Если мы обратим свой взор на последние 20 лет, то вывод об эпохальном изменении мира за столь короткий промежуток времени, с точки зрения “снизу”, отнюдь не банален. В конце 60-х – начале 70-х гг. борьба рабочих и социальные бунты ввергли капитализм во всех его вариантах – развивающихся режимов, “замкнутых торговых государств” Востока и зрелых метрополий – в системный кризис. Разнообразные и противоречивые по формам своего проявления, они привели к одному и тому же результату: бегству от фордистски-сверхрационального труда (1) и к борьбе против него. Этот великий отказ можно было измерить экономически в виде падения производительности труда, взрывного роста зарплаты, неконтролируемой революции доходов снизу. “Расходы на рабочую силу” выросли во всем мире. Носителями бунта были, в основном, люди, для которых, в отличие от пролетарских поколений эры послевоенного восстановления, мало что значили обещания социальных гарантий, дававшиеся ориентированными на полную занятость “национальными экономическими системами”. Это были молодые техники-рабочие и северно-южные мигранты в Италии, низовые активисты профсоюзов промышленности Японии и Южной Кореи, иностранные рабочие в ФРГ и во Франции, черные конвейерные рабочие Детройта, а также участники восстаний сельскохозяйственных рабочих и крестьянских бунтов Юго-Восточной Азии, пролетарии Чили, молодые рабочие на Востоке Центральной Европы. Все они породили “кризис”: кризис роста издержек, связанных со стоимостью рабочей силы, а также кризис веры в интегрирующую силу управляемых социальным государством структур модернизации и планирования. И не только среди слоев фордистски-централизованного рабочего класса, которые демонстрировали теперь свою непокорность. Нормы прибыли падали, процентные ставки все больше отставали от роста инфляции. То, о чем говорилось тогда в анализах операистских теоретиков, сегодня можно прочитать в различных эмпирических исследованиях экономистов; определенное место эта тема занимает и в публикациях так называемых теоретиков регулирования.
Однако благодаря этому вызову сложилась новая реальность: капитализм впервые в своей истории действительно начал охватывать весь Земной шар, пусть даже сфера “реального социализма” оставалась для него пока что закрытой. Эпохальная экспансия торговых потоков способствовала развитию товарных капиталов и “потребительского” типа поведения в самых отдаленных уголках планеты. За этим последовал взлет транснациональных фирм, которые или непосредственно экспортировали капиталы, или участвовали в создании “совместных предприятий” вне зон своего происхождения, и теперь уже развивающиеся страны также подключались к общей модели накопления. Одновременно началась аграрно-капиталистическая трансформация постколониальных территорий. Но прежде всего, приобрела международное значение финансовая сфера; она открыла новые денежные рынки вне тогдашних монетарных контрольных систем и взвинтила процентные ставки, “освободившись” от падающих уровней прибыли.
Началось контрнаступление капитала. Вначале оно совпало с некоторыми направлениями американской стратегии борьбы с повстанческими “национально-освободительными” движениями. А когда правительство США под давлением политико-экономических последствий “собственных” внутренних бунтов в 1971 г. отказалось от золотого паритета доллара и два года спустя во время нефтяного кризиса подало сигнал к установлению международной практики “гибких” валютных курсов, стало в общих чертах ясно, что планируется не только усмирение потенциально интернационализирующихся рабочих движений и социальных бунтов методами диктата высоких процентов и бюджетной стабилизации, но и изменение лежащих в их основе структур накопления капитала и социальной интеграции. Речь шла в целом о том, чтобы положить конец особой исторической эре, на протяжении которой реальные инвестиции в течении 30 лет – фактически или, по меньшей мере, на словах – находились в равновесии с “экономикой полной занятости” (определение Дж. М. Кейнса).
Вначале было нелегко различить за террористической политикой поддерживаемых США военных диктатур механизм долгосрочных социальных преобразований, запущенный вторым эшелоном технократов “монетаристской контрреволюции” (Милтон Фридман). Тем не менее, именно в Чили был начат эксперимент, которому предстояло приобрести всемирное значение. В то время как мы смотрели на не имеющего совершенно никаких экономических концепций деспота – Пиночета, около сотни выпускников Чикагской школы экономики, с помощью налоговых и валютно-политических мер разрушали до основания модель развития блока “Народного Единства”, основанную на смешанной экономике. Бюджетные сокращения, кредитные ограничения и конвертируемость валюты стали исходным пунктом программы, которая “разгосударствила” хозяйственные структуры, либерализовала цены внутри страны, открыла рынки капиталов и внешнюю торговлю и, напротив, установила жесткий контроль над рентабельностью рынков рабочей силы и над заработной платой, запретив профсоюзы, ликвидировав практику коллективных соглашений и оставив рабочих без всякой социальной защиты. Среднесрочными результатами этой первой “шоковой терапии” новой эры стали массовая безработица, негарантированные (прекаризированные) (2) трудовые отношения по цене ниже прожиточного минимума, упадок образования, здравоохранения и социального обеспечения. Это была принудительно взимаемая дань радикально-либеральной утопии “саморегулирующихся рынков”, которая с помощью своих “политически нейтральных правовых норм” вводила “подлинную свободу личности” – для неимущих это была свобода умереть с голоду. Это казалось тогда возможным только в условиях военной диктатуры… Действующий деспотическими методами режим одновременно “деполитизировался” и передал все функции социально-экономического регулирования технократическим администраторам; а те, действуя вполне целенаправленно, на словах отрицали капиталистическое планирование. Эти администраторы отказались от прежних концепций индустриализации, основанных на идеи замены импорта, и сделали ставку на экономические модели, ориентированные преимущественно на экспорт.
