Посмотрим сначала на в основном аграрно-капиталистически преобразованную периферию. Мы должны констатировать, что разложение сопротивления, давно уже обусловленное разрушением экономики самообеспечения, начало уступать место новому возмущению. Прогрессирующий захват земли крупными помещиками и агро-бизнесом, продолжающееся падение мировых цен на сельскохозяйственную продукцию, нищенские зарплаты в расширяющемся секторе “потовыжималок” и вызванное санацией бюджета и выплатой долгов повышение цен на продукты питания уже не воспринимаются с молчаливой апатией. Со времени массового восстания в Замбии в 1986 г. волна голодных бунтов потрясла периферию и, отталкиваясь от цен на продукты питания, блокировала неолиберальную модель углубления кризиса во многих странах. Из различных районов околосахарской Африки, юго-восточно-азиатской периферии и латиноамериканских зон депрессии сообщается о локальных бунтах против “принудительной торговли” и долгового рабства. В индийском штате Уттар-Прадеш поденщики из низших каст или вообще не принадлежащие к кастам, уже несколько лет ведут базисную профсоюзную борьбу за введение минимально гарантированного уровня зарплаты и против “контрактного труда”. Во второй половине 80-х гг. 50 тысяч малоземельных филиппинских семей захватили почти 100 тысяч гектаров ничейной земли и таким образом защищались против попыток помещиков заменить крестьян-арендаторов сельскохозяйственными рабочими. Они проявили при этом такую же высокую организованность, как филиппинское “Движение 1 мая”, которое объединило эксплуатируемых “формального” и “неформального” секторов в “профсоюзы социального движения” и с тех пор в ходе так называемых “народных стачек” снова и снова парализует целые коммунальные структуры производства. Многие “общины” “неформального” сектора уже полтора десятилетия ведут разнообразную борьбу против чиновников и военных, отстаивая сохранение хотя бы минимальной социальной инфраструктуры и занятых и присвоенных ими массовых поселений. При всем этом нельзя упускать из виду кровавый и отчаянный характер классовых столкновений при переходе от экономики самообеспечения к периферийной цепочке эксплуатации мирового капитала, а также то, в каких все еще неравных условиях экспроприированные и пауперизированные учатся бороться в рамках глобального нового порядка. Но было бы неверно за этой горькой “циркулярной миграцией” между аграрно-капиталистической экспансией и теневой экономикой не видеть возникновения стабильных структур самоорганизации, которые свидетельствуют о чем-то большем, нежели о простом минимальном стремлении к выживанию. О них мало сообщается в мировых СМИ, даже тогда, когда они становятся главной мишенью развязанных элитами “этнических” гражданских войн. Вместо этого ими все активнее занимаются глобальные институты (Международная организация труда, Всемирный банк): они пытаются с помощью “побочных выплат” и нацеленных программ помощи расколоть и нейтрализовать их сопротивление. Ведь массовое осуществление требований земли, повышения уровня зарплаты, обеспечивающего хотя бы минимальный прожиточный уровень, как в “формальном”, так и в “неформальном” секторах производства, и ликвидации “принудительной торговли” блокировало бы дальнейшее расширение нового мирового порядка.
Все более широкое развертывание массовых выступлений в пороговых странах, которые теперь часто называют “новыми индустриализированными”, наиболее отчетливо ставит под вопрос новый режим накопления (58). Это, разумеется, не случайно, ведь именно в этих странах стратегии дерегулирования способствовали социальному перелому. В нем теснейшим образом переплелись последствия аграрно-капиталистической трансформации периферии и социальные издержки привязки к процессу индустриальной перестройки. Но это означает, с одной стороны, что формы борьбы периферийного пролетариата в пороговых странах приобретают наиболее развитый характер, с другой, что процессы самоорганизации перестраивающегося и расширяющегося промышленного рабочего класса испытывают постоянное ускорение, а с третьей, что благодаря прекаризованному пролетариату “неформальной” сферы производства на коммунальном уровне устанавливаются новые связи между всеми сегментами класса. Без сомнения, акценты расставлены по-разному в зависимости от конкретных стран. Откаты в виде репрессий и расколов воздействуют большей частью сильнее, чем успехи. Снова и снова самоорганизованные элементы сопротивления распадаются, так что вновь вспыхивающие в различных точках конфликты либо протекают независимо друг от друга, либо многослойные массовые потребности промышленной резервной армии и аграрного пролетариата используются успешными частичными движениями в верхних зонах пирамиды эксплуатации (т.е. выгоду из борьбы извлекают бюрократические и иерархические организации, профсоюзы и партии, опирающиеся на менее угнетаемые и не столь бесправные слои наемных работников, – прим. перевод.).
