через несколько десятилетий с русскими раскольниками). Уже упомянутый монах Иоанн Вышенский, по своим доктринальным взглядам – православный ортодокс, писал тем не менее, что если, по грехам нашим, началось царство Антихриста, и попечители православия обратились в слуг Вельзевула, то настоящие православные должны обходиться без всяких попов или же выбирать в таковые своих самых твердых в вере товарищей. Эти идеи (как и идеи русских беспопопцев через 100 лет) представляли собой разрыв с церковным православием и начало православного протестантизма. Если бы движение братчиков, православный протестантизм, совпало во времени с восстанием 1648года, а не опередило его на несколько десятилетий, судьба восстания могла бы развернуться совсем по-другому.

Церковное православие было спасено на Украине Контрреформацией митрополита Петра Могилы. Потомок молдавских господарей и родственник польских магнатов, он, опираясь на поддержку польского короля, восстановил на Украине православную иерархию. Демократическому устройству церкви, к которому – пусть не вполне сознательно – тяготели бюргерски – плебейские братства, он противопоставил аристократическую церковную иерархию. Слабость братств, так и не решившихся на разрыв с церковной иерархией и искавших опору против католицизма в союзе с православной реакцией Москвы, облегчила победу Могилы, как облегчили ее и общеполитические условия в Польше, победа католической реакции и разгром польского протестантизма. В результате реорганизованная Могилой православная церковь сыграла во время революции 1648 – 1678 годов исключительно контрреволюционную роль.

Но украинские горожане Галичины еще не были разбиты. Когда в 1648г. войска Богдана Хмельницкого вступили в Галичину и осадили Львов, по всей Галичине вспыхнули крестьянские и городские восстания. Польская армия только что потерпела от повстанческих войск несколько сокрушительных поражений и почти перестала существовать. Если бы Хмельницкий взял Львов и, призвав польских хлопов к восстанию, пошел затем на Варшаву, Речь Посполитая рухнула бы, опрокинутая всеохватывающей революцией, и вся дальнейшая история Восточной Европы сложилась бы по–другому. Но, чтобы пойти на такую смелую революционную тактику, Богдан Хмельницкий должен был бы перестать быть самим собой. Украинские феодалы, вождем которых был Хмельницкий, стремились не опрокинуть Речь Посполитую социальной революцией и даже не создать независимое украинское государство, а добиться для самих себя благоприятного положения в Речи Посполитой, стать в ней правящим классом вместо польских магнатов.

Поэтому Хмельницкий не стал штурмовать Львов, а отошел от него за соответствующий выкуп, — и ушел из Галичины вообще, оставив ее на полное господство панской реакции. После этого восстание в Галичине было задавлено безжалостным дворянским террором, те повстанцы, кто не ушел из Галичины вместе с войсками Хмельницкого, были посажены на кол, и Галичина уже не играла никакой роли в дальнейших событиях. Когда через 7 лет Хмельницкий снова подошел ко Львову и, наученный многолетней войной в невозможности компромисса с королем, попытался призвать украинцев – галичан на восстание, ответом было глухое молчание кладбища.

Как видим, украинские правящие верхи, казацкая старшина и украинские шляхтичи, продемонстрировали в ходе революции 1648 – 1678 годов не меньшее отсутствие политического понимания, чем украинские низы. Союз аграрной Надднипрянщины с городской Галичиной был единственным путем к победе украинской революции. Он означал превращение крестьянской войны в буржуазную революцию, не уступавшую по своему размаху и значению происходившей одновременно с ней английской буржуазной революции. Победа буржуазной революции на Украине создала бы независимую буржуазную Украину. Разрушив Речь Посполитую, подняв в ней восстание крестьян, и – это было бы возможно, хотя и не неизбежно, — разрушив Московское государство, поддержав происходившие в нем в 1648 – 1649годах городские восстания (о революционном кризисе в России в это время и о том, как он был разрешен компромиссом боярства и дворянства за счет крестьян, хорошо написано в вышеупомянутой старой книжке С.И. Тхоржевского), революционная Украина на длительный исторический период могла бы стать гегемоном в Восточной Европе – и подобная гегемония революционно – буржуазной Украины была бы куда благоприятнее для всего дальнейшего развития Восточной Европы, чем гегемония магнатской Польши или самодержавной России. Если всего этого не произошло, и если независимая Украина появилась на свет божий лишь через 343 года, когда ее независимость утратила всякое прогрессивное значение, украинским правящим классам следует обвинять не географические условия и не московское коварство, а исключительно самих себя, свою политическую бездарность…

