Критические замечания о марксовой программе трансформации как ядре наших традиционных представлений в теории революции
Так мы подошли к точке, когда следует поставить вопрос: можем ли мы в ходе дальнейшего политико-организационного развития нового классового субъекта, который, несмотря на свою высокую активность и фантазию, дошел до границ своих возможностей, опереться на традиционные установки марксистской теории? Ответ однозначен. Нынешняя оперативная гибкость мирового капитала, действующего в двух выражениях — в своей денежной и капитализированной формах, со всей очевидностью невозможно больше объяснить с помощью слепого функционализма и детерминизма марксистской критики политической экономии. Важные аспекты описанных нами явлений репролетаризации, к примеру, тенденцию к вовлечению всей промышленной резервной армии в процесс создания стоимости или появление уже не наемных более (частью “самостоятельных”, частью несвободных) форм труда, при всем желании нельзя привести в соответствие с подходами, которые до сих пор господствовали в классовом анализе. Тем более это относится к поведению и потребностям нового классового субъекта: они характеризуются в значительной мере уклонением от труда и бегством из него и больше не связаны с продуктивизмом марксистской культуры труда. В целом эмпирически очевидные реалии двух последних десятилетий противоречат детерминистскому предположению о том, что центральному промышленному рабочему классу изначально предопределено сыграть некую решающую роль в социалистическом перевороте, поскольку он несет на себе отпечаток эффективности и рациональности крупного фабричного производства, основанной на разделении труда. Уверенность в этом и в других вещах, и без того всегда оспаривавшаяся в рабочем движении, теперь необратимо опровергнута. Тем не менее, именно в момент ее окончательного краха мы должны вновь критически рассмотреть ее. Ведь нам необходимо вступить в конфронтацию с преобладавшими до сих пор теориями капитала и стратегиями классовой борьбы, чтобы обрести возможность договориться между собой о контурах альтернативной модели революции. Такой модели, которая вытекала бы из нынешних процессов и содержала бы в себе серьезные предложения по политико-стратегической консолидации новейшего опыта борьбы. В рамках этого эссе я могу, разумеется, сделать всего лишь несколько предварительных замечаний на сей счет. Предусматривавшиеся в этой связи экскурсы о рабочей истории нынешнего столетия я опустил ради экономии места.
Попытаемся вначале обобщить уже обозначенную во многих местах критику окоченелости марксовой модели накопления и вытекающего из нее жесткого представления о классе. При сравнении концепции накопления капитала с функционированием нынешнего “капитализма Голливуда и казино” становится совершенно очевидно, что повышение производительности труда отнюдь не обязательно должно сопровождаться непрерывным увеличением стоимостного строения капитала (68). Напротив, даже для целого цикла накопления может оказаться характерным постоянное снижение всех стоимостных составляющих капитала, причем достигнутое с помощью децентрализации и флексибилизации сокращение постоянного капитала будет настолько выгодно, что более чем компенсирует одновременно происходящее ощутимое уменьшение переменного капитала. Тем не менее, это недвусмысленное обращение вспять “логики” концентрации капитала отнюдь не ведет “закономерно” к длительному повышению норм прибыли. С помощью обширной разгрузки от факторов, вызывающих расходы, номинальная норма прибыли отдельного предприятия может, правда, ощутимо вырасти. Однако, поскольку в процессе образования средней нормы она должна быть также реализована, экстернализованные (вынесенные вовне, переложенные на других) таким образом расходы могут очень быстро и “вернуться обратно”. Иными словами, соответственно выросшие макроэкономические издержки воспроизводства снова полностью оказывают действие на (69). Поэтому стабилизация реальной средней нормы прибыли возможна только вследствие растущего вмешательства капитала на макроэкономическом уровне, чтобы по возможности дольше и как можно более действенно исключать накопления капитала факторы издержек, переносимые на окружающую среду и общество (разрушение здоровья работников, разрушение окружающей среды, массовая нищета и т.д.). “Гибкое производство”, “гибкое государство” и неолиберализм, следовательно, тесно взаимосвязаны. Поскольку структура этого крайне деструктивного типа накопления уже более 20 лет действует в совершенном противоречии с оптимистической марксовой теорией капитала, она, с одной стороны, полностью застала врасплох соответствующую теоретическую традицию, а с другой, привела к фатальным выводам — либо к капитуляции перед “закономерностями” неолиберализма, либо к оживлению “объективистских” теорий неизбежного краха капитализма.