Тем не менее, упорство и героизм, которые вновь и вновь демонстрировали участники выступлений в минувшем десятилетии, прежде всего в Бразилии, Мексике, Южной Африке, на Тайване и в Южной Корее, впечатляют. Цепочка стачек сельскохозяйственных рабочих, захватов земли и местных восстаний с конца 70-х гг. так и не прерывалась. В их ходе и требованиях проявляется медленный процесс накопления опыта, который вел к все более осознанно действующим формам самоорганизации. Независимо от того, исследуем ли мы массовые стачки рабочих сахарных плантаций Северо-восточной Бразилии или выращивающих рис крестьян Юго-Восточной Азии, местные восстания в пораженных депрессией провинциях Аргентины или возобновившееся в начале 90-х гг. “дикое” новое заселение бывших “черных зон” черными общинами Южной Африки, – безработные и безземельные уже не борются за возвращение ниш экономики самообеспечения (т.е. сугубо местного и маргинального натурального хозяйства, – прим. перевод.), а добиваются “земли, воды и жилья” в монетаризированных мирах в форме социального присвоения благ и обеспечения достойного уровня семейных доходов, создают общестрановые сети самоорганизации (движение безземельных в Бразилии, общенациональные крестьянские профсоюзы в Южной Корее, мексиканские профсоюзы сельскохозяйственных рабочих, национальный земельный комитет в Южной Африке), используют в своих интересах политическую конъюнктуру и объединяют вокруг себя влиятельные “группы давления”. Новое выражение эти процессы получили в повстанческом движении в Чиапасе на Юге Мексики. Хотя Сапатистская освободительная армия САНО сознательно делает упор на национально-революционное наследие, в ее военно-политических действиях и требованиях воодушевляют именно характерные черты, свойственные положению эксплуатируемых и маргинализированных во всей мировой аграрно-капиталистической системе. Звучат требования не более и не менее как отмены “либерализированных” накануне соглашения НАФТА рынков земли и восстановления общинной земельной собственности (“эхидо”), а также ликвидации всех форм земельной арендной платы, включая плату за жилье, устранения “принудительной торговли”, приравнивания зарплаты в промышленности на транснациональных предприятиях до уровня метрополий, действенной, стабилизации цен на аграрную продукцию и продукты питания, гарантированной экспроприацией капитала. Восстание в Чиапасе было первым поддающимся гомогенизации объявлением войны новому мировому порядку по ту сторону враждебных трудящимся массам ленинистских утопий развития, которые десятилетиями были представлены ныне пришедшими в упадок национально-освободительными движениями.
Связь этой борьбы с формирующимся “неформальным” сектором очевидна. С начала 80-х гг. миллионы семей в пороговых странах предсахарской Африки, Юго-Восточной Азии и особенно Латинской Америки стали присваивать пустующую землю в окрестностях агломераций крупных городов как “сквоттеры”. Экономическая структура этих новых форм выживания характеризуется прогрессирующей, частью навязанной репрессиями, частью самоорганизованной “переменой труда” между расцветающей теневой экономикой мелких семейных хозяйств и дерегулируемым производственным сектором. Их превращение в поставщиков тех или иных отраслей промышленности интегрировало детей, молодежь и, прежде всего, женщин в цепочки эксплуатации. Поэтому в борьбе за семейный доход конфликты с требованием улучшения инфраструктуры, введения минимально гарантированной зарплаты и установления “моральной экономики” (59) справедливых цен на продукты питания все больше переплетаются с забастовочным движением в промышленности. Дети, молодежь, женщины и мужчины стали объективно равноценными участниками борьбы за человеческое достоинство и доход, обеспечивающий воспроизводство. На этой почве смогло реконструироваться или даже вообще впервые сложиться и – во многих случаях поставленное вне закона – рабочее движение в крупной промышленности. Его общинные корни позволили перенести акции сопротивления на свободные производственные зоны и новые регионы развития. То, что произошло в ходе 80-х гг. в Бразилии, Южной Африке или Южной Корее и продолжается сегодня в виде борьбы против “японских” методов производства на фабриках, работающих на мировой рынок, характерно сейчас и для социальных конфликтов в Индонезии, Кении, на Тайване или в Китае, где в защите “неформальных” секторов как своего рода “последнего средства” общинного выживания были выбиты гарантии минимальной зарплаты, а в ходе кровавых конфликтов с ведомствами труда и военными из сотен стачек и крупных рабочих демонстраций выросли “настоящие” фабричные профсоюзы. К примеру, в Китае в 1993 г. было зарегистрировано более 6000 стачек и захватов предприятий. В Медане на Суматре в марте 1994 г. немыслимая до тех пор волна стачек и демонстраций более чем 40 тысяч рабочих была переведена сухартовскими военными в “этнический конфликт” с китайским меньшинством с помощью использования последних резервов и провокаторов. Но такие методы могут лишь задержать консолидацию автономного “профсоюзного социального движения” (60)