Восстание на Украине не переросло в буржуазную революцию, так и оставшись Великой крестьянской войной, по своему размаху, продолжительности и ожесточенности самой великой крестьянской войной в истории Европы. Его постигла судьба всякой победоносной крестьянской войны. Восставшие крестьяне уничтожили крепостное право и феодальную зависимость, перерезали или прогнали старых господ, однако не было условий для победы нового способа производства, феодальные порядки начали возрождаться с первых месяцев после восстания, новые господа все крепче садились на место старых, несмотря на все беззаветные попытки крестьян освободиться от всех господ, и итогом многолетней кровопролитной войны стало то, что через 135 лет после начала восстания, в 1783году, крепостное право было восстановлено на Украине в полном объеме…

Осталась память. Память о крестьянах, смеявшихся «Хмельницкий проиграл, а мы победим» и подрывавших себя и врагов бочкой с порохом. Угнетенные обрели на несколько лет свободу и достоинство, и разве этого недостаточно для того, чтобы они умирали не даром? В периоды, когда угнетенные классы поднимаются на восстание, пробуждается и подталкивает их вперед память о прошлых восстаниях, тени погибших и замученных борцов укоризненно смотрят на потомков, требуя отмщения. Правильно понял дело Вальтер Беньямин:

«Ни человек и ни люди, а сам борющийся угнетенный класс является субъектом исторического знания. У Маркса он выступает как последний порабощенный класс, как мститель, который завершает задачу освобождения во имя поколений угнетенных… Социал-демократия посчитала уместным назначить рабочему классу роль освободителя БУДУЩИХ поколений, тем самым перерезав мышцы его величайшей силы. Такое воспитание заставило рабочий класс забыть свою ненависть и свой дух самопожертвования, потому что и то и другое питаются скорее образом порабощенных предков, чем идеалом освобождения внуков» (В. Беньямин. Историко-философские тезисы).

В Гражданскую войну один из полков Чапаевской дивизии носил имя Разина, а другой – Пугачева, один из полков дивизии Шорса был назван в честь Ивана Богуна. По распространенной в большевистской среде легенде, революционер – большевик Александр Белобородов, председатель Екатеринбургского совета, отдавший приказ о расстреле коронованного деспота со всем его семейством, был прапраправнуком храброго пугачевского атамана Ивана Белобородова, казненного прапрапрабабушкой последнего тирана Екатериной Второй. Тогда же, в 1920-е годы, в «Красной нови» был опубликован рассказ «Григорий Пугачев» о ставшем чекистом потомке Емельяна, вершащим беспощадные суд и расправу над потомками графа Панина. Революция чувствовалась как отмщение за страдания всех поколений угнетенных, победа революции – как победа всех поколений революционных борцов. В стихотворении одного украинского поэта 1920-х годов говорилось:

В пам’ятi нашiй вiчно живуть
Тi, що йшли на тортури,
Республику нашу будують нову
Желябов, Перовська, Халтурин…

Классовое сознание невозможно без классовой памяти. Задача историка, вставшего на сторону угнетенных классов, состоит в том, чтобы помочь им воссоздать их классовую память, почти исчезнувшую в нашу гнилую эпоху. Как пишет исследователь творчества Беньямина Лутц Нойбер, резюмируя идеи Беньямина:

«…Исходя из той мысли, что прошлое никогда не бывает завершенным, следует примкнуть к традициям угнетенных и противопоставить их «континууму угнетателей». Задача историка, с одной стороны, показать историю страданий, с другой, вечного протеста. «Задача истории – не только оживить традиции угнетенных, но и создать их». Ее цель должна состоять в том, чтобы пробудить в современных им угнетенных чувство мщения, таящуюся в нем «наибольшую мессианскую силу», так, чтобы в момент «вспышки опасности» ее несбывшиеся надежды могли осуществиться» (Лутц Нойбер. Разорвать непрерывность истории!// «Наперекор», №11, 2001г.).

В одном советском историческом рассказе говорится о идеологе порабощенных спартанцами илотов, слепом певце. Он поет илотам песни из «Илиады» о прекрасных городах и могучих героях. «А где стояли эти города и где жили эти герои? Или это все сказка?», — спрашивают его. «Вы часто видите развалины огромных построек. Кто, на ваш взгляд, построил их?», — задает в ответ он вопрос. – «Наверно, это были боги. Человеку не под силу построить такое». – «Глупые вы, глупые. Это сделали ваши предки. Именно здесь стояли прекрасные Микены, именно ваши предки ходили походом на Трою. Но потом пришли завоеватели – спартанцы и поработили вас. Но чем вы хуже ваших предков?».

Этот слепой певец был первым революционным историком угнетенных классов. Рассказом о деяниях их предков он пробуждал в слушавших его угнетенных стыд за свою покорность, жажду мести за страдания многих поколений и убежденность, что то, что могли делать предки угнетенных современности, смогут сделать и эти последние, только еще лучше.

