…На основе эмпирического анализа англо-ирландского хозяйственного цикла после 1846 г. Маркс 20 лет спустя установил, что в процессе экономического роста замечается снижение роста живого труда, превращенного в переменный капитал. Происходит прогрессирующее образование относительного перенаселения (26), поскольку рабочий класс в результате созданного его руками в предшествующий период накопления и обусловленных этим технических и ценовых изменений постоянного капитала (27) “в растущем объеме производит средства своего собственного относительного излишества”. Из этого, относительно меньшего количества рабочих выжимается растущее количество труда. Сверхэксплуатация занятой части рабочего класса увеличивает его незанятый резерв, а рост этого последнего, в свою очередь, усиливает нажим на труд в сторону переработок и подчинения диктату капитала. Это и вызываемое таким образом падение размеров зарплаты ускоряет процесс накопления, в котором затем часть относительного перенаселения поглощается, так что заработки на какое-то время снова увеличиваются. Таким образом, колебания зарплаты рабочих регулируют расширение и сокращение промышленной резервной армии, которая действует как главная основа спроса и притока труда и, следовательно, должна считаться важнейшим условием накопления капитала. Так расширение капитала и общественного богатства от цикла к циклу вызывает дополнительный рост нищеты, а пролетариат в целом все теснее привязывается к капиталу. Соответственно, источники и формы проявления относительного перенаселения все больше разнятся. Ее “текучая” (смена поколений, замена мужчин на женщин и детей) и “застойная” (нерегулярно занятые) части делают возможным ускоренный износ активной армии рабочей силы, к которой они функционально принадлежат. Напротив, проистекающее из индустриализации сельского хозяйства “скрытое” перенаселение служит постоянным источником его пополнения, а пауперизм (нищенство, – прим. перевод.)… представляет собой всеобщий “дом инвалидов активной армии рабочей силы и мертвый вес промышленной резервной армии”. На следующем уровне своего анализа Маркс установил, наконец, что именно эта взаимосвязь между промышленной резервной армией, зарплатой и повышением уровня эксплуатации труда, в совокупности с другими факторами, может задержать тенденцию к падению норм прибыли (28) и на время даже обратить ее вспять.
Уже самый поверхностный взгляд на социально-экономическое развитие последних 20 лет показывает, что столь часто оспариваемой марксовой теории обнищания суждено возвращение. То, что Маркс исследовал на примере экспансии британского капитализма, сегодня происходит на мировом уровне, и фабрики мысли современного капитализма уже около 15 лет признают и как само собой разумеющееся обсуждают феномен глобального относительного перенаселения. В настоящее время 120 миллионов человек официально являются безработными, из них 38 миллионов в странах ОЭСР и 20 миллионов в странах ЕС. 200 миллионов детей прикованы к главным образом несвободным трудовым отношениям. 150 миллионов “лишних” людей мигрируют внутри своих стран и континентов и между ними. Около 500 миллионов живут ниже уровня нищеты, только в Латинской Америке и Африке их число возросло до 180 и 200 миллионов человек. 700 миллионов работников считаются неполностью занятыми и выживают за счет дополнительных заработков в “формальном” секторе производства, как “самостоятельные работники” или в “потовыжималках”, приукрашено именуемых “неформальным сектором” (29). Это относительное перенаселение служит резонансной почвой для новых методов наступления на сокращающуюся повсюду, кроме Юго-Восточной Азии, “активную армию рабочей силы”, а также для всеобщего осуществления измененных трудовых отношений. И при внимательном рассмотрении оказывается, что возвращение к предположениям Маркса о современном ему относительном перенаселении вполне может помочь эмпирическому постижению и терминологическому выражению куда более драматической, теперь уже всемирной и во многом совершенно новой взаимосвязи между промышленной резервной армией и режимом накопления.
Начнем со “скрытой” части резервной армии труда. Продвижение капиталистических отношений в сельском хозяйстве постколониальных стран началось уже в 60-е гг., однако с тех пор оно все более усиливалось. Новые методы агротехники, ирригации и “биореволюции” семенного фонда вкупе с падением мировых цен на сельскохозяйственную продукцию все больше отбрасывают на обочину самообеспечивающееся крестьянское производство. Повсюду на трех континентах за его счет распространяются ориентированные на экспорт монокультуры агропромышленного комплекса. Мелкие и мельчайшие крестьянские семейные хозяйства имеют все меньше земли и самостоятельно получаемого дохода. Они все больше становятся поставщиками батраков, сезонных рабочих и мигрантов в расширяющемся аграрно-капиталистическом секторе и в сфере первичного производства промышленных плантаций. Так происходит с обитателями эхидос Мексики, которые до отмены их сельского общинного владения (эхидо) перед заключением соглашения НАФТА еще могли дополнительно держаться за свои парцеллы как за убежища от скрытой безработицы. Так происходит и с 800 тысячами сельскохозяйственными сезонными рабочими Чили, еще до этого потерявшими свои участки и абсорбироваными строго иерархическими рынками занятости на условиях неполного рабочего времени. Как и в Латинской Америке, аграрно-капиталистическая маргинализация и вытекающее отсюда ползучее “высвобождение” почти “естественно” протекает почти по всей капиталистической периферии. Но есть и более вопиющие примеры. К ним относятся широкомасштабные проекты развития Всемирного банка и его континентальных ответвлений, которые принудили к “переселению” миллионы сельских жителей. В Южной Африке насильственные изгнания целых деревенских общин и последующее принудительное привлечение их обитателей к деятельности в качестве рабочих-мигрантов продолжались до начала 80-х гг. Наиболее крупная аграрно-капиталистическая трансформация началась в те же годы в Китае, когда “коммунистическое” руководство отказалось от экономики “народных коммун”, передало землю крестьянским семьям и таким образом положило начало аграрно-индустриальному развитию, которое согнало с земли 150 миллионов человек. Противовесом этому медленному вовлечению в мировую систему хозяйства последнего “постсоциалистического” арьергарда оказываются 100 миллионов семей мельчайших крестьян на ее периферии – в общей сложности около полумиллиарда человек. Не имея достаточно земли для того, чтобы обеспечить себе сколько-нибудь сносное существование, они все же кое-как стабилизируют “скрытую” часть относительного перенаселения, за счет собственных земельных участков. Однако получаемый ими семейных доход упал ниже уровня нищеты, и они вынуждены вступать в капиталистические трудовые отношения за крайне низкую плату и подчиняться “принудительной торговле” с аграрными капиталистами, заимодавцами и местными несельскохозяйственными предпринимателями (т.е. производить изделия на продажу для крупных фирм или землевладельцев по диктуемым им ценам, – прим. перевод.).
