В конце концов, остается задача повернуть в позитивную сторону высказанные до сих пор размышления о взаимосвязи между реорганизуемым режимом накопления, изменившейся структурой класса, нынешним опытом сопротивления и новой социальной субъектностью, с учетом критики преобладавших до сих пор марксистских моделей трансформации общества. Я постараюсь быть кратким. Ведь речь идет не о представлении более или менее продуманного теоретического здания, а о том, чтобы показать тенденции, которые выводятся исключительно из эмпирического отрицания радикализированных отношений эксплуатации и из формулируемых в противовес им массовым потребностям. Иными словами, они могут быть определены только в конкретном общественном действии и поэтому подлежат постоянным изменениям и исправлениям. При продумывании общих контуров модели социально-революционной трансформации нельзя ни обнаружить, ни использовать в политико-организационном отношении какую-либо выходящую за эти рамки “историческую миссию” или какие-либо “закономерности”.
Капитализм сохраняет такую жизнеспособность только за счет того, что, в отличие от прежних общественных формаций и своего погибшего “реально-социалистического” варианта, он до сих пор является открытым способом производства. Поэтому он может быть преодолен также только в том случае, если формы сопротивления и фантазии эксплуатируемых будут спроецированы на не менее открытую посткапиталистическую и пост-“реально-социалистическую” альтернативу. Целью является, следовательно, социализм как открытый способ производства, который характеризуется общественной собственностью на средства производства и производством, направленном исключительно на удовлетворение общественных потребностей, выявляемых базисно-демократическим путем 79). Производство ради производства в этих условиях должно прекратить свое существование. Трудящиеся классы больше не будут придатком способа производства, этот последний подчинится приоритету развития социальной субъективности и социального равенства. Прогресс, следовательно, пойдет уже не в сфере производства и не на различных рынках, а только в общественных отношениях между людьми, и результаты описанных изменений лишь при последующих шагах снова опосредуются в структуры материального воспроизводства социального процесса эгалитаризации. Вокруг этого неизменного ядра социалистической общественной формации, к которой следует стремиться, сконцентрируются различные возможности вариаций и стадии развития общественного присвоения и индивидуальной собственности.
Но как должен конкретно происходить процесс трансформации? Я убежден в том, что принципиально открытая структура социалистической цели уже кое-что говорит и о ведущих к ней путях и средствах. Этот взгляд имеет большое значение. Во-первых, он делает возможным и мыслимым атаковать реорганизуемый режим накопления именно там, где он больше всего “открылся” за последние 20 лет, чтобы эксплуатировать изменившиеся потребности общественной жизни. Если различные рыночные формы “дьявольской мельницы” дерегулируемого капитализма, включая многосторонние опосредования, все больше будут выводиться из строя, то в конечном счете станет возможным и преодоление самой неизменной динамики производства прибыли. Об этом решающем аспекте стратегической конфронтации с нынешним циклом накопления я еще скажу подробнее позже.
Во-вторых, это понимание позволяет отказаться от более или менее безнадежного “поздне”-операистского поиска каких-то особых “авангардных” фракций классового субъекта и направить взор на потенциал социально-революционных процессов во всем их многообразии. Подводя итог своему анализу, я говорил о том, что в глобальных процессах экспроприации и пролетаризации новый классовый субъект начинает гомогенизироваться структурно, социально-экономически и территориально. Если эта оценка верна, то внутри этого гомогенизирующегося разнообразия современных промышленных рабочих, негарантированно занятых, безработных, “самостоятельных рабочих”, поденщиков и безземельных больше не может быть “привилегированной фракции” и задача может состоять только в том, чтобы в борьбе против дерегулированной системы эксплуатации свести воедино все сектора нового пролетарского архипелага, начиная соответственно с наиболее готовых к сопротивлению и “строптивых” слоев. В этой открытой структуре классового антагонизма могут, таким образом, найти место все те, кто вынужден отдавать свою рабочую и жизненную силу, чтобы жить, причем независимо от того, получают ли они зарплату, вознаграждение на основе подряда, предоставляются в распоряжение рынков рабочей силы, принуждаются к неоплачиваемому труду, патриархально порабощаются в “семьях” “неформального” сектора или эксплуатируются в качестве мелких арендаторов. Одновременно мы смогли бы избежать соблазна – делать одностороннюю ставку на особенно мобильные по своему поведению группы пролетариата, например, на итальянских “самостоятельных рабочих” второго поколения, которые, с одной стороны, подвергаются постоянному интересу со стороны мелко-капиталистических носителей прогресса (Северной Лиги) 80), а с другой, слишком поспешно исключаются традиционными левыми из перспективы социального освобождения, соответствующей новым классовым отношениям. (Ср. критический промежуточный итог в статье Примо Морони “Каждый сам себе предприниматель. Итальянская Лига как продукт реструктурирования рабочего класса”. Если Морони прав, то по крайней мере частичная интеграция “самостоятельных рабочих”, зачастую выходцев из воинствующих левых, в северо-итальянскую Лигу может служить азбучным примером упущенных политических возможностей. Ложные аналитические посылки в отношении их могут быть, конечно, задним числом исправлены, но с результатами более чем 10-летнего процесса ориентации этого сделать нельзя. Серджо Болонья, который тщетно боролся против доминировавших предрассудков левых 81), остался одиноким гласом в пустыне. Так в случае Италии был упущен шанс, который так быстро не возвращается. Тем важнее поэтому заниматься еще открытыми глобальными тенденциями развития “самостоятельных рабочих”). Нам следовало бы вместо этого научиться противопоставлять флексибилизируемой эксплуататорской стратегии капитала по меньшей мере столь же гибкую и охватывающую все сегменты класса модель освобождения в точно определенных рамках процесса гомогенизации пролетариата.