На Украине подобными историками угнетенных классов тоже были слепые певцы – кобзари. Именно они создавали и поддерживали классовую память, традицию угнетенных, оживляли жажду отмщения, которая пробуждалась при «вспышках опасности». Не зря польские шляхтичи подвергали попадавших им в руки слепых кобзарей лютым казням, и не зря, по распространенной легенде, все кобзари были расстреляны сталинским режимом. Их работу нужно взять в свои руки историкам – революционным социалистам…

Проделав экскурс в историю Украины, мы должны теперь вернуться к рассмотрению вопроса о взаимоотношениях крестьянства и казачества.

Регулярное предательство крестьянских интересов Хмельницким и его окружением объясняется тем, что Хмельницкий и его приверженцы принадлежали к казацкой верхушке, т.е. к мелким и средним феодалам, поэтому ожидать от них приверженности крестьянским интересам было бы наивной утопией. Рассмотрим, как обстояло дело с радикальным казачеством, группировавшимся вокруг Степана Разина.

Решительное поражение разинской армии произошло под Симбирском при следующих обстоятельствах. Разинцы в течение месяца неудачно осаждали Симбирский Кремль, на выручку которого подошло войско Борятинского. В первый день сражения с Борятинским сам Разин был тяжело ранен и повстанцы потерпели поражение, которое далеко не было окончательным. Все можно было бы переиграть на следующий день. Вместо этого казаки, взяв с собой лежащего без сознания Разина, бежали ночью вниз по Волге, бросив мужичье войско на произвол судьбы. Лишившись наиболее боеспособной своей части и оставшись без головы, крестьянское воинство было обречено на истребление, которое, к радости царских карателей, и воспоследовало на следующее утро, после чего еще долго по Волге плыли плоты с повешенными крестьянами.

Казаки привыкли применять в своих войнах тактику быстрых налетов и быстрых отступлений, они не умели вести затяжную регулярную войну и не чувствовали ответственности за пошедших вместе с ними крестьян. Они не понимали, что от исхода боя с Борятинским зависит судьба восстания, что нужно стоять до последнего и уж тем более – не предавать своих товарищей (впрочем, как видно из данного эпизода, крестьян своими товарищами казаки не считали).

Можно только гадать, что было бы, если бы Разин в эту проклятую ночь не лежал без сознания с пробитой головой, а руководил восстанием. У него слишком велико было умение чувствовать чужую боль как свою и слишком высоко было политическое понимание всей важности момента, чтобы предполагать, что в этом случае события не развивались бы совершенно по-другому. Но, оставшись без разинского руководства и предоставленное своим склонностям, радикальное казачество как раз и получило случай во всем блеске продемонстрировать эти склонности, предав своих союзников – крестьян.

В художественной литературе о крестьянских восстаниях в России напряжение между казаками и крестьянами, отсутствие предустановленной гармонии между ними, понял и показал прежде всего Василий Шукшин в замечательном романе о Степане Разине «Я пришел дать вам волю». Одного из героев этого романа, крестьянского мудреца Матвея, убивают разинские сторонники из радикального казачества, недовольные тем, что какой-то мужик сбивает любимого атамана с правильного казацкого политического курса на неправильный, крестьянский…

Именно восстание Разина, а не Пугачева, следует считать апогеем сознательной крестьянской революционности в старой России. Фундаментальное различие между восстаниями Разина и Пугачева смог увидеть крупнейший марксистский историк М.Н. Покровский. В своем предисловии к сборнику документов о пугачевском восстании он писал:

«Последнее крестьянское восстание не выработало своей идеологии даже в том зачаточном виде, в каком она была у Разина. Разинцы почти сознательно стремились заменить складывавшееся бюрократическое самодержавие казацким кругом… В истории казацких восстаний Пугачевщина, несомненно, является со всеми признаками упадка: казачество уже не в состоянии было подняться до высоты не только Разина, но и Булавина. Но тем не менее Пугачевщина была крестьянским восстанием… Более мелкая, чем ее предшественницы – Смута, Хмельниччина и Разинщина – политически, тем интереснее Пугачевщина социально…» (Пугачевщина. Т.1. Из архива Пугачева. Манифесты, указы и переписка. М. – Лг, 1928, с.4).