На первый взгляд, на противоположном полюсе находилась Южная Корея, где государство с помощью открытого использования инструментов регулирования рынка осуществляло аналогичное подчинение национальной экономики мировому рынку при относительно меньших издержках. Первые фазы экономического развития эта дружественная США военная диктатура прошла, в значительной мере, с помощью долларовых субсидий. Когда в середине 70-х гг. по примеру японской модели интенсификации производства начался самостоятельный рост, он принял характер “кровавого тейлоризма” (3)), без каких-либо уступок рабочему классу в сфере доходов. В порядке компенсации развернулась массовая кампания за “предприятия-общины” (4), распространялась конфуцианская идеология почитания старших. Пролетариат ответил массовыми бунтами, которые в 1980 г. были потоплены в крови; в результате промышленные профсоюзы были разгромлены, а пролетариат в течение 6 лет сдерживался с помощью копии японской модели фабричного профсоюза (5).
Насильственные структурные переломы в Чили и в Южной Корее во многом стали узловым пунктом новой глобальной стратегии консолидации капиталистической эксплуатации, хотя южнокорейский вариант оставался ограниченным рамками Юго-Восточной Азии. Однако присущие этим диктатурам элементы “внеэкономического террора” постепенно смягчались, по мере того как инструменты монетаристского удушения, примененные советниками владельцев транснациональных денежных мешков в “критических” пороговых странах (6), распространялись на всю мировую капиталистическую систему, а открытые классовые конфликты постепенно шли на убыль. Военно-полицейские операции по-прежнему применялись в исключительных случаях против активных низовых профсоюзных и социальных движений, как показывают примеры Турции, Южной Африки, Бразилии или Италии. Однако на первый план, несомненно, вышли инструменты “молчаливого экономического принуждения” и скрывающееся за “рыночным саморегулированием” запланированное внедрение радикальных структур накопления капитала (7).
Как только угрожавшие системе социальные бунты были взяты под контроль и продолжались теперь уже лишь подспудно, неолиберальные экономисты превратились в передовых борцов за парламентско-демократические гарантии индивидуальных свобод. За этим фасадом “рыночный субъект”, освобожденный теперь от всяких оков, восторжествовал по всему миру, как в метрополиях (вначале в Англии и США, затем в Италии, Испании, Франции и Германии), так и в странах периферии (начало положила Мексика в 1982 г.) и, во все большей степени, в Восточной Европе. Предпосылкой к этому послужило то, что финансовые рынки, как универсальные точки концентрации денежного капитала и самая мобильная форма капитала, становились все более независимыми по отношению к реальному капиталу (т.е. к капиталу, связанному с реальным производством) и начали оказывать давление на снизившиеся нормы прибыли во всех точках Земного шара.
Началась невиданная до тех пор “инновация” (8) финансовых рынков. В результате этого по всему миру возобладала дефляционная (9) тенденция к выравниванию процентных ставок (10) на высоком уровне. Господствуя над попавшими в свободный доступ валютами и над валютными рынками, этот процентный диктат лишил национальные центральные банки их “процентного суверенитета”, сделал сокращение бюджетных расходов общей нормой и в значительной мере оставил рынки капиталов и рабочей силы без кейнсианского опосредования (т.е., без государственного вмешательства, нацеленного на достижение полной занятости посредством активной социальной политики, – прим. перевод.). Социальное государство пало жертвой этой политики экономии денег, причем независимо от того, шла ли речь о задолжавших международным монетарным институтам развивающихся странах, о пороговых странах или даже об экономических системах метрополий. Чем больше они теряли почву и превращались в конкурирующие друг с другом за “выгоды размещения капиталовложений” части “тотального рынка”, тем более непосредственно доход труда и капитала превращался в зависимую переменную величину международного режима высоких процентов… Реальные инвестиции производились теперь лишь в том случае, если ожидавшийся уровень прибыли хотя бы примерно приближался к недосягаемо высокому уровню процентной ставки. Это все чаще происходило только тогда, когда повышение производительности труда сопровождалось увеличением темпа работы, удлинением протяженности рабочего времени и сокращением зарплаты и когда с помощью сокращения расходов национального бюджета доходы масс дополнительно перераспределялись в пользу возросшего среднего уровня прибыли (имеется в виду снижение налогов на бизнес при уменьшении государственных расходов на социальные нужды, – прим. перевод.).
Если на уровне национально-государственной или наднациональной политики иногда и возникали тормозящие эффекты (последний раз в связи с Маастрихтским референдумом о Европейском Союзе в августе-сентябре 1992 г.), то неконтролируемые валютные спекуляции удерживали их в жестких рамках и принуждали соответствующие правительства к драконовскому урезанию бюджета за счет трансфертов (11). Такое массированное вмешательство становится все легче, поскольку ведущие школы мысли и институты экономической теории как творцы общественного мнения, а также интернациональные и наднациональные центры регулирования (МВФ, Всемирный банк, Организация экономического сотрудничества и развития, Европейский Союз) испытывают все возрастающую зависимость от владельцев финансового капитала, крупных банков и контролируемых ими финансовых рынков. В результате продолжающегося монетарного давления на целые национальные хозяйственные комплексы со стороны глобальных владельцев финансового капитала сейчас наступило положение, при котором, как писал Кейнс в саркастической полемике с либеральными дефляционистами 20-х гг., уже не спекулянты, пытающиеся скорее извлечь максимальные прибыли, плывут мыльными пузырями в вечном потоке продуктивных инвестиций, а “жажда предпринимательства становится мыльным пузырем в пучине спекуляции”. Выступая за преодолевающий депрессию “социальный пакт” в виде взаимосвязи между производительностью труда и доходами (т.е. за рост увеличение доходов работников при росте производительности труда, – прим. перевод.), школа Кейнса не случайно отвергала вариант капиталистической экономики, при котором решения об инвестициях в производство и о социальном бюджете принимаются в порядке “побочного продукта работы казино”.