Однако прежде всего новый тип деконцентрированного и крайне экстернализировавшего издержки накопления капитала опровергает принципиальное предположение о том, что потребность капитала в рабочей силе все больше уменьшается в процессе роста. В то время как капитал раскалывается на все более мелкие и связанные между собой в сети производственные единицы вплоть до испытывающих предельную нехватку капитальных вложений и крайне трудоемких секторов мелких хозяйств, общество, в котором преобладают эти процессы, не “выходит из труда”, а осуществляет развитие, при котором возвращение к “полной занятости” приобретает все более пауперизированные черты по сравнению с разрушенной системой кейнсианского регулирования. Фактически исчезают только прежние, социально гарантированные, нормальные трудовые отношения, в то время как спрос на негарантированные, низкооплачиваемые и в любой момент расторгаемые трудовые контракты сверхпропорционально растет при одновременной ликвидации официально регулируемой безработицы. Эту ориентацию стратегов капитала на “пауперистский” вариант полной занятости, наблюдающуюся уже на протяжении 25 лет, следует воспринимать со всей серьезностью. Ведь она весьма реальна и адекватно выражает специфическую радикализацию капиталистических интересов получения прибыли в нынешний период. Тенденция в настоящее время ведет к тому, чтобы придать общий характер промышленной резервной армии, сделав ее основным средством принуждения против в большей или меньшей мере уклоняющейся от труда “активной рабочей армии”, то есть по возможности поставить все работающее по найму население в состояние хронической неполной занятости и в долгосрочной перспективе превращать в переменный капитал только небольшие и все время меняющиеся по составу категории рабочей силы. И это развитие отнюдь не противоречит само по себе исследованной Марксом циклической динамике накопления капитала, хотя и продвигает глобальные процессы пауперизации далеко за те рамки, которые считались возможными в первом томе “Капитала”. Одновременно тенденция к повышению капиталоемкости, по крайней мере временно, кажется, превращается в свою противоположность. Перед лицом этих фактов господствующая марксистская теоретическая традиция со всеми ее “историческими закономерностями капиталистического развития”, несомненно, потеряла последние остатки возможности объяснить, что происходит. В значительной мере в этом виновата она сама, поскольку завела заложенную частью уже в марксовом “Капитале” тенденцию к детерминизму настолько далеко, что, в конечном счете, стали казаться дискредитированными даже по-прежнему незыблемые аксиомы обоснованной Марксом критики политической экономии, включая гораздо менее телеологические предыдущие работы (см. его рукопись “Набросков” критики политэкономии!).
Без сомнения, Маркс сам некоторым образом способствовал этой ссылающейся на него традиционной линии в своем позднем экономико-теоретическом творчестве, оказавшем столь широкое воздействие. Только там, где он в главе о процессе так называемого первоначального накопления исследовал превращение капитализма в преобладающую общественную формацию, ему удалось в критико-аналитическом смысле учесть присущую капитализму как классовому отношению гибкость процесса интеграции и извлечения прибыли из живого труда. Однако покончив с этой стадией, Маркс перешел на почву в остальном резко оспариваемой им рыночно-либеральной экономической теории его эпохи. Несмотря на то, что он знал о том, что промышленная резервная армия выполняет все более широкие дисциплинирующие функции, Маркс стал изображать капитализм как замкнутый в себе самом способ производства, для которого и в трудовых отношениях идеально-типически характерна либеральная рыночная экономика. Частные собственники средств производства покупают вдвойне свободных (70) наемных рабочих, превращают их рабочую силу в переменный капитал, то есть в функциональный придаток капиталистического процесса создания стоимости, и реализуют полученную стоимость в виде цен на продукцию на свободных рынках товаров. Тем самым Маркс сделал функцию создания стоимости важнейшим назначением рабочих и полностью упустил из виду тот факт, что рабочий класс и после фазы первоначального накопления от поколения к поколению не только защищался против подчинения фабричному деспотизму внутри процесса создания стоимости, но и пытался снова и снова восставать и на рынках труда против его индивидуализирующего превращения в переменный капитал.
Это своеобразие двойного антагонизма рабочих с капиталом как внутри процесса капиталистического производства, так и вне его побуждает капитал прибегать к новым и все более насильственным методам подчинения и механизмам создания стоимости. Вот почему эти методы и механизмы характерны для классовых отношений в принципе, а не только на фазе первоначального накопления. Подобно тому, как капитал отнюдь не нуждается для сохранения своей ориентированной на получение прибыли функции создания стоимости в обязательно либеральных рынках кредитов и товаров, он столь же мало привязан в принципе к “либеральным” рынкам труда, где ему с периодическими промежутками времени противостоят вдвойне свободные рабочие с правом на свободное коллективное соглашение относительно условий зарплаты и труда (71). Социальные и рыночные механизмы капитализма ни в коей мере не закреплены “законодательно”, а зависят от соответствующих исторических, политических и институциональных структур и форм опосредования классовых конфликтов. Нет никакой “естественной” восходящей линии роста степеней свободы в отношениях между рабочими и капиталом. При определенных обстоятельствах “скованные” рынки кредитов и товаров вместе с несвободно “скованными” рынками труда оптимальны для накопления капитала, как это, например, было при фашизме / нацизме как стратегии преодоления депрессии. На других фазах роста капитал терпит, напротив, существование противостоящей ему силы единого профсоюза в форме отраслевых и территориальных тарифных соглашений и в связи с гарантиями интеграции в социальное государство вместо репрессивных механизмов промышленной рабочей армии. Если нынешний тип накопления во второй раз в этом столетии должен будет превратиться в депрессию, угрожающую существованию капитала (как в конце 20-х — начале 30-х гг., — прим. перевод.), то глобально формирующийся класс капиталистов, возможно, вновь допустит неокейнсианское регулирование, на сей раз даже в международном масштабе. В нынешнем цикле преобладают, наконец, преувеличенная мобилизация рынков денег, капиталов, земли и товаров при одновременном уменьшении товарного и наемного характера трудовых отношений и их десиндикализации (72). При этом состояние негарантированной недозанятости в “открытом цеху” (т.е. без профсоюзов, — прим. перевод.) имеет тенденцию превратиться в характерный тип трудовых отношений. Одновременно комбинируются друг с другом различные формы труда с тем, чтобы сломить сохраняющуюся неподатливость пролетариата на рынках труда и внутри процесса создания стоимости. Выражая во все периоды накопления принципиально лабильное классовое отношение, капитализм является, таким образом, в принципе открытой системой эксплуатации, в которой постоянными величинами являются только частная собственность на средства производства и ориентированное на прибыль создание капитальной стоимости. (Во избежание все еще широко распространенного недопонимания: и при капитализме, осуществляющем огосударствленное накопление, средства производства все еще являются частной собственностью. Как единственный сохранившийся частный собственник, государство действует как колоссальный концерн, то есть как выросший до гигантских масштабов отдельный капитал).