Большие проблемы, чем эти, наверняка обреченные на провал в долгосрочной перспективе репрессивные механизмы вмешательства, вызывает, напротив, характерное перенесение акцентов внутри нового рабочего движения некоторых пороговых стран. Новым автономным базисным профсоюзам в крупной промышленности нигде не удалось устранить “профсоюзы компаний” ТНК или повернувшиеся к неолиберализму корпоративные государственные профсоюзы. Поэтому они ответили на это вынужденное сосуществование созданием общестрановых профобъединений, а частью – и образованием новых рабочих партий. Тем самым им удалось обеспечить свое выживание и добиться далеко идущих политико-институциональных перемен. Созданный в 1983 г. бразильский тандем профобъединения КУТ и Партии трудящихся, к примеру, в ходе конституционной кампании 1987-1988 гг. завоевал широкие права для рабочих (44-часовую рабочую неделю, защиту от увольнений, доплату за сверхурочную работу, защиту материнства), которые позднее благодаря новому закону о земельной реформе частично удалось распространить и на движение безземельных. В Южной Африке новые профсоюзы черных рабочих в 1985 г. объединились в профцентр КОСАТУ и вместе с боевыми профсоюзами горняков и автомобилестроителей начали эффективную кампанию за “зарплату, достаточную для жизни”. Эта кампания породила такую контр-силу, что, в конечном счете произошло смягчение апартеидного капитализма многорасово-кейнсианскими мерами и всеобщим избирательным правом. Активистам возникших в 1987-1988 гг. 600 автономных базисных профсоюзов Южной Кореи удалось в 1990 г. с созданием Национального совета профсоюзов (Чон-но-хьоп) обеспечить отход режима от прежнего “кровавого тейлоризма”. При этом они сохранили свою безусловную враждебность в отношении диктатуры и ее государственного профсоюза ФКТУ. Было бы более чем критиканством оценивать эту частичную консолидацию трудящихся, как лишенную всякого значения и предсказывать корейскому рабочему движению, невзирая на его сохраняющийся курс на конфронтацию, “эволюцию” как в Бразилии или Южной Африке (61). Однако в случае Бразилии и Южной Африки невозможно не учитывать обратную сторону реформ, а именно растущее обособление новых отраслевых и аграрных профсоюзов от выдвигавшего их “профдвижения социальных движений” групп прекаризованного пролетариата, тем более, что эти последние сегодня сильнее определяют классовую структуру, чем в середине 80-х гг. Добивающиеся успеха, состоящие из мужчин альтернативные профсоюзы, “выжившие” в цикле борьбы всего пролетариата и особенно женщин и молодежи, все больше и больше снова отдаляются от основных слоев дерегулируемой пирамиды эксплуатации и заключают с союзами предпринимателей и вновь повернувшимися к неокейнсианству правительствами социальные пакты ради сохранения реконструируемых мест размещения производства. Это ведет к новым расколам класса. В других обстоятельствах интеллектуально-пролетарским левым, давно уже ослабленным в политической гражданской войне, напротив, вообще не удалось установить связь с происходящими в их странах массовыми забастовочными движениями. В то время как, например, в Турции, новое рабочее движение 1989-1991 гг. добивалось восстановления своих профсоюзных прав, режимом были уничтожены последние “авангарды” вооруженных “пролетарских левых”. Единственным “выжившим” оказалась “курдская рабочая партия” ПКК, и дальнейшее развитие определяет уже не реконструкция классового конфликта, а националистическая конфронтация ПКК с турецким генштабом. Так в некоторых пороговых странах по-разному снова открывается брешь между гомогенизируемым классовым субъектом и селективной политической гегемонией, после того, как и там – за исключением Турции – реструктуризация класса и политический антагонизм в течение целого десятилетия были увязаны в “профдвижении социального движения” прекаризованного общинного пролетариата.