С взрывом “замкнутых торговых государств” Восточной Европы и Азии победная поступь “капитализма казино” пока что завершилась, со всей резкостью проявив присущие этой форме капитализма разрушительные тенденции. Это завоевание далось ей легко. Ведь “реальный социализм” был только архаической капиталистической структурой с государственной собственностью на средства производства, которая, как и кейнсианский фордизм, лишала рабочий класс самоопределения в вопросе способа производства, однако, из-за своих неэффективных, по сравнению с рынком, плановых структур и стесненных форм труда не смогла ни достичь западного уровня роста, ни дать адекватный ответ на глобальный цикл дерегулирования (12) последних 20 лет. Этот отсталый и грубо сколоченный вариант капитализма погиб в конце 80-х гг., причем, в случае с Венгрией, Югославией и Польшей, не следует недооценивать и внешнее влияние, связанное с задолженностью этих стран МВФ. Наверняка не случайно “взлет” чилийской модели 1973-1990 гг. повторился на польской почве с поразительным структурным сходством. На сей раз модель чикагского неолиберализма использовали интеллигенты из пришедшего к власти католического рабочего движения. Не понимая того факта, что план и рынок, “реальный социализм” и реальный капитализм являются лишь по-разному контролируемыми властными инструментами для превращения рабочих в переменный капитал (13), они захотели за одну ночь выбросить вон все, что хотя бы отдаленно напоминало о социальном государстве. Как и в Чили, сокращения бюджетных расходов, ограничение кредита, конвертируемость валюты и либерализация цен определяли стартовые условия, которые одним ударом должны были сделать вмешательство необратимым. Соответственно резко подскочили процентные ставки, цены на потребительские товары взорвались, заработки были сбиты намного ниже уровня инфляции. Результатом стало драматическое падение уровня жизни огромной части населения, резкая общественная поляризация с массовой безработицей, быстро попадающими в состояние прекаризации самостоятельными трудящимися и обнищавшими крестьянами, с одной стороны, и отвратительным новым классом спекулирующих капиталистов, с другой.
Это крайне “несозидательное разрушение” отнюдь не удержало “постсоциалистические” элиты других восточно-европейских стран от заимствования его основных принципов. Под руководством команд неолиберальных советников из США и ФРГ эти страны одна за другой подчинялись диктату политики высоких процентных ставок, ограничения кредита, девальвации валюты, либерализации цен, дерегулирования внешней торговли и приватизации предприятий. Возникновение массовой индустриальной резервной армии и нищенства приветствуется как гарантия скорого экономического подъема за счет снижения стоимости рабочей силы. И эти тенденции зачастую задаются в финансово-политическом отношении на десятилетия вперед. Восхваляемые как центры нового этнического национализма, новообразованные центральные банки, например, не только отдаются на милость международного финансового капитала, но и закладывают значительную часть государственной собственности для поддержания новых валют.
(К примеру, Центробанк Эстонии, по соглашению о “currency board” с бреттон-вудскими институтами, может запускать в обращении лишь такое количество международных платежных средств, сколько он имеет золота или иностранной валюты. Одновременно эстонская крона привязана к немецкой марке в соотношении 8:1 и тем самым Эстония имеет обязательства по сохранению стабильной стоимости денег по отношению сразу к двум гегемонам. Остается отметить, что эстонский лесной фонд заложен в виде гарантии западногерманских кредитов, полученных для поддержания кроны).
Восточно-европейский путь к рынку (реальному капитализму), несмотря на начавшуюся с 1993 г. смену политико-экономического курса, как кажется, неумолимо ведет к депрессии, к трансформации в деиндустриализированное общество “одной трети” (14) с растущим уровнем эмиграции и сравнительно выгодным для капитала уровнем производственных издержек Он служит также убедительным выражением того, насколько велики социальные издержки и уничтожение ресурсов, которыми сопровождается трансформация, осуществляемая международными владельцами финансов с целью обеспечить более радикальное извлечение прибыли.
Остановимся на некоторое время и зададимся вопросом: каковы же были характерные черты капиталистического регулирования, которые, очевидно, были безвозвратно разрушены высвободившимися финансовыми рынками вслед за сдерживанием социальных бунтов 60-х – 70-х гг.? Со времени происшедшего в тени массовой безработицы и депрессии взлета кейнсианской теории в Англии, Скандинавии и США в начале 30-х гг. было установлено, что рост производства и производительности труда представляется возможным и целесообразным лишь в том случае, если соответственно возрастает и эффективный спрос в виде частных и общественных расходов на потребление. Так называемый закон Сэя, в соответствии с которым любое производство может быть раскрыто как фактор дохода и, следовательно, как соответствующий по объему спрос, был – вслед за Марксом – опровергнут, поскольку этот закон не учитывал, что спрос и предложение не всегда совпадают во времени и в пространстве. Вследствие этого, механизмы цен на рынках финансов, благ, земли и рабочей силы не в состоянии автоматически устанавливать равновесие между спросом и предложением. Чтобы справиться с этим, кейнсианцы считали необходимыми не только повсеместно известную мобилизацию спроса или занятости с помощью дефицита государственного бюджета и обложения высокими налогами новообразованного дохода с последующей политикой активных государственных инвестиций в экономику. Было настоятельно необходимо в длительной перспективе выровнять хаотическое и усугубляющее кризис “стремление к ликвидности”(15) у владельцев финансов с помощью дополнительного государственного инвестиционного бюджета (такова была основная идея Кейнса незадолго до окончания второй мировой войны, как показывают его бумаги о послевоенном экономическом планировании 1943-1944 гг.), установить вопреки их воле нормы уровня накопления и обеспечить преодолевающую кризисный цикл полную занятость с помощью частичной национализации инвестиций, прежде всего в сфере транспорта и связи.
