Несмотря на эти организационно-политические недостатки, новый классовый субъект в течении двух десятилетий проступает все яснее. На периферии безземельные и крестьяне-рабочие с гордостью и достоинством вышли из тупика помещичьего землевладения и экономики самообеспечения и требуют от старых и новых господ своих прав на жизнь. Это новое поведение изумляет всех тех, кто приезжают в их деревни и хижины из стальных листов в массовых поселениях или же участвуют в их собраниях. В борьбе за землю и воду, минимально гарантированные заработки и достаточный для существования семейный доход, основы новых базисных профсоюзов и “общинных центров” часто закладывались женщинами. Здесь выступления безземельных и сельскохозяйственных рабочих против помещиков, сельских капиталистов и патронов “индустриальных плантаций” обретают свой тыл. Когда помещики в Уттар-Прадеше в союзе с местными полицейскими пытаются подавить забастовки с требованиями минимально гарантированной зарплаты, которые ведут представители низших каст и те, кто не принадлежит к кастам, убивая и насилуя “некастовых” женщин, или когда политические руководящие группы Черной Африки, толпой осаждающие международные фонды помощи, отвечают на новую активность снизу “этническими” гражданскими войнами, то их варварские действия со всей ясностью демонстрируют силу нового периферийного классового субъекта. С помощью инструментов крайнего насилия и унижения периферийные элиты пытаются восстановить настроения апатии и покорности у эксплуатируемых, чтобы удушить в зародыше распространяющееся социально-революционное требование земли и воли.
Во многих пороговых странах новая идентичность социального присвоения концентрируется, кроме того, в индивидуальных бунтах и в коллективных восстаниях. Из Китая сообщают, что многие рабочие, уволенные новыми “арендаторами” государственных предприятий, физически нападают на фабричных господ и ведут борьбу за свои утрачиваемые права с помощью стачек и акций захвата предприятий. Генеральное командование Сапатистской армии освобождения в своем объявлении войны мексиканскому правительству ссылается на неимущих как на “кузнецов мексиканской нации”. Как их законные наследники, восставшие требуют восстановления диктаторски подавленного в течение 70 лет революционного конституционного права и таким образом оправдывают вооруженную борьбу за возвращение общинного землевладения, за строительство достойного людей жилья, за создание элементарного медицинского обеспечения и за демократические свободы. В программе Национального совета южнокорейских профсоюзов борьба за осуществление элементарнейших прав для рабочих (обеспечивающие существование и эгалитарные размеры зарплаты, свобода коалиций, защита от увольнений, 44-часовая рабочая неделя) смешивается с лозунгами против дискриминации женщин и за международную солидарность и вписаны одновременно в требование восстановления “доброго старого” общинного строя (культуры минчжунг) в воссоединенной Корее. Помимо этого, в боевой песне “чон-но-хьоп” не оставляется ни малейшего сомнения в том, что целью является “рабочее господство”, а решающим средством ее достижения считается “всеобщая стачка”. Так на примерах важнейших до сих пор пунктов кристаллизации пролетарского подъема мы можем установить, что там перенимается социально-революционная парадигма и что она обретает массовость. Эта парадигмы, с одной стороны, опирается на традиционные нормы коллективизма и общинной собственности, а с другой стороны, по своим целям и политико-организационным инструментам полностью вступает в антагонизм с новым мировым порядком. Новый классовый субъект пороговых стран выражает себя, таким образом, на многих уровнях, причем исходит из ситуации отдельных слоев (пауперизм, современный индустриальный рабочий), но, в отличие от КУТ и КОСАТУ, ссылаясь на добрый, старый, “национальный” конституционный и общинный строй, выдвигает эгалитарную, свободную от гегемонии цель, в случае с Сапатистской армией дополнительно конкретизирует ее вплоть до современных индустриальных рабочих и, наконец, открывается для интернационалистских решений (наиболее четко Сапатистская армия, вербально-связно южнокорейский Национальный совет, но также и КОСАТУ, менее всего — бразильская КУТ) 66). Анонимность выступлений часто замаскированных представителей (как, например, в сапатистском движении, — прим. перевод.) объясняется не только преследованиями, но и дополнительно демонстрирует коллективный характер этих новых движений, сознательно избегающих персонализации, характерной для СМИ. Социально-революционная самоорганизация неимущих и крестьян-рабочих, ставшая ответом на окончательно деструктивную тенденцию к расширению мировой капиталистической системы в ее периферийных и полупериферийных зонах, как кажется, наиболее аутентично выражает новую идентичность классового субъекта. Однако тенденции к тому, чтобы занять дистанцию от целостности новой классовой структуры, обсужденные на примере Бразилии и Южной Африки, оставляют дальнейшее развитие в высшей степени открытым.