Чем больше и быстрее классовые отношения в метрополиях приближаются к результатам дерегулирования в других частях мира, тем разрозненнее и раздробленнее проявления пролетарского сопротивления при одновременном процессе все большего его расширения. С конца 70-х гг. в поколениях новых работников из среды женщин и молодежи распространены индивидуальные действия по уклонению от труда: их тяга к самоопределению и суверенитету в вопросе рабочего времени снова и снова использует самые различные механизмы обороны против информатизированного тейлоризма. Эти новые модели поведения объясняют как самоорганизованные акты высококвалифицированных японских временных контрактных рабочих (freeters), так и акты саботажа против плохих условий труда в низкооплачиваемых сферах в США. Однако они лишь редко проявляются открыто в профсоюзных формах борьбы. Элементов этого было предостаточно в середине 80-х гг., как показывает создание автономных базовых комитетов, прежде всего в общественном секторе, сфере услуг и на транспорте (например в Италии – прим.ред.). Но они не сумели получить большого распространения, поскольку оказались несвоевременными во все более оборонительных сражениях трудовых коллективов против закрытия предприятий и их частей, приватизации и “гибкого производства”; не смогли послужить альтернативой растущему “обмену уступками”. Однако это новое поведение, проявившееся, по мнению многих наблюдателей, в ходе крупных оборонительных кампаний автомобилестроительных рабочих, сталелитейщиков, печатников, почтовиков, шахтеров и работников больниц с их захватами предприятий, замедлением работы, краткосрочными стачками и “летучими пикетами”, выразило самосознание, которого не было во время прежних конфликтов вокруг рационализации.
Этому… поведению рабочих 60-х – 70-х гг., окончательно ушедшему в прошлое вследствие дерегулирования, противостоят открытые конфликты в городских кварталах. В некоторых случаях, как например в Лос-Анджелесе, они выросли из массовых действий против закрытия крупных промышленных комплексов: они с самого начала черпали свою силу из городской “общины” и последующие годы обратили на себя внимание разработанной стратегией самоопределяемой реконструкции отношений сфер “труда” и “общины”. В Японии и Нидерландах, напротив, комитеты поденщиков и иммигрантов начали борьбу против сверхэксплуатации в строительстве и швейных “потовыжималках”, а левые низовые инициативы поддержали их, требуя их безусловной легализации или действуя вместе с ними против контролировавших городские районы гангстерских синдикатов. Третьи движения в городских кварталах характеризуются захватами домов: в Северной Италии – это, главным образом, иммигранты, защищаемые автономными молодежными центрами, в Потсдаме – молодежная пролетарская сцена, группирующаяся вокруг самоопределяемых сфер жизни и начавшая сопротивление против полной санации центра города и, в отличие от своих гамбургских предшественников 80-х гг., стремящаяся избежать самоизоляции от своих пролетарских и мелкобуржуазных соседей, которым также угрожало изгнание. Как мне кажется, эти инициативы пока еще далеки от опыта “профсоюзного социального движения” на периферии и в пороговых странах. Но они предвещают формы социального присвоения и конфликтов в низкооплачиваемых секторах, значение которых растет год от года и в метрополиях. Большой плюс этих инициатив я вижу кроме того в том, что они, увязывая непосредственно отстаиваемое право на жизнь с “достаточной для жизни зарплатой”, показывают практические альтернативы все еще преобладающим в метрополиях тенденциям социально-трудового “ухода” за безработными и получателями социальной помощи с ориентацией на заданные в социальном бюджете каталоги производительности.
Спецификой метрополий следует считать, напротив, массовые конфликты, развившиеся с середины 80-х гг. в процессе дерегулирования сферы транспорта и против нее. При этом вначале преобладали массовые стачки и замедление работы в сферах почты, железных дорог, в портах, воздушном сообщении с отчасти путеводным созданием самоорганизованных международных сетей. Направленные против перестройки и приватизации, они, тем не менее, зачастую были проиграны после длительной и ожесточенной борьбы, в последний раз в октябре-ноябре 1993 г. на “Эр Франс”: большинство трудового коллектива после жесткой четырехнедельной стачки в марте 1994 г. согласилось со смягченным вариантом увольнений и ограничений зарплаты. Поскольку транспортные рабочие все больше разделяют судьбу центральных индустриальных категорий рабочего класса, произошло и расширение конфликтов на те сферы транспорта, которые до тех пор были мало затронуты рабочим движением. Водители грузовиков представляют существующий в различных масштабах в разных странах наряду с наемными работниками сферы перевозок тип “самостоятельных работников” Вначале казалось, что в процессе растущей переориентации транспорта с рельс и воды на дороги они оказались на стороне выигравших новой эры. Но прогнозы не оправдались. “Рыцари дорог” потеряли свои мистифицированные индивидуальные свободы и были пристегнуты к цепочкам “своевременных поставок” (just-in-time) новых сетевых предприятий. Их все больше настигали “Си-Би-радио”, бортовой компьютер и электронное определение координат. Происходил полярный процесс концентрации производства и расширения субконтрактной сферы “самостоятельных” водителей, причем более трети “самостоятельных