На этой основе можно было затем предложить рабочему классу социальный пакт: повышение производительности и согласие на проведение фордистской рационализации в обмен на гарантии общественного воспроизводства (16) и постоянный рост заработной платы. Однако эта попытка не отвечала интересам ни банкиров, ни крупных предпринимателей, поскольку она не только узаконивала классовую борьбу как рычаг “справедливого” перераспределения доходов, но в тенденции лишала их промышленной резервной армии и такого решающего инструмента навязывания дисциплины, как безработица. Принцип “в поте лица будешь ты добывать хлеб свой” был для них важнее, чем стабильные, гарантированные “синтетическим бумом” виды на прибыль… Такая далеко идущая “решительная реформа” капитализма стала поэтому возможна только в условиях депрессии и послевоенных лет: мировая экономика в действительности развалилась, и после 1945 г., несмотря на начавшуюся вскоре “холодную войну”, капиталу не удалось помешать этому социальному пакту, не в последнюю очередь понимаемому как антифашистский. Тем не менее, в вино 30-летнего послевоенного процветания с самого начала было подмешано немало воды. Национализация инвестиций была разбавлена “глобальным управлением” и не смогла помешать прекаризации “другого рабочего движения”, в особенности иностранных рабочих и женщин. Но прежде всего, кейнсианская система регулирования осуществлялась только на уровне национальных государств. В международном контексте удалось лишь добиться координации в виде инструментов Бреттон-Вудса в 1944-1945 гг. (17); они фиксировали обменные курсы как шлюзы для различных путей и стадий развития и обеспечивали продолжение начатой со времени мирового экономического кризиса импортозаменяющей индустриализации (18).
Так в целом был обеспечен 30-летний период процветания, служащий исключением в 150-летней истории индустриального капитализма, и впервые в истории возникло мировое хозяйство. Однако кейнсианство тем самым создало и главные инструменты для преодоления навязанной им же самим “решительной реформы”: капиталу удалось вывести из равновесия социальное государство в метрополиях и развивающиеся режимы на периферии после потрясений, связанных с социальными бунтами. Опираясь на усилившуюся мощь международных структур, он сумел подчинить себе институты Бреттон-Вудса (МВФ, Всемирный банк и Генеральное соглашение по тарифам и торговле) и навязать свой диктат структурам регулирования национальных государств. Именно потому, что 25 лет назад мы, исходя из своих собственных причин (т.е. в ходе социальных бунтов конца 60-х гг., – прим. перевод.), приняли участие в дестабилизации (снизу) этой системы регулирования, нам следует, хотя бы ради аналитической точности, воздать должное ее протагонистам и структурам, бросив взгляд назад на результаты их деятельности. С ностальгией, надеждами на восстановление или даже запоздалым раскаянием это не имеет ничего общего…
Чем же характеризуются нынешние социально-экономические процессы по сравнению с предшествующей эрой? Во-первых, остается заключить, что кризисный цикл прошлых лет во многих отношениях был возвратом к “нормальному капитализму”. Существование циклически воспроизводящейся… промышленной резервной армии было и остается решающим условием капиталистического производства как процесса накопления капитала. То, что Маркс называл основным законом накопления капитала, кейнсианцы также считали главной константой системы: капитал чувствует себя наиболее комфортно тогда, когда имеет неограниченную возможность использовать нищету, голод и негарантированные условия существования как безмолвные стимулы для превращения труда в переменный капитал… Как показывает социально-экономическая история индустриального капитализма, после подавления угрожавших системе рабочих бунтов длительные фазы низкой занятости бывали скорее правилом, чем исключением. “Пониженная деловая активность” становится нормой, и стратеги политики процентных ставок после фазы рецессии прагматически ведут экономическую политику между двумя полюсами – подъема / полной занятости и полного краха. С глобальной точки зрения, эти действия включают в себя возможность территориально распределить обе крайности со всеми их промежуточными стадиями, так что в нынешней ситуации субцентры нового подъема (Юго-Восточная Азия) (19), сферы рецессии (стагнации) (Западная Европа) и депрессии (Африка, часть Латинской Америки), а также регионы кризиса трансформации (Восточная Европа) складываются во всемирную картину субнормального роста (20). Решающую роль играет то, классовая поляризация углубляется повсюду, независимо от упомянутых региональных особенностей, и что в каждой точке цикла пролетарские интересы воспроизводства подавляются “относительным перенаселением” или “промышленной резервной армией”, хотя и различными (в зависимости от региона) по своим количественным масштабам.
Владельцы финансовых состояний наложили на весь хозяйственный период печать сдержанности в осуществлении инвестиций. Они принудили собственников капитала, наемных работников, управленцев и получателей трансфертных услуг социального государства совершить кульбит и поставили на повестку дня выработку совершенно нового и в известном смысле открытого поведения в отношениях производства и воспроизводства. Таким образом, наиболее бесстыдная, мобильная, абстрактная и потому наименее уловимая форма капитала открыла процесс далеко идущей социально-экономической трансформации, который затем захватил и сферу “реального социализма”. Исходя из финансовых центров, были усилены властно-политические инструменты якобы саморегулирующихся рынков. Они вновь превратили сферы образования реального капитала, рынки рабочей силы, рынки земли и системы социально-политического трансферта для регулирования относительного перенаселения в те “дьявольские мельницы” (по выражению Карла Поланьи), которые, по крайней мере, частично были укрощены кейнсианством. Начинается период “проб и ошибок”, в ходе которого в конкурентной борьбе, сопровождающейся юридическими конфликтами вокруг патентного права, утверждаются “иные правила игры”, призванные надолго обеспечить рентабельность (21).