В результате сочетания аграрно-капиталистической экспансии и кризиса в течение 20 лет более чем 150 миллионов человек дополнительно мигрировали в городские агломерации периферийного капитализма в попытке увеличить падающий семейный доход за счет несельскохозяйственных источников. От надежды проникнуть в “формальный” (как он стал тем временем называться) сектор постколониальной системы им пришлось быстро отказаться. Они натыкались на городское трудящееся население, все больше вытесняемое из случайных заработков в сжимающемся “формальном” секторе, захватывающее городскую периферию в качестве “сквоттеров” и подвергающееся новой сверхэксплуатации на испытывающих недостаток капиталов, бедных в техническом отношении и трудоемких микро-предприятиях. Только в Латинской Америке между 1982 г. и 1992 г. в “бариос” и “фавелы” (30) городских агломераций переселились 76 миллионов пауперизированных людей (включая пороговые страны, о чем ниже). В этих изменившихся структурах “застойной” промышленной резервной армии они и закрепились самыми разными путями, причем число занятых в таких структурах к началу 90-х гг. возросло во всем мире до 300 миллионов. Вначале в режим “потовыжималок” в “бариос”, “фавелах”, “банлье”, “сламах” попали взрослые младшие сыновья, затем дочери и, наконец, дети. В зонах депрессии в предсахарской Африке произошло далеко идущее уравнивание условий их жизни и труда с условиями жизни и труда населения, работающего по найму в рушащемся “формальном” секторе, причем существовавшее в предшествующее десятилетие противоречие в развитии между городом и деревней (31) исчезло и возникло постоянное перетекание между городскими и сельскими районами (циркулярная миграция). Если в зонах стагнации, таким образом, преобладающим явлением стали “неформальные” производственные отношения с 70-80% всех занятых, то в непороговых странах Азии и Латинской Америки с долей “неформальной” занятости в 50-60% утвердилось разделение труда в соответствии с иерархией поколений и полов. Наиболее низкооплачиваемые работы с самым длительным рабочим временем и тяжелыми условиями труда достаются преимущественно детям и женщинам, работающим на дому, которые изготовляют прежде всего одежду, дешевый ширпотреб и деликатесы. Мужчины – “самостоятельные работники” и поденщики – работают мелкими торговцами, продавцами на рынках, строительными рабочими, ремесленниками в ремонтных мастерских, транспортными рабочими. Но все они чем дальше, тем больше связаны со структурами мирового хозяйства через широко разветвленные цепочки эксплуатации. При этом связи с ориентированным на экспорт “формальным” сектором интенсифицируются удивительно быстро. Во многих отраслях экономики растущие периферийные рынки труда на основе неполной занятости вместе с эксплуататорскими структурами индустриальных плантаций продуктов питания и деликатесов играют роль важных периферийных ресурсов для оптимизации производства, ориентированного на международные нужды. По сравнению с их объемом, отношения эксплуатации в работающих на мировой рынок фабриках “экспортных производственных зон”, считающиеся гораздо более интенсивными, все еще предстают как второстепенные явления – своего рода снятие пенки с испытывающего недостаточную занятость рабочего потенциала развивающихся стран. Правда, темпы их роста со времени бума в китайских “свободных зонах” стремительно возросли (32). (В начале 70-х гг. в “свободных экспортных производственных зонах” работало 50 тысяч человек, в 1986 г. – уже 1,8 миллионов. Количество таких зон в развивающихся странах между 1975 и 1985 гг. удвоилось с 79 до 173).
В пороговых странах Латинской Америки, Южной Африки, Ближнего Востока и Юго-Восточной Азии урбанизированное “скрытое” перенаселение с 70-х гг., напротив, натолкнулось на промышленные производственные отношения, на которые наложило отпечаток неолиберальное “разжижение” частью значительных ядер активной армии рабочей силы. Их дальнейшую судьбу в значительной мере определяло их включение в новообразующиеся сектора структурной низкой занятости и подчинение им. В случае Латинской Америки это означало, к примеру, что они уже не могли связываться с центрами управляемого импортозаменяющего производства, а вместе с массой прекаризованных промышленных рабочих положили начало сложному симбиозу выживания, завладели периферией агломераций больших городов и были подсоединены к сетям “неформальных” трудовых отношений, как и в зонах депрессии на трех континентах. Таким образом, различные формы негарантированных трудовых отношений – бразильские “бискатейрус” как вариант самостоятельного квалифицированного труда, уличные дети из разбитых бедных семей, поденщики, работники, занятые во время кампаний, и странствующие рабочие, женщины-надомницы – столкнулись с хитроумным, пронизанным иерархией режимом рынка труда, на который сперва наложила отпечаток прекаризация прежде социально гарантированных отношений наемного труда. Чем в большей мере такие отношения становились нормой – а в большинстве пороговых стран Латинской Америки они охватывали в начале 90-х гг. более половины всего потенциала рабочей силы -, тем больше они способствовали “разжижению” и переформированию в целом сокращающегося промышленного рабочего класса. Как показывает пример лежащей на границе США мексиканской зоне “макиладор” (33), нормы экстенсивной сверхэксплуатации, осуществленные в отношении “застывшей” части промышленной резервной армии, переносятся на более молодой рабочий класс и одновременно увязываются с действующими в этой сфере механизмами в общее интенсивное повышение уровня прибавочной стоимости.