Дело заключалось не только в том, что Пугачев именовал себя Петром Третьим. Вся организация пугачевского войска копировалась с правительственных образцов, руководящий орган восстания именовался Военной коллегией, а один из самых преданных и талантливых повстанческих командиров, Чика – Зарубин, именовал себя «графом Чернышевым». В повстанческих документах правительственные войско назывались теми же терминами – «бунтовщики», «изменники» и «злодеи», какими в екатерининских бумагах назывались сами пугачевцы. Осознавший во время скитаний по Руси народное горе мужицкий царь воевал против изменщицы – царицы, тогда как при Разине вечевая Русь вышла на бой против московского спрута. Разинцы «почти сознательно» – по определению Покровского – создавали принципиально другую систему власти, прямую демократию казачьего круга, которая должна была охватить всю Россию, пугачевцы копировали существующую систему власти (хотя и это не следует преувеличивать. Как писал Покровский, «пугачевский тыл управлялся выборными властями» (там же, с. 12). В случае победы разинцев была возможность, что история России пойдет по – новому, победа пугачевцев означала бы повторение цикла китайской истории, когда старую прогнившую династию сменяет новая, революционная, и все идет по прежнему кругу.

Мы не собираемся оплакивать судьбу России в этом гипотетическом случае. Как показывает китайская история, смена старой династии новой, вышедшей из крестьянского восстания, вела не к регрессу, а к прогрессу. Рухнула бы наносная паразитическая цивилизация городов, зато крестьянин вздохнул бы (пусть не навсегда!) свободно и зажил бы не в пример зажиточнее, чем прежде. Не было бы Пушкина, зато сколько талантливых поэтов вышло бы из крестьянских мальчиков! Рассыпался бы бюрократический государственный капитализм, зато появилась бы возможность развития капитализма снизу.

При всем при том не надо забывать, что приближалась Великая французская революция, и если бы революционный характер пугачевского государства продержался бы еще 15 – 20 лет, мир увидел бы примечательные события. Любителям альтернативной истории мы предлагаем идею фантастического романа, как государь император Петр Третий в 1793г. провозглашает себя Верховным атаманом Емельяном Пугачевым, пьет водку с комиссарами Конвента, созывает в Москве Всенародное Вече – и революционная Франция и революционная Россия вместе берут в железное кольцо феодальную Европу. Красивый получится роман, куда уж до него всем писаниям Фоменко и Носовского…

Если говорить серьезно, то подобное различие восстаний Разина и Пугачева объясняется буржуазной модернизацией Петра Первого. Именно Петр Первый сломал все сохранившиеся элементы автономии всех классов и сословий русского общества, добил вечевую Русь, пережитки которой существовали до начала 18 века, довел до возмутительного совершенства самодержавный спрут, заглотивший все живые силы России и принявшейся высасывать из России все соки. Именно Петр Первый был отцом русского бюрократического капитализма, существующего в России и по сию пору. Победа самодержавного спрута, слопавшего народную автономию, лишила угнетенные массы той способности к политической самоорганизации и к самостоятельной идеологии, которая была им присуща до этого.

17 век в России носит название «бунташного века». В это время бунтовали не только крестьяне и казаки, бунтовали и горожане, причем некоторые их восстания демонстрируют замечательно высокий уровень самоорганизации и классовой сознательности. Это относится прежде всего к восстаниям в двух городах, находившихся на окраинах Московского государства и бунтовавших чаще других – к Пскову и Астрахани. Восставший Псков, где еще существовала память о вечевых традициях (в Новгороде эта память была уничтожена чудовищным террором Ивана Грозного) в 1650г. обходился много месяцев без царя и воевод. В Астрахани во время восстания Степана Разина народная власть просуществовала дольше, чем где ни было – полтора года, много месяцев после подавления восстания в остальной России.

Но после подавления астраханского восстания 1705г. серьезные революционные восстания в русских городах исчезают ровно на 200 лет – до 1905г. Те мятежи, которые в городах все – таки происходят, по своей политической сознательности неимоверно далеки от городских восстаний 17 века, и иногда замечательно нелепы по своей бестолковости, поэтому, рассуждая о Чумном бунте в Москве в 1771г., нельзя решить, то ли сочувствовать мятежникам за их бедствия и забубенный героизм, то ли досадовать, что весь этот героизм был растрачен так нелепо (в 1771г. в Москве вспыхнула эпидемия чумы. Всем православным христианам было известно, что лучшее лекарство против чумы – это приложиться к иконе Божьей матери, находившейся в одной из московских церквей. На свою беду, не знал этого только один просвещенный архиерей. Зато он знал из современной медицины, что коллективные целования иконы ведут к распространению чумы, поэтому целовать икону запретил, за что и был растерзан рассерженными богомольцами. После этого несчастные жертвы чумы и суеверий были расстреляны из ружей и переколоты штыками, причем один из них, известный кулачный боец Федот Кобыла, пошел на штыки с голыми руками. От всего этого до псковских и астраханских восстаний 17 века так же далеко, как от «оранжевых революций» до Парижской Коммуны).