Будущие институты и структуры социальной интеграции также не могут быть предсказаны заранее. Вопреки всем, даже заново сформулированным теориям автоматического краха капитализма, исход игры является принципиально открытым. В настоящее время всемирное восстановление уровня норм прибыли на фоне стабилизировавшейся резервной армии и растущей бесправности трудовых отношений выглядит весьма правдоподобной. Менее правдоподобно, но в принципе также вероятно и обратное. Если пролетариат оправится от навязанного ему – в наказание за его бунт – процесса трансформации своей прежней структуры и переформируется заново, он вполне сможет снова вмешаться в кризисный цикл. Он наткнулся на этот цикл 25 лет назад, и с тех пор тот только углубился. Если такое вмешательство окажется удачным, то в качестве альтернативы новому типу накопления капитала пролетариат может начать процесс преодоления существующей системы.
Однако подобная альтернатива может обрести форму, только если будет понят обозначившийся переход к новому типу накопления со всеми его особенностями. О некоторых из них – условиях формирования нового мирового пролетариата, структурном изменении процесса производства и т.д. – речь пойдет в следующих разделах. Здесь я хотел бы только назвать некоторые аспекты, которые не смогу более подробно обсудить в рамках настоящей работы. Тем не менее, они заслуживают точного изучения. Я имею в виду прежде всего полемику с неолиберальной теорией “саморегулирующихся рынков”, эффективно маскирующей властные структуры наступательной структурной перестройки капитализма.
Независимо от того, какие “либерализированные” сферы рынка мы рассматриваем – денег, доходов от капиталов, земельной ренты или заработной платы – во всех случаях речь идет об утопиях, поскольку состояние равновесия как предпосылка для саморегулирующегося функционирования предложения и спроса является фикцией и всегда может быть установлено только на определенное время с помощью вмешательства извне. Рынки нестабильны в принципе. Они всегда регулируются, планируются и определяются отношениями господства, даже тогда, когда все выглядит так, “будто” они саморегулируются. Для функционирования капиталистической экономики в принципе ее внутренняя структура имеет, к тому же, лишь второстепенное значение. Ведь ориентированное на получение прибыли накопление капитала является открытой системой, которая может оперировать с различными формами рынка благ, кредитов, земли и труда – центральным государственным планированием, монополией, олигополией (22), “либеральными” рынками “свободной конкуренции” с максимальным количеством носителей спроса и предложения, всеми переходными формами между свободным и несвободным трудом. С помощью термина “дерегулирование” неоклассическая школа и неолибералы систематически маскируют тот факт, что и при применении крайне “плюралистических” форм рынка речь для капитала идет только о том, чтобы оптимизировать свойственный ему процесс извлечения прибыли из рабочей силы с помощью целенаправленного властно-политического вмешательства.
Возьмем, к примеру, нынешнюю “либерализацию” рынков труда. Она потому кажется столь адекватной новому циклу капитала, что позволяет ему присвоить выросшую из социальных бунтов 60-х – 70-х гг. “новую субъективность” трудящихся с их потребностями в суверенном распоряжении временем и самоопределении. При этом тенденции к “бегству от труда” были крайне эффективно уловлены и обращены в свою противоположность: в результате того, что прежние “монополии”, установленные трудовым и тарифным правом, были сломаны и продавцы рабочей силы отброшены к индивидуальным контрактам, они утратили свою прежнюю относительную “рыночную мощь”, молчаливо гарантировавшуюся профсоюзными нормами и нормами трудовой политики (23). “Либерализация” рынков труда, таким образом, способствует крайнему перераспределению власти в пользу логики капиталистического извлечения прибыли, в результате чего жизненные интересы получающих зарплату, работающих по контракту, пенсионеров, квартиросъемщиков, арендаторов, безработных и получателей социальной помощи определяются заново к их крайней невыгоде – используя их “новую субъективность” В результате первоочередной адаптации механизмов рынка труда к их новому поведению, они расплачиваются своей индивидуальной свободой решения и возможностями своего влияния на высоту зарплату и контрактных гонораров, время труда, длительность договоренных трудовых отношений и условия труда. Как раз в тот исторический момент, когда – разрушительное и потому осуществимое всегда лишь на ограниченное время и с помощью “дьявольской мельницы” рынков – преобразование труда в переменный капитал происходит в одеянии “возросших индивидуальных свобод принятия решений”, в потенциале оно скрывает в себе условия подчинения для тех, кто, чтобы иметь возможность купить для себя продукты питания, должны и далее продавать свою рабочую силу на рынке труда (24).. Эта диалектика радикального подчинения “новой субъективности пролетариата” долго не замечалась работниками, поскольку она происходила под прикрытием гигантских идеологических конструкций мнимого “индивидуального освобождения” и к тому же маскировалась введением гибкой структуры рабочего времени. Но чем больше росла интенсивность эксплуатации в новом цикле накопления и становились заметнее последствия прекаризации, тем больше рассеивался туман. Мы еще увидим, какую взрывную социальную силу затем вновь высвобождает “индивидуализированный” трудовой договор, но и то, как быстро его стратегические наставники перейдут к прямой противоположности – к пропаганде несвободных трудовых отношений. Ведь трудовые отношения крайне вариативны в своих связях с открытой системой способа производства, определяемого ориентированным на получение прибыли накоплением капитала. Здесь остается постоянным только стремление капиталистов насколько только возможно урезать возможности самоопределения трудящихся в интересах неограниченного принуждения к труду.