Если этот вывод о “контингентной” переменчивости капитализма в зависимости от конкретных реальных классовых отношений верен, то нам следует, наконец, отказаться и от приписываемой Марксом капиталу “исторической миссии”, в соответствии с которой индустриальный прогресс в результате роста производительности труда и централизации капитала почти естественным образом порождает отрицание лишь обволакивающих их отношений господства. Согласно раннему и позднему Марксу (то есть автору “Коммунистического манифеста” и “Капитала”, но не опубликованных только в 30-е гг. этого столетия “Набросков”, на которые не случайно ссылались с тех пор все теоретики и активисты, стремившиеся освободиться от этого детерминизма) (73), исторические тенденции капиталистического накопления состоят в том, чтобы экспроприировать владеющих собственными средствами производства крестьян и ремесленников, с помощью уничтожения общественной формации, определявшейся этим архаическим типом самостоятельно хозяйствующего работника, ликвидировать распыление производства и обобществить сам способ производства на основе кооперации и разделения труда. Это происходит якобы за счет того, что предприниматели как бессознательные агенты индустриального прогресса в конкуренции истребят друг друга и в процессе централизации капиталов будут все дальше продвигать кооперативную форму процесса труда. В то время как самостоятельные непосредственные производители окончательно гибнут и исчезают как реакционный осадок прогресса, формируется постоянно растущий рабочий класс крупной промышленности, который обучается, объединяется и организуется механизмами самого капиталистического процесса производства. Наконец, близится момент, когда централизация средств производства и обобществление труда перерастут образованный ими способ производства. Рабочие, в массовом порядке ассоциированные им, могут теперь завершить заданный им обобществленным способом производства процесс объективно-революционного объединения, разбить оковы устаревшей капиталистической экономики и превратить основанную фактически уже на принципах общественного производства капиталистическую собственность в общественную собственность. Эту исходящую из крупных фабрик — как первых социалистических островков в море капиталистической анархии — экспроприацию экспроприаторов можно представить как сравнительно беспроблемный акт по сравнению с предшествовавшей капиталистической экспроприацией самостоятельно хозяйствовавших народных масс. Он совершится за самый короткий срок, поскольку в самих методах производства ничего менять не придется. Трансформация капиталистической экономики остается у Маркса, таким образом, в основном ограниченной ликвидацией частной собственности на средства производства и ведет на оставшейся неизменной производственной основе к обобществленному способу производства свободно ассоциированных личностей… (74)
Если мы сопоставим эту синкретическую утопию социальной революции и индустриального прогресса (в дополнении к сформулированной выше критике в адрес ее детерминистской замкнутости) с реальными классовыми отношениями современности, то станет окончательно ясно, что мы имеем дело скорее с отягощенным долгами наследством, чем с наследием. Мы должны сказать об этом открыто именно потому, что речь идет о сохранении и критико-эмпирическом дальнейшем развитии методического ядра марксовой критики политической экономии, которое, в отличие от выведенного из нее исторического прогноза, несомненно остается актуальным (75). В столкновении с эксплуататорскими отношениями нынешнего режима накопления совершенно очевидно, в чем состоят имманентные методические слабости марксовой программы преобразования общества. Маркс превратил рабочий класс, образуемый, в соответствии с его собственными посылками, в принципе лишь как не-стоимость, вне функции переменного капитала, в исключительно внутреннюю функциональную составную часть накопления капитала и при этом даже не обсудил роль “остающейся вовне” промышленной резервной армии — вероятно, поскольку надеялся, что в течение 10-20 лет “активная рабочая армия” пролетариата освободится от капиталистического процесса образования стоимости, неверно сводимого к либеральному рыночному хозяйству, и будет вознаграждена за тяготы своей покорности богатыми материальными компенсациями. (Насколько я знаю, Маркс лишь один-единственный раз обсуждал возможность того, что “активная рабочая армия” может соединиться с частично занятыми и безработными секторами пролетариата и совместными действиями блокировать процесс капиталистического накопления. Но таким образом он лишь полемизировал со своими современными рыночно-либеральными противниками. В ключевом пассаже из 1-го тома “Капитала” — 24 главе, “Исторические тенденции капиталистического накопления”, который сыграл главную роль в разработке стратегии социалистического рабочего движения, об этом уже не говорится ни слова). Но этого не произошло до сих пор. Капитал не развился в своей денежной и стоимостно-образующей формах так, как это предсказывал Маркс, а вытекающий как бы сам собой из нутра капиталистической оболочки процесс образования революционной рабочей организации отнюдь не следовал его предвидению.