Болотниковцы и разинцы могли – иногда ошибочно, иногда верно – рассчитывать на поддержку стрельцов и посадских людей. Но стрельцов царь Петр перевешал на зубцах Московского Кремля, посадских людей скрутил в бараний рог, а оставшееся городское население было плохим союзником для восстававших в 18 веке казаков и крестьян. Революционный союз города и деревни будет создан заново только в другую эпоху, в 1905 и 1917 годах…

Теперь нам следует рассмотреть вопрос, какую историческую тенденцию представляло собой казачество и к каким последствиям вела бы его победа?

У Троцкого есть замечательная фраза «В Западной Европе крестьяне бежали в города, в России – в казаки». Эта фраза дает ключ к пониманию особенностей русской истории.

Города представляли собой начало нового, капиталистического способа производства, казачество было возвратом к ранней, исходной ступени феодализма, к государственному дружинному феодализму 10 века, когда князь Святослав ходил за зипунами на соседей и собирал дань с подвластного ему населения. Поэтому победа казачества, как это и произошло на Украине 17 века, означала не переход к новому способу производства, а начало нового цикла развития феодализма.

Западная Европа средневековья представляла собой замкнутую социально – географическую среду, варварская, предклассовая и раннеклассовая периферия, находилась от нее за тридевять земель. Аналог казачества можно найти в Западной Европе только в период поздней Римской Империи, когда варварская периферия располагалась под боком, по ту сторону Рейна. Этим аналогом казачества были галльские багауды, вольные вооруженные крестьянские общины, находившиеся, как и будущие казаки, то в союзнических, то во враждебных отношениях с императорской администрацией. Во время вторжения Аттилы в 451г. багауды, несмотря на попытки Аттилы привлечь их на свою сторону, поддержали императора против гуннов – подобно тому, как запорожские и донские казаки в большинстве случаев вступали в союз со своим королем или царем против татар. В позднейший, собственно средневековый период, уходившие в леса крестьянские разбойники могли вести затяжную партизанскую войну против феодалов и приобрести заслуженную славу народных заступников, но они и мечтать не могли о той огромной самостоятельной политической роли, какая выпала на долю украинских и русских казаков в 17 веке. Аналогом западноевропейских крестьянских разбойников были галичанские опришки. Они дали исполинскую фигуру Олексы Довбуша, но им абсолютно не под силу было перевернуть Галичину, как перевернули Надднипрянщину запорожские казаки.

Некий аналог казачества появляется в Западной Европе лишь тогда, когда она снова вступает в непосредственное соприкосновение с варварской периферией. Этим аналогом были пираты. Однако пираты были по преимуществу пропитаны новой буржуазной ориентацией, действовали вдалеке от стран своего происхождения и имели возможность наживаться за счет народов колоний, а потому не сыграли никакой социально – революционной роли.

В отличие от Западной Европы, Россия и Украина находились на границе двух социально – географических зон – земледельческого Леса и скотоводческой Степи. В Степи раннеклассовые и в какой-то мере даже предклассовые порядки сохранялись намного дольше, чем в земледельческом Лесу, оказавшись как бы в законсервированном виде. Крестьянин Западной Европы мог бежать от своего феодала только в ближайший город, а из города бежать уже было некуда, здесь, на своей родной земле, он должен был сражаться за свою свободу. Русскому и украинскому крестьянину было куда бежать. «История России – это история колонизирующейся страны», — писал когда-то Ключевский. Многие особенности истории России точно так же объясняются тем, что она была колонизирующейся страной, созданной на земле, отнятой у угро – финнов, как и особенности истории Пруссии объясняются ее созданием на земле, отнятой у славянских и балтийских племен.

После того, как в середине 16 века были уничтожены Казанское и Астраханское ханства, для русской колонизации открылся свободный путь на восток и юг. Ясное дело, что крестьянин, предпочитавший, освободившись от феодала, оставаться крестьянином, шел не на рискованный юг, где регулярное земледелие было невозможно из-за татарских набегов, а на восток, где приходилось иметь дело с родным ему лесом, а не с Диким Полем, и где соседями были мирные финно – угорские землепашцы, а не воинственные тюркские кочевники. Однако вслед за крестьянином на восток с его «райскими землицами» шли боярин и дворянин и снова обращали крестьянина в ненавистную ему кабалу. Оставался путь на юг, в страшное Дикое поле…

Подобно России, Китай находится на границе земледелия и скотоводства, поля и степи. Возникает вопрос: почему китайские крестьяне не бежали в степь и не создали там аналог русского и украинского казачества?