Если в случае Латинской Америки эта взаимозависимость структурной низкой занятости и “разжижения” активной армии рабочей силы осуществилась только в приватизируемых сферах бывшего государственного сектора и в новых экспортных поясах Аргентины, Бразилии, Чили и Мексики, то в развивающихся диктатурах Юго-Восточной Азии она стала преобладающей нормой. Наиболее мобильные и производительные группы также стабилизировавшегося там “неформального” сектора не только мигрировали на испытывающие бум фабрики, работающие на мировой рынок, и на реорганизуемые индустриальные плантации, но и были абсорбированы новыми сетевыми предприятиями текстильной, сталелитейной, автомобильной и металлообрабатывающей промышленности в ходе систематически проводимой политики индустриализации. При этом большая часть из них отнюдь не утратила клейма предыдущей аграрной или городской низкой занятости. Деспотический и хвастливый “периферийный фордизм” юго-восточно-азиатских пороговых стран использовал такую особую переходную ситуацию в процессе формирования пролетариата, копируя как модель для ускоренного, догоняющего роста флексибилизацию (34) японского режима накопления, начатую после кровавого разгрома промышленных профсоюзов СОХИО. (В исследованиях о примерном характере японского режима накопления походя упоминается, что он утвердился как ответ на массовое рабочее движение, достигшее своего апогея в 1973-1974 гг. и закончившееся к началу 80-х гг. со стратегическим поражением промышленных профсоюзов СОХИО. Таким образом, “тойотизм” с самого начала был особенно бескомпромиссным вариантом контрнаступления против рабочих и социальных бунтов с конца 60-х гг.) (35). “Неформальный” сектор все больше превращался в иерархическую систему трудовых контрактов, так что уже на самой первой фазе развития предпринимательства более половины подготовительных заготовок перекладывалась на субконтрактников, “потовыжималки”, ремесленников-надомников и самостоятельных работников. При этом не играло роли, подлежали ли трудовые отношения нормативной охране (Индия, Пакистан), оставались в значительной мере нерегулируемыми (Гонконг, Малайзия, Сингапур), или же придавали догоняющему росту характер “кровавого тейлоризма”, напоминающего об отношениях, существовавших при нацистской диктатуре (Южная Корея, Тайвань). Важно было только одно: очевидная эффективность уровней эксплуатации. Новообразованный рабочий класс впервые бросил стратегический вызов этому юго-восточно-азиатскому методу перенесения эксплуататорских структур низкой занятости на гибко децентрализованные сети самого различного присвоения неоплаченного рабочего времени в конце 80-х гг. Однако, вместе с японским примером, он был объявлен образцом для всего мира.
Если в исследованных до сих пор случаях “унаследованные” от прошлого цикла и усилившиеся с тех пор процессы разрушения социальных корней в сельском “скрытом” перенаселении оказывали массированное воздействие на обусловленное дерегулированием формирование промышленной резервной армии в развивающихся и пороговых странах, то в своих собственных центрах капитализм создал относительное перенаселение преимущественно “эндогенно”. Правда, за последние 20 лет следовавшие одна за другой волны миграций с Юга на Север, а затем с Востока на Запад форсировали тенденции к образованию экзогенного (36) относительного перенаселения и в метрополиях, с начала 90-х гг. они были в значительной мере пресечены. Эти поколения иммигрантов, безусловно, усилили тенденции к прекаризации трудовых отношений и в Японии, США и Западной Европе, но “неформальный” сектор до сих пор не стал там доминирующим. Определяющим был и оставался навязанный финансовым капиталом стратегический демонтаж реальных инвестиций, о котором мы уже говорили выше, – с целью усмирить рабочие выступления и утвердить в решающих точках размещения производства новый порядок относительно низкой занятости, который затрагивал весь пролетариат. При этом финансовые рынки и находящиеся под их господством транснациональные предприятия все в большей степени могли опираться на непосредственно предшествовавшие этим процессам перестройки в пороговых странах и на периферии и, с одной стороны, все более гибко принимать решения об инвестициях, пользуясь возможностью убежать в эти страны, а с другой, объявить радикализированные отношения на рынках труда и условия извлечения прибыли на периферии и на полупериферии нормой для всего мира.
На примере США можно показать, каким многослойным был этот процесс, пока он, наконец, не утвердился повсюду. В центре происходящего на протяжении всей эры Рейгана стояло наступление предпринимателей на цитадели профсоюзной мощи, причем решающую роль играли как раз подвергшиеся дерегулированию транспортные и телекоммуникационные концерны. Во многих случаях – например, в “Истерн Эйр Лайн” – целые предприятия были разрушены и разгромлены финансовыми спекулянтами, или – в случае с концерном “AT&T” – стратегические отделения были перенесены в пороговые страны. За этими громкими событиями последовал исход целых отраслей экономики в “свободные от профсоюзов” государства Юга, в то время как на компьютерных предприятиях Силиконовой долины взяли пример с раннее применявшейся репрессивной кадровой политики, основанной на иерархии по признаку пола, в комбинации, прежде всего на японских транснациональных предприятиях автомобильной индустрии, с самодисциплинирующими функциями группового труда. Эта разнообразная дестабилизация рабочего класса в Центре и разрушение профсоюзов стали, в конечном счете, возможны, поскольку социальные гарантии его существования, такие как страхование по болезни и пенсии по старости, привязаны к предприятиям. Кроме того, и без того рудиментарное страхование по безработице было в значительной мере демонтировано администрацией Рейгана. Трудовым коллективам после поражений оставался лишь путь “взаимных уступок”: согласия на ухудшение условий труда в обмен на отмену запланированного закрытия подразделений и предприятий.