Но и в метрополиях новый классовый субъект отнюдь не был только соломинкой, ненадолго вспыхнувшей в бунтах 60-х — начала 70-х гг. и затем бессильно сгоревшей. Он примерным образом проявился в легендарном итальянском молодежном движении 1977 — 1978 гг., которое, в то же самое время, окончательно сформулировало его борющуюся идентичность. Когда ФИАТ в этот период нанял на работу 10 тысяч активистов “пролетарских раундов”, они отказались согласиться со сведением их жизни и наличного времени к товару. Технология и организация труда крупных фабрик были и оставались для них врагами. Они выдвигали эгалитарные требования в области зарплат, стремились, с одной стороны, завоевать неформальный суверенитет над временем внутри фабрики, а с другой, — сохранить возможности своего индивидуального выбора между самоопределяемой деятельностью и создающей стоимость капитализацией их труда. Отсюда вытекал абсентеизм (т. е. уклонение от соблюдения правил игры, — прим. перевод.), который соответствовал их индивидуальным потребностям, вписанным, однако, в коллективную субъективность пролетарских “общностей”. В то же время они категорически отвергали атомизирующие методы вознаграждения за труд на основе производительности и квалификации, признаваемые традиционным рабочим движением как “справедливые” 67)..
Этот разрыв с парадигмой продуктивизма (т.е. культа производства и производительности как основной цели существования, а также культа труда, создающего стоимость, — прим. перевод.), характерной и для социалистическо-коммунистической культуры труда, подспудно распространился в течение 80-х гг. на весь рабочий класс метрополий, вплоть до трех миллионов высококвалифицированных японских рабочих по случаю (freeters), которые бросили вызов тойотизму в месте его зарождения, поскольку считали свою самоопределяемую жизнь более важной, нежели порабощение этой системой интеграции вплоть до 55-летнего возраста. В Европе раннее новый классовый субъект блокировал как технологически определенные “стратегии гуманизации”, так и привязанные к ним концепции гибкой автоматизации. И когда французское правительстве в марте 1994 г. своим законом о “CIP” попыталось отменить систему гарантий рабочих мест и воспроизводства на уровне всего общества, активисты ответили на общенациональной массовой демонстрации 25 марта листовкой. В ней, сознавая ситуацию с безработицей и массовым обнищанием, они подтвердили верность идее ликвидации изматывающего вкалывания и приветствовали доставляющую удовольствие энергию самоопределяемой деятельности мастеров-любителей и компьютерщиков. Предприниматели и политики в целом “стали столь же бесполезны и вредны, как и отчужденный труд”. Новый классовый субъект со всей очевидностью до сих пор сохранил неколебимой свою борющуюся идентичность, несмотря на все удары и сомнения в самоорганизации.
С этим фундаментальным отказом от механизма подчинения и создания стоимости новый классовый субъект, однако, давно уже вышел за поставленные ему “открытиями” постфордистских стратегов капитала границы сферы крупных предприятий и распространился на структуры всего общества. При этом он самыми разными способами пытался продвинуть приобретенный на опыте фабрик отказ от труда в сторону “более далеко идущего требований, касающихся смысла собственной производственной деятельности и автономии” (Серджо Болонья). Ответы и модели решения оставались столь же многовариантными, как и принуждение, заставлявшее снова и снова соглашаться на как можно более приемлемые условия труда и зарплаты, на временное отчуждение собственной рабочей и жизненной силы созданием капитала. Многие чередовали защищенную социальными гарантиями безработицу, субсидируемые рабочие места в тех или иных нишах и более высокую квалификацию. Другие искали работу на время (jobs), а затем отправлялись в экзотические поездки. Третьи принимали социальный статус “самостоятельных рабочих”, обзаводясь за счет накоплений и премий собственными средствами производства и начиная экспериментировать на договорной основе с далеко идущим уравниванием самоопределяемой деятельности. Возникавшие таким образом автономные системы ротации между наемным, безвозмездным, высококвалифицированным трудом и защищенной социальными гарантиями самоопределяемой деятельностью упорно отстаивались и все еще отстаиваются до сих пор. Было выдвинуто и пропагандировалось даже свое собственное “кейнсианство снизу” (кампания в ФРГ за гарантированное минимальное пособие для всех, достаточное для жизни), с тем чтобы смочь удержать эти альтернативные сферы труда и жизни, требуя государственных гарантий дохода против растущей прекаризации трудовых отношений. В отличие от этих, вскоре натолкнувшихся на свои границы “лобби” из безработных “альтернативистов” и работников социальной сферы, инициативы молодежных центров и сквоттеров (захватчиков пустующих зданий, — прим. перевод.) снова и снова действовали вместе. Они пытаются совместно удешевить свои потребности воспроизводства в условиях повседневной социальной реальности и упорно защищать свои жизненные пространства против превращения их в товар для спекулянтов землей.