Примыкающая к Китаю Степь оставалась все время под жестким контролем кочевых племен, которые давили всякие попытки беглецов из Китая создать самостоятельные политические образования. Кулы – бежавшие в степь китайцы, оставались на подчиненных зависимых ролях в кочевом мире (слово «кулы» переводится как «рабы»). Поэтому непокорные китайские крестьяне предпочитали бежать не в Степь, а в труднодоступные горы и речные заводи внутреннего Китая, и именно там создали замечательную традицию революционного разбойничества, во многом похожую, а кое в чем отличающуюся от традиции казачества.
Пока примыкающая к Руси степь оставалась под жестким контролем кочевников, бежавшие в степь русские беглецы немногим отличались (если отличались вообще!) от китайских кулов. Еше в дотатарской Руси известны далекие предшественники казаков – бродники, жившие в степи славяне. Эти бродники в большинстве случаев поддерживали тюркских кочевников и претензии на самостоятельную политическую роль проявляли очень редко.

Ситуация резко изменилась в 15 – 16 веках. Золотая Орда рухнула под тяжестью внутренних противоречий, распавшись на несколько враждующих друг с другом ханств, 2 из которых спустя некоторое время были завоеваны русским царем. Систематический контроль кочевников над степью исчез. Образовалось огромное безвластное пространство. Татарские ханы уже потеряли над ним контроль, польские магнаты и русские бояре еще не установили его. В этом безвластном пространстве и возникло казачество.

Жизнь здесь была далеко не идиллией. Свобода казака – это жестокая и опасная свобода, которую казак должен ежеминутно оберегать своей саблей. Уйти в казаки могли только самые сильные и отчаянные. Из крестьян бежать в казаки могли лишь наиболее храбрые и предприимчивые, те, кто хотел освободиться не только от зависимости от помещика, но и от крестьянского образа жизни вообще. Больше, чем крестьяне, склонны были уходить в казаки более подвижные и инициативные, умеющие воевать группы сословного общества: «гулящие люди» – московский пролетариат и люмпен – пролетариат и всякого рода служивый народ: от стрельцов до отдельных польских магнатов (Байда Вишневецкий). Современный украинский историк Сергей Лепьявко заметил, что как раз перед массовым появлением казаков как-то внезапно прекращаются свидетельства о таком сословии Великого княжества Литовского, как «бояре». Литовские (т.е. литовско – белорусско – украинские) «бояре» не имели с киевскими или московскими боярами ничего общего, кроме названия (хотя и не исключено, что являлись деградировавшими потомками киевских бояр). Это были свободные труженики – собственники, обязанные государству военной службой, нечто вроде московских однодворцев. Поскольку невероятно, чтобы один класс исчез в никуда, а одновременно с этим другой, сильно похожий на него, класс, возник из ничего, Лепьявко делает логическое предположение, что именно «бояре» Великого княжества Литовского составили костяк формирующегося украинского казачества.

Как уже было сказано, казачество представляло собой раннефеодальный тип свободного воина, жившего прежде всего за счет войны и военной добычи, тип древнего дружинника, из которого затем возникнет средневековый феодал. Когда казаки выходили во время военных действий за пределы своих казацких территорий и вступали в длительное соприкосновение с крестьянским населением основного массива своих стран, взаимоотношения казаков и крестьян выражались тем, что в Московской Руси называлось «приставствами», а в Речи Посполитой – «стациями». Крестьяне должны были кормить и поить своих прошеных или непрошеных защитников и обеспечивать прочие их потребности. Подобные «стации», приводившие получателей крестьянского труда в каждодневное соприкосновение с крестьянами, были для крестьян еще более тягостны, чем оброк прежним помещикам. Как пишет о событиях Смутного времени современный российский историк А. С. Станиславский:

«Перед угрозой казачьих грабежей крестьяне нередко действовали совместно с правительственными войсками, оказывая казакам вооруженное сопротивление… Архаичные казачьи приставства были еще менее привлекательны для крестьян, чем эксплуатация их помещиками и вотчинниками» (А. С. Станиславский. Гражданская война в России 17 века. Казачество на переломе истории. М., 1990, с.247).

Казачество представляло собой не новый способ производства, а возвращение к начальной, архаичной стадии феодального способа производства — – эксплуатации посредством дани непосредственных производителей – крестьян государственным аппаратом, совпадавшим с военной дружиной. Именно такой способ феодальной эксплуатации господствовал в ранней Киевской Руси, при классическом государственном феодализме, и лишь в 12 веке произошла приватизация эксплуатации, князь и дружинники поделили страну, которую раньше они эксплуатировали совместно, на вотчины. От централизованной государственной эксплуатации произошел переход к децентрализованной частной эксплуатации. Подобный цикл движения от государственной эксплуатации к частной и обратно характеризует, как было замечено великим предшественником исторического материализма, арабским историком 14 века Ибн-Хальдуном, историю феодализма на Востоке.