Это “разжижение” активной армии работников сопровождалось систематическим преобразованием социальных программ благосостояния 60-х – начала 70-х гг. Была провозглашена философия “функционального гражданства”: кто претендует на блага социального трансферта, должен компенсировать это трудом. “Велфэр” сменился “уоркфэром”, и все безработные, отказывавшиеся от штатных и местных программ занятости, обрекались на уровень “внеконтрактной работы”. Результатом стала тесная увязка быстро разраставшихся в ходе рецессий “застойных” секторов – лиц с неполной и негарантированной законами занятостью и “самостоятельно занятых”, которые, прежде всего в случае с черными рабочими-мужчинами, дополнительно сталкивались с также расширявшейся сферой “потовыжималок”, включавшей волны иммигрантов из Центральной Америки. В итоге наступило драматическое падение реальных заработков во всех секторах пролетариата, в сочетании с увеличением рабочего времени и ухудшением условий труда. Новым было, прежде всего, то, что на основе прочно укоренившейся системы низкой оплаты труда “гибких рабочих” возникла иерархическая цепочка получения прибавочной стоимости, возродившая внутри самих ведущих капиталистических метрополий все исторически известные формы эксплуатации и связавшая их друг с другом. Только в стране, где системы социальных гарантий всегда отставали от других кейнсианских механизмов регулирования, можно было с отказом от рецепта полной занятости столь бескомпромиссно направить частичные функции промышленной резервной армии на сверхэксплуатацию, использовать их для навязывания дисциплины активной армии работников и обречь безработных на массовую нищету на фоне чудовищного общественного богатства.
Только теперь выявилось, что этот вариант использования относительного перенаселения для утверждения нового режима накопления все больше задает тон процессам в других странах развитого капитализма. Доказательством тому стали параллельно протекавшие процессы в Англии (оказавшие большое воздействие и влияние на континентальную Европу). Тэтчеризм на удивление похожими методами в ходе примерных конфликтов разгромил рабочее движение и ликвидировал гораздо более развитую, чем в США, систему социально-государственного регулирования. Во-вторых, следует констатировать, что институты координации ведущих индустриально развитых стран – прежде всего, Организации экономического сотрудничества и развития – все больше принимают модель США и разрабатывают программы постоянной мобилизации незанятых или неполностью занятых частей пролетариата с помощью “уоркфэра” вместо “велфэра”, чтобы таким образом ускорить переформирование активной армии работников. Даже такие страны, как ФРГ, где, если верить газете “Интернэшнл геральд трибюн”, кейнсианский пакт с высокой оплатой труда в “раю для рабочих” все еще остается в силе, ощутимо движутся в этом направлении. Во Франции идет демонтаж обеспечивающей воспроизводство системы минимальной гарантированной зарплаты, которая еще сохранилась после “социалистического” дерегулирования (37).
Напротив, японский вариант переориентации, который я сам долго переоценивал, как показывают процессы развития последних лет, все больше демонстрирует свою нефункциональность. Очевидно, невозможно сохранить модель интегрированного в предприятие-общину наемного работника крупных концернов с гарантированной занятостью до 55 лет в среднесрочный период низкой занятости, поскольку, с одной стороны, менталитет нового поколения рабочих все больше отвергает тотальную модель предприятия-общины, а с другой стороны, цепочки эксплуатации, закрепленные в конгломератах концернов, – от привилегированных поставщиков до “потовыжималок” самой низкой категории – не могут из-за принуждения к экономической флексибилизации удержаться без посредничества рынков рабочей силы. Но это означает, что и в “бастионе Японии” происходит открытие рынков труда и утверждается тенденция к гибко иерархической промышленной резервной армии, которая превращается в решающий рычаг для укрепления нового режима накопления. Таким образом, и в метрополиях растут “неформальные” сектора “сламов”, городов-спутников и “банлье”. “Нетипичные” до сих пор негарантированные трудовые отношения в тенденции становятся нормой и определяют сейчас в среднем более трети всех отношений занятости в странах Организации экономического сотрудничества и развития. Новые качественные явления пауперизма, “уоркфэра”, “гибкой работы”, иерархического разделения труда по признаку пола, “самостоятельной работы” и “разжижаемой” активной армии работников все больше связывают рабочий класс капиталистических центров – при всех сохраняющихся и даже углубляющихся различиях в доходах – с пролетариатом пороговых стран и трех континентов (то есть Азии, Африки, Южной Америки, – прим. перевод.).
Что же однако произошло и происходит с пролетариатом “постсоциалистической” сферы? Он избавился от Дьявола, чтобы попасть в руки Вельзевула. За переплетением разбазаривающего ресурсы планирования и скованных трудовых отношений наемные работники сельского хозяйства и индустрии в “реальном социализме” пользовались известной самостоятельностью. Заработная плата платилась не за результаты работы, а за присутствие на рабочих местах. К тому же широко – хотя и на низком уровне – гарантированное социальное воспроизводство подкрепляло “теневые отношения” между пролетариатом и хозяйственной номенклатурой. С точки зрения “снизу”, архаический государственный капитализм во всех его разновидностях поддерживал некий неписаный социальный пакт с пролетариатом.