рабочих” со сверхдлинным рабочим временем и сверхнизкими заработками, как у работников черного труда, были вынуждены вести отчаянную борьбу за материальное выживание. С середины 80-х гг. в Италии, Испании и Голландии они пытались защищаться с помощью специфической технологии забастовок. Впервые добились социально-политических и налогово-технических уступок в октябре 1990 г. преимущественно самостоятельно ездящие водители грузовиков Испании. Они остались на бумаге. В июле и сентябре 1992 г. последовало до сих пор наиболее громкое стачечное движение во Франции и вновь в Испании: оно было в одном случае направлено против введения системы штрафных пунктов для предотвращения транспортных происшествий и сверхдлинных сроков поездок, а в другом случае – на реализацию обещаний 1990 г. В том, что касается целей, до сих пор носящих частью саморазрушительные черты и, в отличие от требований водных перевозчиков, которые также работают самостоятельно, лишь редко выдвигают на первый план в конфликтах проблемы зарплаты и условий труда, – здесь приукрашивать нечего. Но это не должно нам мешать обратить внимание на столь амбивалентные до сих пор формы борьбы в узловых пунктах нового режима накопления в метрополиях, играющих теперь решающую роль с трудовой и экологической точки зрения, и работать над инициацией новой антагонистичной капитализму субъективности рабочих (62).
Уже примерно 2 года на прежде мало связанные между собой фабричные, территориальные и транспортные сферы рабочего сопротивления в странах метрополий, которые, в отличие от Англии и США, несмотря на все урезания, лишь частично подверглись воздействию глобального дерегулирования, наложилось все более структурированное в макроэкономическом смысле наступление на все составные части сферы жизни пролетариев. Это “упущение” должно быть теперь наверстано прежде всего с помощью Маастрихтского соглашения о Европейском союзе, причем с привлечением профдвижений и соответствующих реформистских левых. Как мы видели, в Германии это контрнаступление вышло на арену втихомолку: правительство растянуло социальный демонтаж, понижение реальной зарплаты, открытие рынков рабочей силы, приватизацию государственных предприятий и “уоркфэр” на многие бюджетные годы, разработало скорее нереальную “федеральную программу консолидации” и использовало постфордистские эксцессы в так называемых новых федеральных землях против “старых” (63). В Италии, напротив, в июле и сентябре 1992 г. под давлением валютных спекуляций и девальвации лиры был заключен драконовский “социальный пакт” между правительством, союзами предпринимателей и руководством профсоюзов. В два этапа была отменена “подвижная шкала” зарплаты (64), тарифные ставки и пенсии заморожены, объявлено об остановке роста зарплаты в общественном секторе, в значительное мере приватизировано медицинское обеспечение, введено повышение налога на зарплату, имеющее обратную силу. Против этого развернулся широкий массовый протест, которому, несмотря на сенсационные отдельные акции и продолжавшуюся многие недели мобилизацию всех затронутых слоев, не хватило однако силы на то, чтобы выйти из-под контроля двулично действовавших профсоюзных руководителей и реформистских левых. В Бельгии, где в октябре 1993 г. стало известно о тайных предварительных соглашениях между профцентром и правительством, профдвижение оказалось на грани открытого раскола. Однако массовая мобилизация против плана социально-политического дерегулирования (разработанного правительством под руководством социал-демократов) с участием некоторых отраслевых профсоюзов была в конце ноября переведена в русло однодневной всеобщей стачки. Менее успешным оказалось вначале… социалистическое правительство в Испании в своей попытке впрячь оба массовых профсоюза – Всеобщий союз трудящихся и Рабочие комиссии – в телегу провозглашенного им в июле 1993 г. “закона о новом регулировании рынка труда”. Опираясь на предшествующие частичные успехи в двух прежних всеобщих стачках, профсоюзы не пожелали участвовать в этом решительном наступлении на защиту от увольнений, продолжительность рабочего времени, доплату за сверхурочный труд и минимальные гарантированные ставки зарплаты. Но их могущество было сломлено после двух массовых стачек в конце ноября 1993 г. и в конце января 1994 г., и в феврале 1994 г. последовал уже не контролировавшийся ими молодежный бунт против новых соглашений, позволявших предпринимателям трудоустраивать новичков, платя им 70% прежней минимальной зарплаты. Наконец, последняя по счету, но не по значению – Франция. Здесь консервативное правительство Балладюра попыталось осуществить пакет дерегулирования по отраслям. Ответом с осени 1993 г. стало массовое движение, захватывавшее соответствующие затронутые сектора – крестьян, работников общественного транспорта, бретонских рыбаков, а также учащихся и студентов. Их массовый протест против приватизации системы образования вылился в марте 1994 г., как и незадолго до этого в Испании, во всеобщий молодежный бунт, когда правительство попыталось ввести “договор о профессиональной интеграции” (CIP), снижающий минимально гарантированную зарплату (SMIC) при начале работы на 20%, при чем независимо от приобретенного перед этим уровня квалификации. Во всех случаях правительство несколько отступало, ловко дожидалось, пока массовая мобилизация пойдет на спад, и затем переходило к поэтапному осуществлению новых норм дерегулирования (65).