В настоящее время кажется даже, будто все актеры классовых конфликтов сознательно действуют вопреки этому “сценарию”. Вместо того чтобы завершить свою “объективно прогрессивную” ассоциацию в крупной промышленности и перейти к взятию в свои руки производственных объектов транснациональных концернов, рабочий класс все больше и особенно с 60-х — 70-х гг. уклонялся от чередования реальной интеграции и функции переменного капитала, поскольку внутри капиталистического процесса производства и на рынке труда у него не остается сферы для самоопределяемых процессов коммуникации, действий и организации. Вместо этого он подвергается все большей атомизации в политике зарплаты, организации труда, технологически и с помощью механизмов социальной интеграции и контроля. Капиталисты даже в определенной степени опережают их и пытаются присвоить дремлющий в их коллективной рабочей силе потенциал создания стоимости с помощью все более децентрализованной организации производства и с помощью условий труда и воспроизводства, имеющих менее наемный характер и все меньше гарантированных социальным государством. Но тем самым сокращаются именно те сектора рабочего класса крупной промышленности с длительной занятостью, которые, по Марксу, по причине своей массово-кооперированной и дисциплинированной ассоциации в непосредственном процессе производства представляют собой единственный решающий пункт социалистического переворота. Это происходит за счет увеличения числа негарантированно занятых на новых сетевых предприятиях, в “потовыжималках” и в сфере коммуникации. Трудовые отношения на основе неполной занятости или вообще “летучие”, и промышленная резервная армия, которая по непонятным причинам вообще была исключена Марксом из прогноза преобразования общества, в тенденции становятся преобладающими, и даже объявленные умершими и отправленными на свалку социальной и экономической истории “самостоятельные работники” снова возвращаются по всему миру в новом обличье… Коммунистическо-продуктивистский симбиоз прогресса крупной индустрии и централизованного рабочего класса крупной промышленности лишается теперь последних материальных и духовных оснований.
Эти нынешние феномены должны облегчить нам раздумья над тем, почему стратегия революции, выведенная Марксом из анализа развивающегося британского капитализма, потерпела неудачу как в глобально-исторической перспективе, так и с концептуальной точки зрения. Маркс не только наметил для социалистического переворота тот, до сих пор не наступивший момент, когда рабочий класс, централизованный крупной промышленностью, станет со своей “пролетарской дисциплиной” преобладающим в классовой структуре в промышленности и в сельском хозяйстве во всем мире, но и догматически связал его организационно-политическую динамику с “объективной прогрессивностью” непосредственных производственных отношений в крупной промышленности. Пока квалифицированные рабочие-ремесленники, пусть и проиграв ожесточенные оборонительные бои на первой фазе индустриализации, еще до рубежа столетий действительно в значительной мере держали в своих руках кооперирование труда на фабрике и могли навязать связанное с этим усвоение режима рабочего времени другим категориям коллектива, модель коллективного присвоения в зародыше уже “социалистического” способа производства для этого второго периода накопления, несомненно, была чуть более реалистичной (хотя крайне репрессивная роль вытекавших отсюда дисциплинирующих норм поведения сильно ограничивала ее освободительный потенциал). Но процесс концентрации промышленности к этому времени далеко еще отстоял от выдвинутых Марксом критериев — “критической массы” и всеобщего распространения (особенно в сельском хозяйстве). Поэтому тип выплавленного на промышленных крупных предприятиях производственно-сознательного рабочего-ремесленника, несмотря на свою большую организационную мощь, так никогда и не стал преобладающим по отношению ко всему пролетариату или мелким производителям этой фазы накопления, боровшимся за свою самостоятельность.