С этим застывшим нищенским вариантом административной экономической системы Китай покончил с начала 80-х гг., когда раздробление “народных коммун” на крестьянские семейные производства положило начало регионально дифференцированному аграрно-индустриальному развитию и одновременно согнало с земли стремительно увеличившееся количество населения (относительное перенаселение). Из 750 миллионов аграрных пролетариев, “отпущенных” из “народных коммун”, до сих пор около 100 миллионов пустились в странствия. Наиболее молодые и мобильные слои попали в негарантированные и совершенно бесправные промышленные трудовые отношения в 4 прибрежных свободных экономических зонах и на “совместных предприятиях” в городских агломерациях. Большинство, однако, осталось безработными, поскольку с середины 80-х гг. началась фактическая приватизация нерентабельных крупных государственных предприятий, которая положила начало встречной промышленной резервной армии. Так “скрытые” и “застойные” части относительного перенаселения бежали на окраины больших городов (где как из-под земли выросли специфические, “деревенские” варианты сектора “потовыжималок” с населением более 100 тысяч человек) или же в поисках минимального дохода все еще прикованы к железнодорожным линиям и окрестностям вокзалов больших городов. За 10 лет классовые отношения в Китае стали соответствовать ситуации все более включающейся в глобальные условия накопления пороговой страны.
Как мы видели, “высвобождение” пролетариата в частично индустриально развитых регионах Восточно-Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы с 1990-1991 гг. происходило шоковым путем и в массированном масштабе под диктатом неолиберальной рыночной утопии. Государственные предприятия крупной промышленности и сельского хозяйства либо в значительной степени просто уничтожались (наиболее бескомпромиссно в бывшей ГДР), либо разукрупнялись в соответствии с постфордистскими принципами и подчинялись новейшей технологии “промышленного реинженеринга”. В итоге такого смешения дерегулирования и деиндустриализации в течение трех лет возникла массовая безработица, которая, в зависимости от масштабов шока при дерегулировании в отдельных странах (Польше, Хорватии, Эстонии, Венгрии, бывшей ГДР и Словакии), сейчас достигает отметки в 20%. Перспективы выживания этого, сложившегося во многом из центрального индустриального пролетариата относительного перенаселения определяются тем фактом, что на Западе все еще не сформулирована полностью продуманная модель неолиберального “уоркфэра” как своего рода опережающего решения. Для этого все еще нет структурных предпосылок, а потому даже политически вынужденные в последнее время инициативы по сокращению пропасти между “несозидательным разрушением” и минимальным социальным стандартом нового режима накопления институционно оформляются лишь с трудом. Массовое обнищание прогрессирует, и на этом фундаменте в стремительном темпе возникают “неформальные” сектора и сети “самозанятости”, которые еще ждут своего широко подключения к стратегии низкой оплаты и промышленных придатков соседнего капиталистического Запада.
В целом, мы продемонстрировали, что исследованная некогда Марксом связь между относительным перенаселением и накоплением капитала вполне дает возможность примерного аналитического приближения к нынешним тенденциям всемирной репролетаризации классовых отношений (38). В результате бескомпромиссной и успешной политики дерегулирования и аграрной политики было создано относительное перенаселение; его пауперизированная основа которого в виде “неформального” сектора мировой системы вторглась из периферии в зоны депрессии и пороговые страны, а теперь закрепилась и в гетто метрополий. На нее опирается стремительно растущий слой лиц с неполной занятостью, которые вовлечены в самые разнообразные формы негарантированных трудовых отношений (“самостоятельные”, надомники, работники на неполное время, работники по контракту, работники на определенное время) и соединяют сферу “потовыжималок” “неформальной” экономики с “формальным” сектором образования капитала. Его “активная армия работников”, в силу этого, не только испытывает все более острую конкуренцию со стороны “негарантированно” занятых, но и вынуждена в процессе ее форсированного “разжижения” все больше сближаться в структурном отношении с негарантированными, бесправными и подверженными сверхэксплуатации секторами с низкой оплатой труда. Если в одном из сегментов этой чем дальше, тем больше переплетающейся цепочки извлечения прибыли возникает сопротивление или если в нем ощущается необходимость сверхпропорционально снизить расходы на рабочую силу, то для финансистов и предпринимателей открываются все более благоприятные условия для действий. Они могут перенести ставшую “критической” зону производства “горизонтально” – в места с более низкими расходами на рабочую силу, – или опустить ее “вертикально”, поскольку глобализация капитала, вследствие крайнего удешевления транспортных издержек и новых коммуникационных технологий, совпадает и со все большей мобильностью его постоянных частей.
Этими возможностями разжижения всех уровней занятости все в большей мере затрагиваются и высококвалифицированные слои трудящихся. Компьютерные концерны калифорнийской Силиконовой долины, к примеру, закрыли теперь целые проектные отделы в местах размещения своего производства и вновь открыли их в бывших московских исследовательских институтах. Индийские специалисты по информатике всего за одну двенадцатую часть прежних расходов на рабочую силу обеспечивают в компьютерной технологии текущую инновацию программного обеспечения, в то время как трудоемкие массовые компоненты корпуса и деталей изготовляются обученными работниками в свободных производственных зонах периферии. При анализе этих – и других – диверсифицированных в мировом масштабе цепочек извлечения прибавочной стоимости никогда не следует, однако, упускать из виду, что решающей предпосылкой для них стало глобальное образование промышленной резервной армии. Ее отдельные составные части – скрытая, текучая, застойная и пауперизованная, по терминологии Маркса – развились повсюду одинаково в качественном отношении. Они различаются по количественным масштабам и по своим возможностям получения дохода и выживания, в зависимости от уровня развития процесса капитализации от страны к стране, от континента к континенту.