В итоге следует заключить, что и континентальная Европа, прежде пощаженная наиболее жестким дерегулированием, с 1992-1993 гг. полностью включилась в глобальное переформирование отношений эксплуатации. Профсоюзы и политические реформистские левые либо приняли участие в этом прорыве, следуя тактике двойной игры, либо были политически маргинализованы. Тем самым отрыв пролетариата метрополий от его прежних профсоюзно-социал-демократических посредников после Японии (60-е гг.), США и Англии (70-е – начало 80-х гг.) нашел явно катастрофическое завершение и в континентальной Европе ЕС. Ведь за исключением Франции, где, по крайней мере, на короткий срок стабильно создаются координационные органы ассамблей типа Советов в масштабе всей страны, дееспособные низовые инициативы так и не смогли утвердиться.
С точки зрения объективного классообразования, теперь, правда, открыт путь к новой борющуюся самоорганизации в глобальном контексте. Как показывает взгляд на поистине неразвитые – несмотря на их часто удивительно боевой характер – организационные формы и стратегические дебаты нового низового сопротивления, при этом нет особого основания для оптимистических ожиданий. Вряд ли можно себе представить, что массовые движения в метрополиях смогут более или менее непосредственно консолидироваться сами по себе. Поэтому мы не можем просто озираться назад и утешительно верить в более или менее стихийное развитие самоорганизованных общественных инициатив. Активное вмешательство кажется отнюдь не лишним, особенно в метрополиях. При этом нам не обойтись без рассмотрения силы и слабости нового классового субъекта по сравнению с периферийными и полупериферийными формами. В заключении нам придется задать себе вопрос, почему по крайней мере в контексте нынешних конфликтов в метрополиях не выдвигаются программные представления, необходимые для любой революционной самоорганизации. Прежде чем мы сделаем некоторые собственные предложения с учетом глобальных взаимосвязей, нам следует задуматься над тем, в какой мере господствовавшие до сих пор традиционные установки марксистской стратегии, хотя и дискредитированы как вчерашний снег, но из-за своего сохраняющегося исторического детерминизма все еще в значительной мере блокируют превращение растущего гнева против антигуманных и разрушающих общество последствий нового режима накопления в освободительную альтернативную стратегию.
Однако в этих рассуждениях мы не должны уходить от глобального контекста. Из резюме последнего цикла борьбы очевидно, что и на мировом уровне существуют ощутимые барьеры на пути возможностей для международного объединения борьбы, вызванных тенденциями к структурной, социально-экономической и территориально-географической гомогенизации. На периферии преобладают происходящие наугад попытки безземельных и крестьян-рабочих развивать движение сопротивления внутри необратимо обрушившегося на них нового мирового порядка. Однако в своей самоорганизации они остаются по большей части регионально ограниченными, хотя в 80-х гг. они снова стали работать над активизацией интернациональных взаимосвязей. На стороне универсалистского и охватывающего все сегменты класса “профдвижения социальных движений” новых “общин”, оказавшихся в ухудшенных и негаранитрованных условиях, а также повстанческих движений безземельных в некоторых пороговых странах все больше выступают профцентры и отраслевые профсоюзы крупной промышленности, которые чем дальше, тем больше используются в интересах перестраивающегося рабочего класса крупных предприятий и делаются уязвимы для неокейнсианских социальных пактов за счет массовой нищеты, негарантированной занятости и поденщиков. Если мы прибавим к этому касающийся метрополий вывод о том, что разрозненные пролетарские движения протеста против дерегулирования и переформирования нигде еще не высвободились в политико-организационном отношении из объятий повернувшегося к неолиберализму реформизма рабочего движения, в то время как в Китае и, в растущей мере, вновь в некоторых странах Восточной Европы они, как кажется, интегрированы обновившейся на “рыночно-социалистический” лад номенклатурой, то нам не избежать вывода, что с международным прорывом к новым берегам дела сегодня обстоят отнюдь не блестяще.