Со временем капитал и бюрократия социального государство стали все более жестко преследовать новый классовый субъект с его уклонением от отчужденного труда и стремлением к самоопределению; в последние годы они планомерно окружали его. На фабричном уровне выступили менеджеры с двусмысленными инициативами группового труда, чтобы присвоить его духовные способности с помощью чуть большего разнообразия труда и чуть менее строгой иерархии. Из суверенного распоряжения временем при временных заработках (jobs) в пользу интересов семейного воспроизводства у женщин выросла гигантская и расколотая панорама негарантированных трудовых отношений. “Самостоятельные работники” закончили свой путь в основанных на сверхэксплуатации структурах “потовыжималок” сетевых предприятий с их внешними фирмами, системами “franchising” и сетями субконтрактников. Пособия по безработице и социальная помощь все более сокращались, субсидируемые ниши рабочих мест взяты под контроль, а инициативы в пользу гарантированного минимального дохода для всех отброшены к кампании против растущих структур “уоркфэра”. В результате остались только растерявшие иллюзии и не знающие, что делать дальше, средние поколения работников, сгрудившиеся вокруг своих альтернативных проектов ротации и жизни люди с высокой квалификацией да маргинализированные, обладающие низкой квалификацией молодые люди, длительные безработные и получатели социальных пособий… В итоге, и в до сих пор сравнительно преуспевавших странах метрополий время вариантов отказа и обхода, практикуемых в маленьких “неформальных” сетях и так называемых альтернативных движениях, идет к концу. Именно потому, что они в течение более чем 20 лет культивировали действительное антагонистическое классовое сознание против требований капиталистического процесса получения прибыли, сегодня и классовые субъекты в метрополиях должны выдержать испытание. Как и социально-революционные движения на периферии и в пороговых странах, они могут лишь продвинуть борьбу на более высокую ступень самоорганизации — или должны будут окончательно покориться.
Примечания
66) Не стоит рассматривать эти организации как формы действительной самоорганизации трудящихся. Скорее можно вести речь о том, что в лозунгах и требованиях, которые выдвигались ими на первом этапе их существования, в той или иной степени учитывались настроения народных масс.
67) Этот слой новых рабочих, который — в отличие от традиционных фордистских рабочих — выступил в Италии в конце 60-х — начале 70-х гг. против самого капиталистического процесса труда, состоял, с одной стороны, из работников, приехавших со слаборазвитого в промышленном отношении, полукрестьянского Юга страны, в значительной мере сохранивших общинный “дофордистский” менталитет, а с другой, — из молодых образованных рабочих Севера, имевших, к тому же, опыт социальной борьбы (к примеру, во время учебы) и даже участия в социал-революционных движениях. Такая смесь обладала действительно взрывчатой силой. Именно эти новые группы итальянского рабочего класса отвергли традиционные вертикалистские формы борьбы (бюрократические профцентры, партии и т.д.) и стали основой движения “Рабочая Автономия” (“Autonomia Operaia”). “Старый спор о сознательности и стихийности, я думаю, теперь преодолен, — говорил по этому поводу близкий к операизму политолог Й. Аньоли. — И прежде всего потому, что уровень сознания населения стал иным, чем 100-150 лет назад. Речь идет уже не о том, что те или иные общественные группы действуют стихийно, а о том, чтобы они действовали автономно, в организационных формах, независимых от заданной государством формы партии и от какого-либо центрального органа. Понятие автономии не случайно родилось на крупных заводах “Фиат” в Италии в конце 60-х годов. Оно означало, что мы организуемся вне рамок данных партий, в то время — Компартии Италии, и что мы не дожидаемся указаний или разрешений со стороны профсоюзного центра”.