При этом и на сопоставимых ступенях развития наблюдаются существенные расхождения. Так, среди “застойных” секторов промышленной резервной армии в Италии преобладают “самостоятельные работники” (около 35% всех занятых), в то время как в Англии или Германии важнейшей формой проявления негарантированных трудовых отношений стала занятость на неполное время или на определенный срок. С этими различиями контрастируют, в свою очередь, явные тенденции к большей однородности, например, приближение все менее гарантированных нормами социального государства способов существования безработных континентальной Европы к возникшим под принуждением системы “уоркфэра” секторам низкой оплаты труда в Англии и США. Все многообразие новой неполной занятости, равно как и панорама вытекающих из пауперизма внутригосударственных и международных миграций, могут быть в первом приближении сведены к общему знаменателю, исходя из понимания исследованной Марксом связи между накоплением капитала и существованием промышленной резервной армии.
Тем не менее, есть и новые феномены, вызывающие новые вопросы, а частично и позволяющие по-иному взглянуть на прежние дискуссии о классовом анализе.
На первом месте следует поставить тенденцию к изменению структуры рабочего класса с точки зрения иерархии на возрастной и половой основе. По всему миру занятые части пролетариата омолаживаются, дети из пауперизованных сфер включаются в производственные процессы на периферии и полупериферии; в прекаризованных трудовых отношениях по сему миру растет доля женщин. В гораздо большей степени, чем мог предполагать Маркс, капиталисты “неформального” и “потогонного” сектора используют труд детей, считающихся особенно “понятливыми”. Ведь им можно манипулировать еще более гибко, чем женским трудом. Женщины же воспринимаются на всех стадиях цепочки получения прибавочной стоимости как основной рычаг для дерегулирования трудовых отношений вообще и представляют собой в негарантированных секторах основную массу занятых. Таким образом, детский и женский труд, вопреки прогнозам Маркса, окончательно стал уже не зависящей от циклов составной частью режима накопления. Его можно рассматривать как гарантию для почти что увековечения флексибилизированных трудовых отношений. Предпосылкой же для этого служит “социальный консенсус” снизу: на периферии и полупериферии: заработки детей и женщин очень важны в условиях, когда доход рабочих и крестьянских семей сокращается (так как в ситуации жестких патриархальных обществ сверхэксплуатация женского и детского труда является, по крайней мере, в период кризиса, общественно приемлемой), а негарантированная женская работа в метрополиях часто служит единственной возможностью для финансирования неоплачиваемого труда в сфере воспроизводства или для ухода от патриархальных отношений малой семьи. Так возраст, пол и женский труд в сфере воспроизводства в большей мере, чем в предшествовавшие периоды накопления, становятся важнейшими проблемами при переформировании классовых отношений.
С расширением детского и женского труда, во-вторых, связан рост несвободных форм труда. Это, прежде всего, дети и женщины, которые в контексте “принудительной торговли” за счет неоплачиваемой работы по контракту “погашают” долги семьи, вносят арендную плату или “оплачивают” жилье. Но есть и множество дополнительных аспектов, которые накладывают на складывающийся новый режим накопления черты принудительного лишения рынков рабочей силы их товарного характера (decommodification). К ним относится с самых недавних пор вышеописанный переход в метрополиях к “уоркфэру” в отношении длительных безработных, а также тенденция к коммерциализации секторов нового пауперизма, попавших в категорию преступников – здесь также тон задают США с их миллионом человек в системе постфордистского ГУЛАГа (39). К тому же со времени перехода к всемирной дерегуляции усилились тенденции к тому, чтобы в долгосрочной перспективе поддерживать на низком уровне и оплату труда на индустриальных плантациях и в свободных производственных зонах. Для этого давно существующие запреты на организацию профсоюзов сочетаются с продуманными механизмами ограничения свободы. Если Маркс ошибочно считал роль женского и детского труда при образовании капитала скорее второстепенной, то в случае с несвободным трудом он, как кажется, ошибся еще основательнее. Изменяющийся режим накопления – еще раз – доказывает ложность надежды на прогресс, согласно которой капиталистическое развитие во всем мире несет с собой “освобождение труда”.
В-третьих, независимо от уровня развития и места размещения, внутри глобальной цепочки извлечения прибыли распространились трудовые отношения, в которых наемные отношения либо присутствуют в скрытом виде, либо вообще отсутствуют. “Самостоятельный работник” в отношениях с капиталистом уже не обменивает свою рабочую силу на заработную плату, а ставится в положение лица, выполняющего заказ, которое предлагает и продает продукт своего труда заказчику в рамках делового соглашения. Здесь происходит, таким образом, лишение труда товарного и наемного характера (decommodification, desalarisation), что на первый взгляд чуждо вышеописанным тенденциям экономического и внеэкономического принуждения и противоречит им. Однако видимость “депролетаризации” в большинстве случаев является обманчивой, поскольку сохраняется резкое разграничение между “самостоятельными рабочими” и “новыми самостоятельными”, которые, в отличие от “самозанятых” живут не за счет собственного труда, а за счет рабочей силы других как предприниматели или “субконтрактники”. На капиталистической периферии и в зонах депрессии на Востоке “самостоятельные работники” сейчас составляют ядро “неформального” сектора, лишившись работы в дерегулируемом “формальном” секторе экономике. Но и в пороговых странах и метрополиях они – с доходами ниже средних и сверхдлинным рабочим временем – стоят на низкой ступени пирамиды рынка труда, хотя обладают самым разным уровнем квалификации. Речь идет по преимуществу о людях, которые сменили свой социальный статус в попытке убежать от длительной безработицы. В этом отношении они разделяют судьбу “пролетаризирующихся” и “кустарей-поденщиков за свой счет” из прошлых производственных эпох. Эти слои когда-то воспринимались консервативными немецкими социал-экономами как важный барьер против марксистского рабочего движения. Но по сравнению с прежней индустриализацией с ее издателями-ремесленниками, с экономическими кризисами рубежа веков или эпохи Великой депрессии можно установить существенные различия. Сегодняшние “пролетаризирующиеся” уже не являются конъюнктурным или преходящим явлением, они служат важной и долговременной составной частью нового режима накопления. Они приходят уже не из отдельных секторов экономики, а из всех отраслей и включены практически во все сферы машины эксплуатации, особенно в новые растущие отрасли транспорта и услуг. Все это должно служить достаточным основанием для того, чтобы заново рассмотреть их политическую роль. Вместо того чтобы возрождать ощущения исторического фатализма марксизма прошлого, нам следовало бы заняться критическим рассмотрением понятия пролетарского класса, которое во многом не совпадало с реальностью уже до нынешнего упадка рабочего класса крупной промышленности.