Присущ оказался подобный цикл и истории России и Украины, хотя и в скомканном и смягченном виде.

Подчинив в 1478г. Новгород, Иван Третий конфисковал вотчины непокорных новгородских бояр и превратил их в поместья, розданные московским феодалам в качестве условных владений – поместий. Эта операция затронула не много, не мало, а половину земли тогдашней России. Борьбу с вотчинниками продолжил его внук, Иван Грозный, ослабивший позиции вотчинного землевладения в пользу поместного и в старых московских землях. Если вотчины были полноправной наследственной собственностью феодала, то поместья – условным держанием, владение которым обусловливалось военной службой.

Однако и при Иване Грозном уровень централизации феодальной эксплуатации не достиг и не мог достигнуть уровня блаженной памяти князя Святослава, при котором весь прибавочный продукт поступал в казну и делился между феодалами по их месту в государственной иерархии. Уже в 17 веке намечается тенденция к превращению поместий в полноправную частную собственность владевших ими феодалов, а в 18 веке эта тенденция празднует полную победу.

Если частичное огосударствление феодальной эксплуатации в России при Иване Третьим и Иване Грозном явилось результатом преобразований сверху, то на Украине в середине 17 века оно произошло – как и в случаях победоносных крестьянских войн в Китае – в результате крестьянской революции снизу. После изгнания магнатов и шляхты с Украины большая часть земли (исключая принадлежавшую православной церкви и немногочисленным примкнувшим к восстанию украинским шляхтичам) стала собственностью казачьего войска, т.е. государственной собственностью. Если в большинстве стран армия принадлежит государству, то Гетманская держава 17 века была уникальной страной, где государство официально принадлежало армии. Вся территория гетманской Украины делилась на полки, т.е. районы, каждый из которых выставлял полк в казачью армию. Командир полка, полковник, являлся одновременно руководителем гражданской администрации на территории, с которой комплектовался его полк. За свою службу полковники, сотники и прочая казацкая старшина получали земли, «маетности», на правах условного держания, т.к. земля продолжала считаться государственной собственностью. Естественным образом у казачьей верхушки возникало стремление превратить свои условные «маетности» в полноценную частную собственность. Эти мощные социальные претензии украинской старшины были в полной мере удовлетворены русским царизмом, задушившим ее робкие политические автономистские поползновения. Согнув в бараний рог непокорное крестьянство, превратив условные владения украинских верхов в их полную собственность и предоставив украинской старшине все права русского дворянства, царизм дал украинским верхам такие материальные выгоды, что они с готовностью отказались от претензий на независимость или автономию.

В итоге все вернулось к исходной точке. Пройдя через государственный феодализм, Украина вернулась к крупнофеодальному землевладению.

Приблизительно таким же был бы и результат восстания Пугачева (если бы его не спасла от феодального перерождения французская революция). Каков был бы результат победы разинцев, можно только гадать. В случае поддержки восстания посадским населением всей России, если бы московские стрельцы восстали не в 1682г., а на 12 лет раньше, существовала бы некоторая вероятность перерастания этого восстания в раннебуржуазную революцию, в противном случае и здесь было бы неизбежно повторение феодального цикла.

Остается подвести итоги всем рассуждениям о казачестве.
В современную эпоху упадочного капитализма, не способного ни порождать великие дела и великие страсти, ни даже понимать их, когда их проявляют другие, господствует тенденция дегероизации всего и вся, объяснения великих событий ничтожными мотивами. Современный капитализм способен только на убожество, поэтому он приписывает убожество всему, что не вмещается в его понимание. Затронула тенденция к дегероизации и историю казачества, разумеется, не того казачества, которое верой и правдой служило царям – батюшкам и разгоняло нагайками забастовщиков, а того казачества, которое восставало против царей за правду и волю. Для современных убогих буржуазных писак нет сомнения, что Разин и Пугачев, Довбуш и Кармалюк были обыкновенными разбойниками, а запорожское казачество представляло собой мафиозную банду, к тому же скрепленную изнутри гомосексуализмом. Подобный подход никчемен точно так же, как старая романтическая идеализация казачества, превращавшая всех казаков в рыцарей без страха и упрека, бескорыстно защищавших (смотря по идеологии идеализатора) то ли веру православную, то ли интересы трудового крестьянства.

Мы старались избегать подобной идеализации казачества и рассматривать его как объективное социальное явление, нуждающееся не в восторгах и в порицании, а в понимании. Неясным остается пока что вопрос: откуда взялась казацкая легенда, отрицать существование которой в сознании народных масс старой Украины и старой России не будет никто, знакомый с делом.