Однако эти продуктивистские предпосылки предложенной схемы трансформации общества вообще совершенно отпали как раз в тот момент, когда на рубеже столетий действительно широко утвердились централизация капитала и крупное промышленное производство, поскольку теперь и прежний руководящий слой пролетариата был с помощью развернувшейся тейлористской “научной” организации производства лишен своих кооперативно-ассоциированных производственных знаний и прежней силы. В классовой структуре стали теперь преобладать полуквалифицированные и неквалифицированные машинные пролетарии; из крестьян-рабочих и иммигрантов в борьбе сформировался массовый рабочий. Однако, изначально ему была чужда всякая внутренняя связь с деспотически реорганизованной производственной структурой. Он подрывал усиленную Тейлором и Фордом “пролетарскую дисциплину” любым мыслимым способом. С упадком “продуктивистской” классовой структуры отпала и марксистская версия экспроприации экспроприаторов, поскольку массовые рабочие хотели уже не взять в свои руки крупные фабрики, включая их сельскохозяйственные разновидности, и без изменений продолжать их работу, а в борьбе за большую зарплату и меньшее количество труда разрушить их, а их остатки после победоносной всеобщей стачки — присвоить коллективно, обратившись к коммунитарным формам ассоциации (76).
Вследствие этого требовавшееся как аксиома совпадение обеих решающих предпосылок стратегии трансформации общества не состоялось в реальной истории. Вместо этого, марксова модель социализации в крупной промышленности была решающим образом опровергнута рабочими выступлениями как раз на той фазе, когда в развитых капиталистических странах утвердился цикл тейлористско-фордистского массового производства, начавший также влиять на догоняющую индустриализацию в тогдашних пороговых странах. Надежды на коммунистическое присвоение в “пролетарской дисциплине” сменились, как и на ранней стадии индустриализации, диким “посткоммунистическим” или “докоммунистическим” сопротивлением против условий труда, даже атакой на фабрику как таковую. Тем самым, однако, противоречие между рабочими и капиталом стало до такой степени тотальным, что марксистско-коммунистические представления о хороших, подлежащих дальнейшему развитию в коллективных формах (производственные объекты и организация труда) и плохих, подлежащих устранению (диспропорциональное и кризисное развитие производства по причине частного присвоения продуктов труда) сторонах капитализма стало абсурдным. Его можно было бы погасить только путем предоставления рабочим семьям компенсаций в доходах и гарантий социального обеспечения, которые позволяли им участвовать в качестве потребителей в результатах крайне отчужденного и милитаристским образом структурированного массового производства. Эта модель интеграции была подорвана бунтами 60-х — 70-х гг. Поэтому всего лишь логично, что в нынешнем цикле поставлены под вопрос обе решающие предпосылки фордистско-кейнсианского регулирования: тот, кто изымает рабочий класс из “революции доходов”, должен одновременно на уровне производства искать такие методы реструктуризации, которые смогли бы — с учетом окончательного упадка марксистско-социал-демократического продуктивизма — воспрепятствовать продолжению или даже возрождению массовых революционно-синдикалистских (77) выступлений против крупной фабрики.
С помощью обращения к марксовой модели трансформации в любом виде столь же невозможно охватить эти новые процессы, как это было невозможно и в предшествующем цикле, когда организации массовых рабочих в начале (“Индустриальные рабочие мира” и революционный синдикализм) и в конце (операизм) его также активно теоретизировали о своем отходе от индустриалистских прогрессистских утопий марксизма) (78). Но эта революционная критика марксизма была забыта так же, как и наследие российских социал-революционеров, которые развивали стратегию, ориентированную на потребности масс тогдашней пороговой страны и вместе с сельскими общинами и крестьянами-рабочими проиграли тейлористско-крупноиндустриальной и аграрно-капиталистической модели развития большевиков. Напротив, стратегия традиционной интеллектуально-марксистской линии (установление “демократическо-централистской” гегемонии в рабочих выступлениях, исходя из социально-дисциплинирующих структур крупной фабрики как уже заданной “социалистической” стороны образования капитала, и доведение их до “диктатуры пролетариата”) вновь и вновь повторялась вплоть до самого недавнего времени. Она оказалась тяжелой ошибкой в расчетах — в том числе и в своих социал-реформистских, кейнсианских вариантах, опирающихся на единые профсоюзы. Только с гибелью “реального социализма” и неолиберальной инволюцией западного реформистского социализма трансформационная логика марксизма, доведенная до вульгарности интеллектуальной идеологией господства, окончательно отошла в историю. Но только в том случае, если не отбрасывать ее, а критически переработать вместе с остатками ранних социально-революционных альтернативных стратегий, действительно откроется дорога для насущной дискуссии о том, как из анализа нынешних переломов в глобальной структуре класса и изменяющимися вместе с ней потребностями пролетарских масс могут быть выведены новые концепции самоорганизации, антагонистической по отношению к капиталу.
Примечания
68) То есть, увеличением отношения постоянного капитала (вложений на средства производства) к переменному (вложения на покупку рабочей силы).