Но даже и по принципиальным соображениям следовало бы расширить марксов анализ взаимосвязи между промышленной резервной армией и активной армией работников в процессе накопления. Со всей очевидностью, сегодняшние различные компоненты относительного перенаселения уже не просто воздействуют извне на рабочее ядро в крупной промышленности, “разжижая” его и сбивая зарплату. Они уже сами стали интегральной составной частью тесно переплетенных друг с другом и многослойных отношений эксплуатации, причем теперь сфера пауперизма с ее “неформальным” сектором вносит вклад в производство прибавочной стоимости (40) как его низшая ступень. То, что Маркс в свое время, возможно, справедливо определял как “мертвые издержки” образования капитала, как “инвалидный дом” или “мертвый груз” пролетариата, образует теперь основу и исходный пункт многослойно возвышающейся над ним эксплуататорской пирамиды. Это тем более относится к стремительно растущей и комплексно действующей сфере неполной занятости. Капитализм претендует сегодня во всех формах на то, чтобы “занять” неимущих любого происхождения и вида, интегрировав их в свою цепочку получения прибавочной стоимости. За кампаниями создания все новых секторов с низкой оплатой труда скрывается ни что иное, как попытка в принципе ликвидировать безработное существование неимущих и свести все жизненные проявления пролетариев к индивидуализированной трудовой муке. Ведь если теоретикам и практикам неолиберализма действительно удастся увязать массовую безработицу и пауперизм в многоступенчатую иерархию рынков низкооплачиваемого труда и центральных структур эксплуатации, их модель нового порядка сможет окончательно укрепиться и при полном отрицании “решительных реформ” кейнсианства надолго стабилизировать новый цикл субнормального роста. Вместо “мертвых издержек” нового издания “закона о пауперах” тогда остался бы только пролетариат с неполной занятостью по всему миру с постоянно мобильными и все быстрее заменяемыми ядрами активной армии работников.
Перед лицом этой перспективы было бы уже, вероятно, поздно распознавать метки времени и делать на их основе новые выводы. Главная функция относительного перенаселения состоит уже не только в укрощении центрального рабочего класса извне, а дополнительно к этому – в глобализации эксплуатации до самого низу, вплоть до самого прекаризованного “самостоятельного работника” и последней “потовыжималки”. Одновременно капитал пытается присвоить изменившиеся со времени бунтов 60-х – 70-х гг. поведение и альтернативные воззрения пролетариата на труд (41). Поэтому он более чем когда-либо, экспериментирует с ускоренной сменой поколений, с гибкостью рабочего времени, с использованием “пола и гендера”, с лишением рабочей силы товарного характера (decommodification), с несвободными формами труда, с деколлективированием структуры найма, со скрытыми или вообще отмененными отношениями найма. При этой тенденции к капиталистической демистификации отношений найма отнюдь не происходит эрозии или ликвидации исторически конфликтного процесса превращения живого труда в переменный капитал, а только индивидуализация и другие методы маскировки угнетения, с тем чтобы как можно более всесторонне и гарантировано увеличивать прибавочную стоимость. В свою очередь, кажется, созрело время для того, чтобы окончательно отложить в сторону марксистскую теорию классовой борьбы, зацикленную на свободных трудовых отношениях в крупной промышленности, с преобладанием мужского труда. Мы должны найти выражение для нового соотношения между альтернативными трудовыми потребностями и изменившимися методами капиталистической стратегии подчинения, как они проявляются в понятийных парах: свободные – несвободные, несамостоятельные – самостоятельные, оплачиваемые – неоплачиваемые, построенные на основе иерархии по принципам поколения и пола трудовые отношения. Необходимо актуализированное и методически расширенное понимание классового антагонизма, которое охватывало бы все компоненты изменившихся с 70-х гг. и одновременно столь разнообразно дифференцированных структур эксплуатации. Только так отрицание утвердившегося по всему миру режима накопления вообще может снова разработать конкретные социально-революционные проекты.
Примечание
(26) Относительное перенаселение: часть населения в капиталистическом обществе, которая не может продать свою рабочую силу и в той или иной мере обречена на безработицу. Это перенаселение называется “относительным”, поскольку рабочая сила оказывается избыточной лишь по сравнению со спросом на нее со стороны капитала.
(27) Постоянный капитал: политэкономический термин, обозначающий часть капитала, существующую в виде средств производства (здания, сооружения, оборудование, топливо, сырье, вспомогательные материалы).
(28) Тенденция к падению норм прибыли: в марксовой политэкономии – долгосрочная тенденция самого капиталистического производства. Нормой прибыли называют отношение прибавочной стоимости (разницы между стоимостью изделий работника и стоимостью его рабочей силы) к сумме переменного и постоянного капитала. Норма прибыли характеризует степень выгодности и доходности капиталистического предприятия, размеры самовозрастания капитала. Норма прибыли тем выше, чем выше степень эксплуатации труда, чем быстрее происходит оборот капитала, чем меньше затраты на постоянный капитал (оборудование, сырье и т.д.), а также – чем ниже органическое строение капитала, то есть чем меньше величина отношения постоянного капитала к переменному (стоимости рабочей силы). Борьба работников приводит к росту стоимости переменного капитала. В результате возникает тенденция к падению норм прибыли. Экономия на переменном капитале (затратах на рабочую силу) позволяет капиталистам противодействовать этой тенденции.