Не менее важно указание на то, что национальное государство – будь оно по конституции “государством-нацией”, “народной демократией” или “этническим государством” – деградирует до роли подчиненной функции в глобализированном накоплении. С ликвидацией “суверенитета в сфере установления процентной ставки”, “валютного суверенитета” и даже текущего бюджета государство в значительной мере утратило способность осуществлять экономическую и социально-политическую интеграцию классов (т.е., политику социального партнерства, – прим. перевод.) в пределах своих политических границ. Большинство инструментов, которыми обладало государство в кейнсианскую эру и тем более при “реальном социализме” для автономного “экономического” управления воспроизводством капитала и общества внутри своих границ, растаяли в кризисном цикле последних 20 лет как снег на солнце. Чтобы воспрепятствовать далеко идущей эрозии своих интегрирующих функций, политические бюрократии могут лишь попытаться привлечь по возможности большее количество капитала в рамках налогово-политических и монетарных мер и по возможности дольше удерживать его в своих границах. Результат – постоянная борьба за привлечение и закрепление части мирового капитала (т.е. за привлечение капиталовложений на свою территорию, – прим. перевод.), и в ходе формирования возникающих отсюда отношений гегемонии и подчинения государственная политика “размещения производства” становится подчиненной переменной величиной в диктуемом мировым капиталом новом определении норм прибыли, зарплат и трансфертных выплат. (25)
Таким образом, теперь уже имеет место не эксплуатация бедных стран богатыми странами; сказывается тенденция к выравниванию издержек на оплату рабочей силы, выравниванию ситуации массовой безработицы и низкой занятости – при извлечении прибыли глобальным капиталом из глобального труда. Эта тенденция все больше пробивает себе дорогу на уровне национальных государств и принуждает их принять классовую поляризацию, существующую в глобальном масштабе. В то же время, рынки труда и социальные трансферты представляют собой последние переменные величины для борющихся за свою гегемонию государственных режимов, на которые они еще в состоянии оказывать определяющее влияние после отказа от собственных денежных и капитальных бюджетов ради следования глобальному циклу. Здесь лежат экономические корни кризиса национального государства. В борьбе за лучшие условия привлечения и размещения капитала политические элиты деградировали до роли зависимых посредников эксплуатации и низкой занятости (иными словами, они способствуют снижения стоимости рабочей силы ради привлечения капиталовложений, – прим. перевод.). Одновременно они начинают компенсировать соответствующую утрату своей реальной власти, вмешиваясь в углубляющиеся социальные конфликты с помощью национализма “классовой гармонии” в вопросе выбора “места размещения производства”. Так они ослабляют с помощью закрытых границ миграционные движения, выросшие в результате глобального относительного перенаселения, сваливают общественно-политические последствия кризиса на различные меньшинства.
Во многих случаях инволюция (т.е. обратное развитие, свертывание, – прим. перевод.) кейнсианского государства развития и социального государства способствует далеко идущему расколу прежних руководящих политико-экономических групп на отдельные фракции. При этом иногда в соревновании с демократическими движениями снизу прежний союз между центральными бюрократиями и фордистским крупным капиталом сменяется “консервативной революцией”, с целью включить в картель власти усилившиеся в период дерегулирования новые, “постфордистские” слои предпринимателей и спекулянтов (правительство Берлускони – Босси в Италии). Иногда же в борьбе за лучшие позиции мировой капитал разлагает федеративные государственные нации на их этнические компоненты, причем инициативу проявляют элиты более процветающих составных частей, предлагая себя затем в качестве сепаратистских младших партнеров институтам мирового капитала или государствам, стоящим выше на иерархической лестнице (случай со Словенией, Хорватией, Балтийскими республиками). В свою очередь, и в наднациональных союзах государств пробивают себе дорогу политические помощники международного финансового капитала, которые руководят дальнейшим процессом интеграции в соответствии с потребностями мирового рынка, заботясь о неограниченном воспроизводстве новых правил накопления внутри этих союзов (Европейский Союз, североамериканская зона свободной торговли НАФТА).
Таким образом, дестабилизирующие эффекты обновляющегося глобального режима накопления значительны. Они ведут к тому, что финансовые рынки по мере осуществления их программ должны заниматься кризисами легитимности национальных государств и “этническими” войнами, поскольку конкуренция их подчиненных помощников за лучшие условия размещения капитала усиливается. Это, без сомнения, особо бросающийся в глаза аспект меняющегося в масштабе мира режима накопления. Для финансовых рынков, как и в конце прошлого века, первоочередным становится долгосрочное глобальное “обеспечение мира” с целью предотвратить международные последствия наведенной ими же самими разрушительной “этнизации социального” и снять угрозу для их модели реконструкции. В свою очередь, для нас из этого следует вывод о том, что разрушение механизмов управления и социального перераспределения, наступившее с упадком национальных экономических комплексов и “больших пространств” кейнсианского периода регулирования, не только открывает возможность контрнаступления против международного социального бунта, но и лишает всяких оснований для существования все виды традиционного рабочего движения, интегрированного в национальные рамки. Как и в период после 1919-1920 гг., национально-государственный суверенитет и “социальный вопрос” снова расходятся. Эра национально-освободительных движений и национал-государственного рабочего реформизма во всем мире закончена. Восстановление пролетариата и социалистической политики может произойти только на международном уровне и на основе интернационалистского сознания. Возможно, это всегда так и было. Но из анализа сегодняшнего положения должен быть сделан вывод, что именно с этого момента можно приступить к активному поиску классово-ориентированных и освободительных альтернатив действий в противовес национализму, разворачивающимся “консервативным революциям” и тенденциям к “этнизации социального”.