69) Норма прибыли может быть — согласно Марксовой политэкономии — увеличена (и, соответственно, вложение капитала — стать более выгодным) как за счет увеличения прибавочной стоимости, так и за счет экономии на постоянном и переменном капитале. В развитом капиталистическом обществе под влиянием межотраслевой конкуренции происходит выравнивание норм прибыли и образование средней прибыли, то есть равной прибыли на равновеликие капиталы, вложенные в отрасли с различным органическим строением капитала. Однако, как показано в классическом произведении У. Каппа “Социальные издержки рыночной экономики” (K.W.Kapp. Social Costs of Private Enterprise. New York, 1971), “рынок как институциональная система принятия решений включает в себя неотъемлемую тенденцию не принимать в расчет те негативные воздействия на окружающий мир, которые находятся “вне” деятельности, непосредственно затрагивающей единицу, принимающую решения. Даже если бы отдельная фирма собиралась (и могла сделать это в финансовом отношении, как некоторые олигополии) предотвратить негативные воздействия применяемых ею технологий, она могла бы этого достичь только за счет увеличения расходов, то есть осознанно идя на сокращение своих прибылей… Следовательно, от системы принятия решений, которая действует по принципу инвестиций, ориентированных на получение прибыли, можно ожидать лишь того, что она будет как можно больше сокращать свои расходы и не принимать во внимание ущерб, который может быть переложен на третьих лиц или на общество в целом”. К таким “социальным издержкам частного предпринимательства” Капп относит не только экологический ущерб, но и вред, нанесенный здоровью работников, производственные несчастные случаи, безработицу при внедрении новых технологий и т.д.
“Одно из наиболее метких опровержений регулирующих возможностей рынка предложил в этой связи Гаретт Хардин в знаменитом теоретико-игровом сценарии “трагедия общины”. В этом сценарии предполагалось, что каждый крестьянин будет иметь полную возможность, преследуя свой собственный интерес, выпускать пастись на общественное поле сколь угодно много скота. После того, как в некий достигнутый момент количество скота, пасущегося на пастбище, достигнет максимума, выпуск на пастбище каждой новой коровы будет неизбежно вызывать сокращение удоев молока с одной коровы. Но это снижение удоев будет происходить за счет всех, хотя каждый отдельный крестьянин может продолжать увеличивать свои удои за счет увеличения своего поголовья, причем так быстро, как только может, и быстрее, чем остальные. Таким образом, преследуя частную выгоду, он неминуемо способствует краху всех. Только решение об ограничении общего поголовья и — соответственно — скотовладельцев может предотвратить это развитие” (A.Gorz. Ktitik der oekonomischen Vernunft. Sinnfragen am Ende der Arbeitsgesellschaft. Berlin, 1989. S.75).
70) Вдвойне свободных: то есть лично свободных и “свободных” от владения собственности на средства производства.
71) Так, по приблизительным оценкам, в настоящее время только в Индии, Пакистане и Бангладеш насчитывается до 50 миллионов рабов, занятых в производстве, что составляет около 10% экономически активного населения этих стран. Источники этого рабства разнообразны. Иногда работник насильно прикрепляется к фабрике, когда не может вернуть деньги, взятые в долг у предпринимателя (речь может идти о совершенно ничтожной сумме). Часто родители продают своих детей через посреднические мафиозные структуры владельцам крупных фабрик. Рабы обречены пожизненно работать на своих хозяев в самых чудовищных условиях в обмен на пищу и карманные деньги. Случаи бегства часто заканчиваются смертью беглецов, их отыскивают и убивают сотрудничающие с владельцами таких фабрик гангстеры. В Китае миллионы заключенных государственных тюрем работают на промышленных предприятиях, в том числе и ориентированных на экспорт. Однако, такого рода вещи во все большей степени распространяются и на развитые капиталистические страны. См. примечание 39.
72)Десиндикализация: процесс разрушения, распада или уменьшения роли и веса профсоюзов. Принцип “открытого цеха” предусматривает отсутствие профсоюзных гарантий на производстве.
73) В политэкономических “Набросках” (Grundrisse) 1850-х гг. Маркс исходил из антипродуктивистских представлений о коммунизме, что противоречило высказанным им в других работах идеям о том, что социализм основывается на вырастающей из капитализма высшей форме концентрации производительных сил, и о двух стадиях коммунистической формации, на первой из которых сохраняется производство продуктов как стоимостей, только измеренной в рабочих часах (особенно в “Критике Готской программы”). Экономика будущего, по мнению Маркса, будет экономикой свободного времени: “Присвоение чужого рабочего времени, на котором основано современное богатство, кажется мизерной основой по сравнению с этой новой основой, созданной самой крупной промышленностью… Как только труд в его непосредственной форме перестал быть крупным источником богатства, рабочее время перестает и должно перестать быть его мерой и тем самым меновая стоимость — мерой потребительной стоимости… Тем самым производство, основанное на меновой стоимости, разваливается… Целью теперь становится свободное развитие индивидуальностей… и вообще сокращение общественно необходимого труда до минимума, который затем соответствует художественному, научному и т.п. образованию индивидов посредством высвободившегося для всех времени и созданных средств… Ведь подлинное богатство — это развитая производительная сила всех индивидов. Мерилом богатства становится тогда не рабочее, а свободное время” (Маркс).