(29) “Формальный” сектор экономики – фирмы, предприятия и компании, официально действующие в соответствии с законодательством и обязанные, таким образом, соблюдать действующие положения социального, трудового законодательства, установленные нормы оплаты труда, правила безопасности и т.д. Под “неформальным” сектором понимаются предприятия и фирмы, созданные (с разрешения властей или без него) “по черному”, без соблюдения соответствующих правил и норм. “Потовыжималки”: мелкие мастерские, конторы и фирмы услуг “неформального” сектора, основанные чаще всего на тяжелом труде в самых плохих условиях.
(30) “Бариос”, “фавелы”, “банльё”, “сламы”: вначале в странах “Третьего мира” – огромные кварталы бедных лачуг и бараков на окраинах больших городов, главным образом – “самострой”; впоследствии также – название новых бедных пригородов крупных городов и в индустриально развитых странах.
(31) Противоречия развития между городом и деревней: имеется в виду характерная (во всяком случае, в прошлом) черта индустриально-капиталистической догоняющей модернизации в “слаборазвитых” странах – усиление налогового пресса на сельскую общину, с тем чтобы за счет полученных средств обеспечить развитие городской промышленности. Такая политика государства ведет к ухудшению условий жизни в деревне и к массовому переселению крестьян в города.
(32) В экономику Китая было инвестировано за последние 2 десятилетия (главным образом Транснациональными корпорациями -ТНК) около 400 млрд. долларов.
(33) Макиладора: предприятие в зоне свободного экономического развития на границе США и Мексики, где активно развивается производство на базе мексиканской рабочей силы и при “мексиканских условиях” труда, но главным образом за счет американских инвестиций. Произведенная продукция целиком ввозится в США, где она обладает высокой конкурентоспособностью из-за низких цен, обусловленных сравнительной дешевизной мексиканской рабочей силы.
(34) Флексибилизация: от слова “флэксибл” = гибкий. Термин, обозначающий тенденцию к большей гибкости трудовых отношений, например: гибкий график работ, в зависимости от поступления заказов, сдельную оплату труда и т.д. Обычно это явление связано с процессом прекаризации.
(35) Тойотизм: система организации производства, введенная впервые на предприятиях японского автомобильного концерна “Тойота”. Это новая форма производственной культуры как системы целей предприятия, программ и методов их достижения. Она ориентирована на постоянное улучшение качества продукции, увеличение производительности труда при помощи следующих средств:
а) организации труда на основе всё большего вовлечения (участия) трудового коллектива в процесс принятия производственных решений, интеграции интересов коллектива и предприятия;
б) групповой организации труда и уменьшения числа уровней управления;
в) интеграции различных фаз производственной цепочки и гибкой перестройки производства на выпуск новых моделей продукции;
г) изменений в размещении оборудования внутри предприятия так, чтобы сократить путь продукта в производственном процессе и повысить операциональность оборудования;
д) постоянной экономии основных ресурсов, уменьшения потерь, брака, переделок в процессе производства;
е) постоянных контактов с покупателями через компьютерную сеть дилеров для получения информации об изменениях спроса.
См. также Приложения 1 и 2.
(36) Эндогенный: внутреннего происхождения, создаваемый внутренними причинами. Экзогенный: внешнего происхождения, порождаемый причинами внешнего характера.
(37) Имеется в виду политика демонтажа системы социального государства, проводившаяся правительством социалистов во Франции в 80-е гг.
(38) Репролетаризация: в данном случае имеется в виду рост числа обездоленных (“неимущих”), подвергающихся капиталистической эксплуатации, и “типичности” такого состояния.
(39) В США идет в настоящее время процесс “приватизации тюрем”; расширяется использование труда заключенных на различных предприятиях. Такие структуры, как например, “Оффшорный проект индустрий Огайо”, предлагают предприятиям рабочие руки заключенных для информационной обработки данных всего за 47 центов в час, при том, что заключенные не имеют право создавать профсоюзы, на них не распространяются меры социального страхования и они полностью подчинены произволу тюремной администрации. Власти штата Огайо сознательно предлагают предпринимателям использование труда арестантов в качестве альтернативы переносу предприятий за пределы штата. Компьютерная фирма “Майкрософт” использует труд заключенных вашингтонского “Исправительного центра Твин Риверс”. В Техасе даже заставили самих заключенных строить для себя тюрьму, что обошлось вполовину дешевле, чем это стоит в среднем по стране. Арестанты часто вынуждены работать в самых бесчеловечных условиях. Например, в графстве Франклин они “проводят целый день, роясь в ядовитой пыли, содержащей в 2,5 раза больше мышьяка, чем это допускается” инспекцией по труду, поскольку “такие предприятия не обязаны соблюдать правила безопасности”. См.: Le Goulag amé ricain: Le travail forcé aux É tats-Unis, Daniel Burton Rose, L’ Esprit frappeur, 1998.
(40) Согласно марксовой критике политэкономии, процесс капиталистического производства есть процесс производства прибавочной стоимости, которая выражается в извлечении прибыли. “…Производится только то и постольку, что и поскольку можно производить с прибылью” (К. Маркс).
(41) Имеется в виду распространившееся среди наемных работников критическое отношение к наемному труду, его демифологизация, растворение “трудовой этики”, что проявилось в выступлениях низов в конце 60-х – 70-х гг.