Казаки не раз предавали крестьян в самые решающие моменты, под Зборовом и под Симбирском. Казаки обирали крестьян стациями и приставствами до такой степени, что когда по окончании Смутного времени стала возрождаться помещичья эксплуатация, лейтмотивом крестьянских жалоб звучало, что дворяне грабят нас еще больше, чем в период Смуты грабили казаки. Почему, при всем при том, казак и в России, и на Украине был любимым героем народных песен, почему, когда отгремели боевые годы и на 130 лет стабилизировалась помещичья эксплуатация, крестьяне о жестокой казацкой свободе вспоминали как о потерянном рае?

Казацко – крестьянский союз, реализовавшийся в совместных восстаниях в России и на Украине, был трудным, неустойчивым и проблемным союзом (точно так же трудным, неустойчивым и проблемным будет союз рабочего класса и радикальной антибуржуазной интеллигенции в 19 – 20 веках). Слишком разнились образ жизни, интересы и психология казаков и крестьян, чтобы упрощенно считать союз между ними простым и естественным делом. Но этот неустойчивый и напряженный союз был все союзом. Казаки при случае много чего брали у крестьян. Но они и много давали им. Они давали крестьянам отсутствовавшую у них широту политического кругозора, давали навыки коллективной самоорганизации в широких пределах, наконец, давали вооруженную силу, давали вооруженное и умеющее воевать ядро для восстаний мирных и безоружных хлебопашцев и гричкосиев. Жестокая казацкая свобода была скудной, необеспеченной и рискованной свободой, но это была свобода. Уход в казаки был для нормального крестьянина последней крайностью, но возможность в последней крайности стать казаком являлась для крестьянина источником силы. Ушедших в казаки считали пропащими головами, кому и своя, и чужая жизнь – копейка, — и в то же время восхищались ими и завидовали им.

Вообще говоря, настоящую революцию не могут сами по себе совершить ни простые люди, обыкновенные эксплуатируемые трудящиеся, ни ненормальные отщепенцы и маргиналы, выбивающиеся из рамок существующего эксплуататорского общества. Без отщепенцев эксплуатируемые трудящиеся способны только на стихийные, бесперспективные и ни к чему не ведущие вспышки, а отщепенцы и маргиналы без союза с обыкновенными рядовыми трудящимися способны только на героическую гибель в единоборстве со злом старого мира. Революция становится возможной лишь тогда, когда стихийный повседневный протест рядовых тружеников и непримиримый бунт отщепенцев и изгоев от царящей неправды сливаются в единый поток. Именно соединение борьбы рядовых рабочих с протестом радикальной антибуржуазной интеллигенции дало революционное социалистическое движение 19 – 20 веков, без любого из этих компонентов оно бы не возникло, оставаясь либо борьбой за свою корысть одного из классов буржуазного общества (что это было бы – достаточно посмотреть на американские профсоюзы, сросшиеся с мафией!) либо эстетским протестом интеллигентных одиночек. Точно так же размах и величие крестьяно – казацких восстаний в России и на Украине были бы невозможны без союза отщепенцев тогдашнего сословного общества – радикальных казаков с основным эксплуатируемым классом этого общества – с крестьянством.

Чем дальше уходила в прошлое эпоха великих крестьянско– казацких восстаний, чем сильнее давило крестьянскую шею помещичье ярмо, тем больше забывались негативные черты в отношениях реальных казаков с крестьянством, тем больше романтический ореол окутывал народную память о казачестве, тем отчаяннее пелись запрещенные правительством песни о Степане Разине и Гандже Андибере. Второстепенное забывалось, помнилось главное – как крестьяне в союзе с казаками пытались тряхнуть Москву и скинуть со свое шеи панское и барское ярмо. Эта память вдохновляла последующие поколения народных бунтарей, и она же вдохновляла революционную разночинную интеллигенцию. Казацкая воля, казацкое достоинство, оберегаемые казацкой саблей, были для угнетенных масс России и Украины образцом и идеалом.

Известный контрреволюционер и консерватор, поэт Пушкин имел все же достаточно исторического и поэтического чутья, чтобы признать Разина «самым поэтическим лицом русской истории». В Разине с наибольшей полнотой выразилась традиция борьбы угнетенных классов старой России за свое освобождение от всех видов эксплуатации и гнета, Разин и его товарищи «почти сознательно» стремились заменить бюрократические порядки прямой демократией казачьего круга. Когда в России начнется новая великая революция, нет сомнения, что появятся новые революционные отряды имени Разина – как и отряды имени другого великого казацкого революционера – Филиппа Кузьмича Миронова, как и отряды имени Чапаева и Махно…

Марлен Инсаров

2005г.

Метки: докапиталистические общества, казачество, Россия