74) Капиталистическая система — это диктатура экономики, подчинение всей жизни людей хозяйственным и производственным целям и императивам. Не производство для человека, а человек для производства — такова сущность капитализма. “Маркс, заявлявший, что исходят не из того, что люди говорят, думают, представляют, сам исходил из некоей идеи, представления — об экономике, из которой он хотел сделать некую абсолютную реальность, реальность по преимуществу, процесс действительной жизни. Экономика существует исключительно как действие буржуазии и как идея в буржуазном сознании… Это идея мира, в котором не было бы господства буржуазии и буржуазной деятельности, а следовательно, — где буржуазия стала бы необходимой. Буржуазия — стыдливый правящий класс, это правящий класс, который утверждает, что он не правит. Маркс прекрасно понял эту хитрость. Он вступил в бой, чтобы продемонстрировать апологетический характер экономики. Но к какому же результату он пришел? Он увековечил буржуазию в теории лучше, чем когда-либо могла мечтать сама буржуазия. Теория, к которой он пришел, позволяет придумать буржуазный мир без буржуазии…, мир, в котором экономика является действительностью мира. Однако экономика — ни что иное, как ложь буржуазии о господстве буржуазии. И мир, в котором действительностью мира служит экономика, — это мир, в котором действительностью мира служит господство буржуазии” (Жан-Пьер Вуайе). Социалистическое общество может быть только “неэкономическим”, “после-экономическим” обществом, в котором люди не подчинены безликим и не зависящим от них законам экономики (законам стоимости — пусть даже речь идет об измерении этой стоимости не в деньгах, а в рабочих часах с последующим “распределением по труду”), а в солидарной договоренности друг с другом определяют условия своей собственной жизни — ЧТО, КАК и ЗАЧЕМ будет производиться и потребляться.
75) “Само собой разумеется, что экономическая (хозяйственная) система нового общества должна выглядеть иначе, чем нынешняя, капиталистическая. В этом отношении анализ и критика капиталистической производственной системы у анархистов почти те же, что у “коммунистов”. Действительно, прекрасный и глубокий Марксов анализ экономики оказал глубокое влияние на анархистскую теорию; и сегодня многие Марксовы принципы сохраняют свою актуальность” (Was ist eigentlich Anarchie? Eine Einfuehrung in den Anarchismus. Wien, 1994, S.26). Основные расхождения между анархистами и авторитарными марксистами состоят не в различном анализе капитализма, а в представлениях о том, как и что следует делать, чтобы ликвидировать капитализм.
76) Именно такой была позиция аргентинских и японских рабочих-анархистов в ран неиндустриальный период первой половины ХХ века (Аргентинской региональной рабочей федерации ФОРА и японской федерации анархистских профсоюзов “Дзенкоку Дзирэн”). Они считали, что пролетариат призван сопротивляться индустриалистским структурам крупного производства как “экономическому государству”, разрушить их вместе с государством и капитализмом и заменить федерацией свободных и в значительной мере самообеспечивающихся коммун, основанных не на разделении, а на интеграции труда.
“Под экономическим государством, — писал один из ведущих теоретиков ФОРА Эмилио Лопес Аранго, — мы понимаем совокупность организаций, представленных капиталистическим режимом, которые сохраняются даже после изменений в юридической системе и переживают все политические революции. Мы хотим этим сказать, что можно разрушить всю социальную организацию, уничтожить историческое государство, экспроприировать буржуазию и ликвидировать частную эксплуатацию, но эти изменения не обязательно будут означать окончательное падение капитализма. Россия дает нам пример выживания капиталистической организации после поражения буржуазии. Экономическое государство, сохраненное большевиками (т.е. — крупная индустрия, и централизованный аппарат управления индустриальными комплексами — прим. перевод.) сделало возможным возвращение к капитализму”. Другой аргентинский анархист, активист ФОРА (это анархистское профобъединение насчитывало, вместе с примыкавшими к нему независимыми профсоюзами, до 200 000 человек и было в начале века крупнейшим рабочим союзом Аргентины) Д. Абад де Сантильян говорил: “Не только политический фашизм, но и капиталистический индустриализм является опаснейшей формой тирании… Капиталистический аппарат, если он останется, как есть, и в наших руках никогда не станет инструментом освобождения человека, который по-прежнему будет подавлен этим гигантским механизмом. Экономический кризис вызван огромным развитием машин и рационализации, он не ограничивается только городской индустрией, но распространяется и на сельской хозяйство, это универсальный кризис, который может быть решен только социальной революцией”. Сантильян также заявлял: “Индустриализация не является необходимой. Люди тысячелетия жили без нее, жизненное счастье и благосостояние людей не зависят от индустриализации”. По словам другого аргентинского анархиста Исмаэля Марти: “Надо думать не исключительно о производстве, а больше о самих людях. Не человек существует для общества, а общество для людей”. Он призывал вернуться “назад к простоте природы, к сельскому хозяйству, к коммуне. Только следуя этим принципам, можно преодолеть рыночное производство и перейти к системе свободного распределения” (IV. Weltkongress der Internationalen Arbeiter-Assoziation. Madrid, vom 16. bis 21. Juni 1931. Berlin, 1931. S. 14-15, 17, 18.).