Примечания
58) Этот вывод вызывает известные сомнения. Верно, что именно в этих странах происходили наиболее крупные социальные выступления в конце 80-х и на протяжении большей части 90-х гг. Но самоуправленческий, созидательный потенциал этих движений на сегодняшний день не стоит переоценивать. Многие из упомянутых К.Х. Ротом движений были очень скоро взяты под контроль различными авторитарными и иерархическими силами и течениями, в идеологии которых преобладает национализм в той или иной форме (ленинистской, маоистской, геваристской, традиционалистской и т.д.). Так, делегаты Второго латиноамериканского конгресса крестьянских организаций (январь 1999 г.) выражали “восхищение смелым сопротивлением Кубы американскому вмешательству” и высказывали интерес к “прогрессивной (?!) аграрной реформе на Кубе”. Они “включили Че Гевару и даже Фиделя (Кастро) в особенности своей национальной и социальной борьбы” под флагом антиимпериализма” и антиамериканизма. Представители ряда движений создали политические альянсы с другими силами, включая “прогрессивных бизнесменов” (?!) (см. “Z-Magazine”, October 1998).
Сапатистское движение в Мексике основано на организации самообороны крестьянских (прежде всего, индейских) общин и борьбе за их самоуправление. В то же самое время, его руководители декларируют свой национализм и свою “надклассовость”. “Мы, – заявлял сапатистский лидер, субкомманданте Маркос, – стремимся к революции, которая сделает возможной революцию, то есть к пре-революции… Я полагаю, что главное действующее лицо не предопределено заранее. Это то, что мы называем гражданским обществом и что несводимо к таким понятиям, как буржуазия, пролетариат, крестьянство или среднее сословие. Процесс глобализации наносит так много ран в самых различных местах на национальном уровне, что все затронуты одной и той же бедой”. Маркос сожалеет о том, что происходит “разрушение национального государства”, “разрушаются понятия нации, родины”. Вину за это он – подобно российским национал-патриотам -возлагает на финансовый капитал: “Это катастрофа для человечества, что для финансового капитала нет ничего действительного – даже отечество или собственность”. Вот почему, в противовес этим “антинациональным” силам, по его мнению, “революционный процесс должен сперва вернуть себе понятия нации и родины” (интервью субкомманданте Маркоса в уругвайской журнале “Бреча”, 27.10.1995).
Даже в наиболее массовом и радикальном из новых социальных движений в развивающихся странах – бразильском MST (Движении безземельных трудящихся) существуют как либертарные, так и авторитарные тенденции. Одна из очевидцев рассказывала: “Не следует забывать, что за спиной MST есть и политические силы и старые профсоюзы. которые имеют опору в бразильском обществе – Партия трудящихся (ПТ) и Объединенный центр трудящихся (КУТ)… Существуют также все варианты более или менее организованных политических течений: от маоистов до католиков теологии освобождения. Внутри MST проповедуются различные идеологии. Впрочем, школа подготовки кадров MST основана на политических идеях маоизма. Че и Зумби – наиболее известного вождя восстаний черных рабов 17-го века… Должно быть ясно: большинство руководителей MST – сторонники тдей традиционных левых реформистов… Они ведут борьбу за аграрную реформу в рамках нынешней капиталистической системы, которую, очевидно, не ставят под вопрос…”. Внизу все обстоит вполне авторитарно, но чем выше, тем больше иерархических структур (“Le monde libertaire. Hebdomadaire de la Federation Anarchiste”. Hors serie №9. 18.12.1997 – 29.01.1998).
Наконец, подчеркивая особую роль современных социальных движений в “пороговых странах”, К.Х. Рот, до некоторой степени, противоречит сам себе. Из его тезиса о гомогенизации следует не только отсутствие потенциально “привилегированных” и “авангардных” групп “нового социального субъекта” (пролетариата), но и отсутствие зон, которым предстояло бы сыграть “привилегированную роль” в борьбе за освобождение. “Географию” грядущих социальных конфликтов предсказать очень трудно.
59) Термин “моральная экономика” был предложен историком Э.П. Томпсоном. Он исследовал возникновение английского рабочего класса и пришел к выводу, что сохранившиеся представления крестьян и ремесленников о справедливости (например, сколько “должен” стоить хлеб) сталкивались с требованиями и воздействиями капитализма.