Предпосылка классового интернационалистского движения состоит в том, чтобы при столкновении с этими, несомненно опасными, феноменами не смешивались причины и следствия. Провозглашаемая связанной со СМИ фракцией капитала в некоторых странах “консервативная революция”, точно так же как и узкий национализм “места размещения производства”, служат формой выражения глобально-вынужденного преобразования политических структур в пользу более радикальных отношений эксплуатации. Понимание этого должно предохранить нас от мнимых приоритетов, ложных преувеличений и союзов. Нам угрожает не “новый фашизм”, а “консервативная революция” политических властных элит нового режима накопления, которая отвечает на социально-экономическую ликвидацию прежнего общественного договора, регулируемого с помощью фордизма и социального государства, новыми политико-авторитарными стратегиями управления. При этом прежние представительные многопартийные системы должны, с одной стороны, посредством инсценированной в них самих “экспертократической” трансформации установить новое равновесие власти между старыми и новыми руководящими слоями, а с другой стороны, подчинить лишенный возможностей политического участия пролетариат массовому консенсусу, созданному прежде всего с помощью СМИ, и успокоить его. Появляются новые виртуальные миры СМИ, которые заслоняют взгляд на общественные реалии, чтобы тем самым устранить главную предпосылку для политико-освободительного действия.
Примечания
(1) Фордизм и тейлоризм: как форма организации фабричного труда, характеризуется высоким уровнем специализации, разбитием процесса труда на множество мелких, относительно простых операций, жесткой субординацией, абсолютным подчинением нижестоящих производственных инстанций вышестоящим, системой поощрительно-карательных мер с целью оптимизации процесса труда. Однако термин фордизм (тейлоризм) понимается и более широко – как определенная форма капиталистических общественных отношений. См. Приложения 1 и 2.
(2) Прекаризация – от слова “прекэр” = опасный, рискованный, негарантированный, нестабильный, стоящий на песке. Термин, обозначающий тенденцию к (правовой) дерегуляции трудовых отношений при одновременном демонтаже социальных гарантий с целью повышения интенсивности труда и увеличения принуждения к труду.
(3) “Кровавый тейлоризм”: социально-экономический и социально-политический режим, в рамках которого фордистско-тейлористская рационализация осуществляется методами жестокого насильственного подавления любых видов сопротивления – т.е. посредством непрерывного террора.. Классические примеры – сталинский и гитлеровский режимы.
(4) “Предприятие-община”: особый тип корпорации, сложившейся в некоторых секторах промышленности стран азиатско-тихоокеанского региона, прежде всего, в Южной Корее и Японии. Для этого типа корпораций характерны попытки глубокой интеграции части участников процесса производства – наемных работников через активную социальную политику (социальную помощь) в рамках корпорации и через идеологию отождествления работника с корпорацией. Эта структура связана с насаждением своеобразного авторитарно-коллективистского образа мысли, элементов корпоративистской этики, свойственной азиатскому способу производства, и даже системы пожизненного найма (для наиболее квалифицированных работников). В Южной Корее такие предприятия называются “чоболами”.
(5) Японская модель профсоюза: профсоюз, действующий только в рамках данной корпорации и не имеющий никаких структур за ее пределами, “фабричный профсоюз”. Как правило, в рамках такой модели профсоюз оказывается под полным контролем руководства корпорацией и играет исключительно роль механизма интеграции в рамках концепции “предприятия-общины”.
(6) “Пороговые страны”: принятое обозначение стран, занимающих по структуре своей экономики промежуточное положение между индустриально-развитыми капиталистическими метрополиями и “малоразвитой” периферией, стоящих как бы “на пороге” метрополий.
(7) Накопление капитала: термин марксистской критики политэкономии, выражающий процесс превращения прибыли (“прибавочной стоимости”) в “капитал”, то есть самовозрастающую стоимость (стоимость, приносящую новую стоимость). Под “режимом накопления” в данном случае понимается форма организации процесса производства капиталистической прибыли.
(9) Дефляция: процесс удорожания денег (в противоположность инфляции)
(10) Процентная ставка: сумма, которую заемщик выплачивает кредитору (банку) в обмен на предоставление в кредит некоторой суммы денег. Измеряется в “процентах в год”. Процентная ставка обычно регулируется государством через центробанк. Воздействуя на величину процентной ставки, государство способствует удорожанию либо удешевлению банковских кредитов, оказывая влияние на такие показатели как занятость и уровень инфляции.
Существование мощных резервуаров наднациональной валюты, находящихся под контролем международных валютных спекулянтов (в конце 80-х гг. количество долларов за пределами США составляло свыше 1 триллиона) оказывает растущее влияние на политику национальных банков, их усилия по финансовому контролю. Ни один режим фиксированного курса или зоны (валютного коридора) не выдержит того гигантского давления, которое может создать массивный приток или отток капиталов. Центробанки вынуждены поддерживать стабильность обменных курсов национальных валют. Например, в случае падения курса той или иной валюты неизбежно начнется спекулятивная игра на понижение, что в сложившихся условиях может привести к катастрофическому обесценению национальной валюты и к не менее стремительному оттоку инвестиций из данной страны. Предотвратить подобную ситуацию можно в том случае, если центробанк и правительство будут последовательно осуществлять антиинфляционную политику, т.е. политику “дорогих денег”, посредством высоких процентных ставок и сокращения государственных расходов.
В условиях режима повсеместно высоких процентных ставок имеет место удорожание инвестиций в производство, что ведет к росту резервной армии труда (безработных), к отказу от использования капиталоемких технологий и к усилению эксплуатации живого труда.