Ведущий теоретик японского анархо-коммунистического рабочего движения Хатта писал, что даже при экспроприации буржуазии “в обществе, основанном на разделении труда, те, кто участвуют в жизненно важном производстве (составляя базу производства), будут иметь больше власти над механизмом координации, чем те, кто участвуют в других видах производства. Поэтому сохранится реальная опасность возникновения классов”.
Хатта специально разрабатывал вопрос, как анархо-коммунистическое общество может преодолеть разделение труда. Его видение анархистского коммунизма, в основном, сводилось к расцвету “небольших сообществ” (коммун), каждое из которых будет в далеко идущей степени обеспечивать себя само благодаря организации чередования сельскохозяйственной и (в небольших размерах) промышленной деятельности.
Характерно, что теоретические работы Хатты, выражавшие такие идеи, находили отклик среди многих рабочих, даже тех, которые привыкли жить в промышленных и городских районах. К примеру, один токийский рабочий-печатник написал статью “Покинем города”, опубликованную в газете Дзенкоку Дзирэн “Дзию Рэнго” (“Либертарная федерация”) в декабре 1926 г. В ней говорилось, что рабочие не должны стремиться взять города из рук капиталистов и развивать их в своих собственных интересах. Они должны восстать против хозяев и понести свои промышленные навыки в деревню, чтобы таким образом обогатить деревенскую жизнь и достичь единства с их братьями и сестрами-крестьянами. (Из брошюры: J.Crump. The Anarchist movement in Japan. London, 1996)
В Европе похожие идеи (хотя и в менее радикальном варианте) получили распространение среди части рабочих и новых пролетарских слоев только с 60-х гг. Это было понимание того, что, как писал А.Горц в “Критике разделения труда”, “волей к господству насквозь пропитаны как сущность машин и механизмов, так и организация производства с материализованным в ней разделением труда: с одной стороны, капитал, его представители и администраторы, а с другой, — исполнители, занятые в производственном процессе”. Сама фабричная технология навязывает “определенное техническое разделение труда, последнее требует субординации, иерархии и деспотизма”. Фабричный деспотизм “отчуждает производителя, лишает его возможности контролировать производственный процесс в целом и более широко — социальное бытие, а с другой — создает привилегированный управленческий аппарат, складывающийся в конечном счете в еще один господствующий над обществом класс”. Вот почему “производительные силы, развитые капитализмом, настолько пронизаны его рациональностью, что не могут функционировать согласно рациональности социалистической”. “До тех пор, пока материальная матрица капитализма (орудия труда, техника и технология) останется неизменной, коллективное присвоение всей совокупности фабрик будет ни чем иным, как сугубо абстрактным актом юридического изменения формы собственности, изменения, которое, конечно, не сможет уничтожить угнетения и подчиненного положения рабочих… Институциональные аппараты производства и обмена в их нынешнем виде не поддаются ни контролю, ни присвоению производителями, ассоциированными в действительные производственные и жилые коммуны”. Впрочем, Горц все же признавал возможность частичной (неполной) социализации (обобществления) современной индустрии, в процессе радикальной общественной трансформации.
77) Революционный синдикализм: К.Х.Рот употребляет этот термин в самом широком смысле — для обозначения традиции самоорганизованной (ассамблеарной) профсоюзной и рабочей борьбы на основе “прямого действия” (самостоятельного отстаивания своих интересов, независимо от форм политического представительства — парламентов, партий, лидеров и т.д.), при соединении борьбы за частичные экономические улучшения с борьбой за революционное низвержение капитализма и замену его общественным самоуправлением. Исторический революционный синдикализм первой половины ХХ века мог быть в идейном отношении “плюралистическим” (то есть, включать сторонников различных убеждений, как было в организациях “Индустриальных рабочих мира” в США или Всеобщей конфедерации труда во Франции; именно это течение получило название революционного синдикализма в узком смысле слова) или анархистским (анархо-синдикализм или анархистское рабочее движение, как, например, Национальная конфедерация труда CNT в Испании или Аргентинская региональная рабочая федерация ФОРА)/
“Должно быть ясно, что речь здесь идет об элементах, которые могут вновь активизировать многие прежние течения рабочего движения: революционный синдикализм, движение за Советы, ранних социалистов, мечтавших о всемирной социальной республике, и другие, не имевшие ничего общего с социал-демократическо-марксистским рабочим движением. Их историю мы забыли или не учитываем ее в должной мере”. (К.Х. Рот ).
78) “Подчинение трудящегося класса материальным факторам — всем обстоятельствам развития крупной индустрии — представляет собой действительно авторитарный процесс превращения наемных тружеников в бессознательный придаток экономической машины. Из “исторической реальности”, провозглашенной марксистами, вытекает фатальность процесса индустриальной экспансии и централизации, и трудящиеся “не могут” прервать его по воле своего сознания и силой своих организаций. И тогда рабочее движение — это не столько полюс, противоположный развитию капитализма, сколько его проявление и содержание”. (Эмилио Лопес Аранго в: Certamen Internacional de La Protesta. Buenos Aires, 1927. P.90 — 99).