60) Прогнозы К.Х. Рота в отношении развития борьбы в Индонезии оказываются пока что слишком оптимистическими. Властям и эксплуататорам удалось повернуть значительную часть общественного движения после падения Сухарто в мае 1998 г. в националистическое русло”; по стране прокатываются волны межконфессиональных конфликтов, отвлекающих трудящихся от социальной борьбы. “…Военные круги и усилившийся исламский фундаментализм… используют ситуацию, чтобы направить отчаяние в саморазрушительные действия. Сотни людей… погибли в религиозных, этнических и соседских столкновениях” (“Wildcat-Zirkular”, Nr. 46/47, Februar 1999). Пример Индонезии доказывает, что национализм в любой форме (“угнетающей” или “угнетенной нации”) сегодня – излюбленное и типичное оружие конкурирующих иерархических элит в попытке подорвать любые элементы классовой солидарности и единства трудящихся. Поэтому национализм и – еще шире – идея особых интересов той или иной “нации” представляют собой одну из самых больших преград на пути развития движений за социальное освобождение, и этой опасности ни в коем случае нельзя не учитывать!
61) В этом предсказании К.Х. Рот оказался не прав. Оппозиционное профсоюзное движение в Южной Корее в середине 90-х гг. также встало на путь компромиссов с режимом и способствовало сворачиванию стачек, чтобы “не наносить ущерба экономике страны” и “не ослаблять государство” перед лицом “внешней агрессии”. Как справедливо замечают операисты из группы “Уайлдкэт”, К.Х. Рот здесь впадает в противоречие, отмечая, “с одной стороны, реальное обюрокрачивание всех новых профсоюзных инициатив”, а “с другой, ссылается на эти движения как на момент нового классового субъекта” (“Wildcat-Zirkular”, Nr.25, Mai 1996, S.5). Со своей стороны, мы убеждены, что любые новые профсоюзы, не имеющие четкой идейной социально-революционной позиции и создающие вертикальные централистские структуры с освобожденными работниками и т.д., обречены на то, чтобы в той или иной степени стать инструментами компромисса и “социального партнерства”. В этом смысле ничего не изменилось с начала века, когда аргентинское анархистское рабочее движение ФОРА провозгласило: “Перед лицом заявлений о “самодостаточности” синдикализма (то есть профсоюзного движения, от слова “синдикат” – “профсоюз”, – прим. ред.) мы возражаем, что поскольку синдикализм не имеет собственной доктрины, он не может претендовать на самодостаточность”.
62) Во второй половине 90-х гг. во Франции и других странах произошли новые стачки водителей грузовиков, которые большей частью заканчивались успешно для работников.
63) “Немецкие профсоюзы долгое время пытались сохранить компромисс социального государства. Им это не удалось, следовательно, они оказались прижатыми к стенке. В отдельных отраслях, прежде всего там, где шли процессы массированной рационализации, в конце 80-х гг. прокатились довольно боевые протесты трудящихся. Но это был протест рядовых членов профсоюзов, волна шла снизу. Сегодня профсоюзный аппарат, как и политические партии, больше не имеет массовой социальной базы. На профсобрания ходят главным образом чиновники. Мне рассказывали об этом товарищи из многих профсоюзов. Профсоюзы стали фасадами, бюрократиями, которые анализируют ситуацию в своих институтах, но не имеют никакого отношения к реальному процессу. Их функционеры обнаруживают, что трудящиеся порой используют их в весьма ожесточенной классовой борьбе. Ими пользуются снова, поскольку столкнувшись с растущим правовым беспределом в трудовых отношениях, работники хватаются за любую соломинку. И потому используют профсоюзы. Лично я на основе собственного конкретного опыта и, конечно же, моих политических позиций считаю какую бы то ни было полемику с нынешним профсоюзным движением бессмысленной, поскольку оно больше не играет никакой роли.
В отличие от других стран, в ФРГ в профсоюзы организованно всё еще от 25 до 30 % работников…, но это всё мертвые души. В действительности остались только мертвые души – положение, которое повсюду пытаются скрыть. Между собой разговаривают мумии, и средства массовой информации трубят об этой болтовне мумий”. (Карл-Хайнц Рот. Из интервью “АК”, № 391, 1.06.1996).
64) “Подвижная шкала”: система автоматического увеличения зарплаты и социальных выплат пропорционально росту цен.
65) В конце 1995 г. во Франции вспыхнула волна стачек работников “общественного сектора”, сравнимая по масштабам с забастовочным движением мая 1968 г. Бастовавшие протестовали против антисоциальных планов правительства и разрушения системы социального обеспечения. Во второй половине 90-х гг. в стране неоднократно вспыхивали новые забастовки и протесты, в ходе которых определенную роль на низовом уровне играли самоуправляемые общие собрания рабочих и студентов, но на межрегиональном и страновом уровне выступления чаще всего удерживались под контролем бюрократических профсоюзов.