(11) Трансферты: социальные выплаты (социальная помощь). Проводятся без соответствующего возмещения товарами или услугами со стороны получателя. Трансферты, как и всякое другое поощрение спроса являются инфляционным фактором.
(12) Дерегулирование: отказ от прямого государственного регулирования экономики, возвращение к “свободному рынку”.
(13) Переменный капитал: политэкономический термин, обозначающий часть капитала, которая используется предпринимателем для покупки рабочей силы и изменяет свою величину в процессе производства. В системе производства наемный работник интересует капиталиста лишь как переменный капитал, а не как живая личность с ее нуждами, потребностями и интересами.
(14) “Общество одной трети”. В индустриально развитых странах мира в 80-е гг. на смену “обществу всеобщего благосостояния” и “полной занятости” кейнсианский эпохи пришло неолиберальное общество “двух третей”, в котором меньшая часть населения живет в ухудшенных условиях по сравнению с другими. В современной ситуации существует отчетливая тенденция к превращению этой меньшей части населения в большую, т.е. речь уже идет об обществе “одной трети”.
(15) Ликвидность: активы (ценные бумаги) являются ликвидными в той степени, в которой они могут быть проданы быстро, с низкими издержками и гарантированностью их денежного наполнения.
(16) Воспроизводство: в широком смысле – процесс постоянного повторения и непрерывного возобновления производства, включающий в себя воспроизводство материальных благ, рабочей силы и самих производственных отношений. В узком смысле – процесс обеспечения рекреации (восстановления) рабочей силы.
(17) Институты Бреттон-Вудса: речь идет о международных органах, созданных на конференции 1944 г. по валютным и финансовым вопросам в Бреттон-Вудсе (США) – Международном валютном фонде и Международном банке реконструкции и развития.
(18) Импортозамещающая индустриализация: политика индустриализации, направленная прежде всего на преодоления зависимости данной страны от иностранного импорта. Обычно бывает связана со стремлением страны к большей политической независимости, с попытками играть более самостоятельную роль в международной политике.
(19) Работа написана до последнего кризиса в Юго-Восточной Азии, покончившим с “чудом роста” и в этом регионе мира.
(20) Субнормальный рост: то есть экономический рост ниже нормального, более медленный, со сбитым циклом и т.д.
(21) О роли финансового капитала и финансовых спекуляций в современных условиях и о связанных с этим процессами отчуждения см. Приложение 5.
(22) Олигополия: в отличие от “монополии” – “господство немногих”. Связана с ситуацией, когда на определенном рынке представлены несколько крупных корпораций.
(23) Профсоюз выступал на рынке труда как достаточно мощная экономическая структура, определявшая предложение рабочей силы, и порой даже диктовавшая предпринимателям стоимость рабочей силы (уровень зарплаты).
(24) Под “новой субъективностью” пролетариата К.Х. Рот понимает распространившееся в конце 60-х – начале 70-х гг. среди многих трудящихся стремление избегать условий “фабричного деспотизма”, более свободно распоряжаться своим рабочим и свободным временем, вырваться из-под гнета продуктивизма (то есть подчинения жизни целям и интересам производства, наемного труда). В принципе за этим стояла определенная смена ценностей: переориентация жизненных целей: с профессионального, наемного и отчужденного труда ради достижения чуждых задач (государства, фирмы, предприятия) в обмен на рост собственного потребления – на стремление к свободной и творческой самореализации. Капитал использовал эти стремления для идеологического прикрытия осуществляемых им реформ. К примеру, на предприятиях стал вводиться “гибкий режим” рабочего времени, но в основу его были положены не желания работников, а интересы прибыли предприятия.
Критическое отношение к наемному и – шире – отчужденному труду и связанное с этим разрушение “трудовой этики” и продуктивизма нельзя смешивать с вульгаризированными формами “борьбы с трудом”, которые получили распространение среди значительной части субкультурной и контркультурной сцены (ничего не делание, отказ от конструктивной деятельности, жизнь на подачки, паразитизм)! Идеологи капитализма охотно используют такие настроения для дискредитации антипродуктивизма, насаждения дисциплинарных мер “фабричного деспотизма”, сокращения системы пособий по безработице, нетрудоспособности и т.д.
(25) Вопрос о том, приводит ли экономическая “глобализация” к ослаблению государства и “разгосударствлению”, не столь однозначен. Некоторые исследователи настаивают именно на этой точке зрения. “Правит только рынок. Происходит новая индустриальная революция: капитализм без границ. Всемирная конкуренция за работу и заработки радикально изменит жизнь. Национальные правительства, пекущиеся только лишь о благе своих стран, не могут противостоять концернам и инвесторам, которые давно уже мыслят глобально. Теряет ли политика свою власть?” – вопрошал, например, немецкий журнал “Шпигель” (№39, сентябрь 1996). Другие аналитики полагают, что говорить о “растворении” государственной власти в современном капитализме, по меньшей мере, преждевременно, что происходит переориентация государственных функций с интегрирующих на репрессивные (“рестриктивные”) (таков взгляд современных анархистов). Наконец, как утверждает близкий к операистской традиции политолог Й. Аньоли, капитализм не может существовать без государства: “Капитал не может обойтись без политической формы. Капитал – это общественные производственные отношения, а не только экономические. К ней, этой основе, принадлежит и государство. Это правовой порядок, который организует отношения общественного воспроизводства в духе буржуазии… Дискуссию, сохраняется ли национальное государство, я считаю в значительной мере идеологической. Если мы будем исходить из социальной реальности, экономики и общественных групп, слоев и классов, то заметим, что европеизация общества уже состоялась”. Й.Аньоли предвидит, что регулирующие функции будут переходить к своего рода наднациональным государственным институтам в рамках, например, “европейской интеграции”.