Из этих соображений, в-третьих, вытекает, что социально-революционная деятельность в пользу обобщения антагонистических потребностей масс в каждом месте коммуникативно-освободительного действия будет наталкиваться на специфическую ситуацию, но в принципе оно возможно и целесообразно в каждой точке эксплуатации, поскольку оно может быть передано непосредственно во все остальные точки сопротивления мировой системы. Ведь нынешний тип накопления действует повсюду и, несмотря на заданные соответствующим уровнем развития особенности структур эксплуатации, стратегически определяется взаимоотношением обладателей международных финансовых состояний и транснациональных предприятий. Поэтому он может быть атакован и разрушен лишь в процессе создания глобальной сети всех местных инициатив сопротивления. Точно так же, как больше нет “привилегированной фракции класса”, так же неверно было бы стремиться к тому, чтобы обобщать определенные географическо-территориальные особенности классового противоречия в том смысле, чтобы они задавали будущие структуры и перспективы. Было бы также непродуктивно, к примеру, делать ставку только на общинный аграрный социализм массовой бедности на периферии или, наоборот, объявлять о приоритете классовой борьбы в крупной промышленности, ссылаясь на бунтующие рабочие группы “гибкого производства”, или же ожидать спасения только от революционно-синдикалистской перспективы борьбы негарантированно занятых в международных транспортных сетях. Необходим соответствующий характеру самого современного капитализма “открытый” синтез территориально различных форм коммуникации и борьбы, чтобы бросить вызов глобально дерегулируемому капитализму в равной мере во всех его географически взаимосвязанных стадиях развития и формах эксплуатации – на периферии, в пороговых странах, в восточно-европейских зонах депрессии, в метрополиях.
Неизбежно возникающая из этого разновременность в одновременности требует, в-четвертых, нового определения интернационализма. Речь идет не об оживлении гегемонистского “интернационализма” наиболее “развитых” рабочих движений прежних коммунистического или социалистического Интернационалов. Однако и прежний морализаторский лоббизм в метрополиях в пользу “национально-освободительных” движений на периферии устарел. На повестке дня стоит реактивизация открытого и взаимного интернационализма новых социальных движений, но при том решающем условии, что он снова обратит первоочередное внимание на “рабочий вопрос” как на старейшую и наиболее почетную матрицу всех прежних “социальных движений”. Было бы гигантским прогрессом в этом направлении, если бы удалось увязать прежние фрагментарные и случайные попытки интернационального обмена информацией – такие, как Координация испано-говорящих портовых рабочих, американский центр им. Фернана Броделя, западногерманская инициатива “Уайлдкэт”, международный бюллетень филиппинского “движения 1 мая” KMU, южноафриканскую группу международного исследования труда и информации, японский Центр тихоокеанских и азиатских ресурсов PARC, выжившие в Северной Италии и во Франции остатки операизма, Институт социальных исследований в Гааге и т.д. – и таким образом оказать поддержку формированию жизненного нового пролетарского интернационализма против глобально формирующегося господствующего класса 82).
От внимательного читателя не укроется, что я попытался уточнить мои сформулированные в июне 1993 г. предложения о создании “пролетарских кружков” в том, что касается интернационалистских компонентов. Я действительно считаю, что должна быть создана международная ассоциация для того, чтобы углубить во всех отношениях анализ нового мирового порядка, исследовать тенденции изменения и гомогенизации глобальной структуры класса, фиксировать новые конфликты и делать эмпирические оценки относительно структуры потребностей нового классового субъекта. Эта инициатива должна на равных состоять из пролетарских активистов и таких интеллектуалов, которые уклоняются от взглядов, господствующих среди социологов и экономистов, интегрированных в “фабрики мысли” капитализма. С этим не должны быть связаны какие-либо традиционные политико-организационные функции. Новой международной ассоциации следовало бы сконцентрироваться на информационном обмене, на координации милитантных самоисследованиях и на конкретной поддержке возникающих конфликтов. Она должна быть устроена базисно-демократически и децентрализовано по своей структуре. Когда тенденции к пролетарской “контр-власти” консолидируются по всему миру, она в конечном счете снова растворится в них.
Однако и на основе конфликтов и форм конституирования субъекта за последние два десятилетия можно сделать предварительные заключения относительно упомянутых местных точек конфронтации. Если мой анализ верен в том, что капитализм нового мирового порядка эксплуатирует рабочую и жизненную силу в тенденции гомогенизирующегося пролетариата прежде всего с помощью повсеместного использования работающих на него рыночных “дьявольских мельниц”, то первые шаги на пути самоорганизованного освобождения должны исходить именно отсюда.
1). По всему миру безземельные, мелкие арендаторы, сквоттеры, захватчики домов, бездомные и квартиросъемщики борются против прогрессирующей приватизации и связанной с этим либерализацией рынков земли. Их сопротивление против приносящей проценты коммерциализации земли, парцелл, жилья и городских кварталов развивается в различных формах. Независимо от этого, все решительнее разворачивается защита реальных сфер жизни против аграрно-капиталистических разрушений и спекулятивного увеличения земельной ренты. На периферии, в аграрно-капиталистических зонах полупериферии и в восточно-европейских областях депрессии те, кто обрабатывают землю, стремятся получить ее обратно в общинную собственность, борясь за аграрную реформу без всяких компенсаций. И в городских агломерациях встает вопрос о сопротивлении против дальнейшего выселения людей, против санации со спекулятивными целями и повышения ренты с обрабатываемой земли вокруг жилых построек; это сопротивление служит решающей предпосылкой любого социально выраженного индивидуального или семейного присвоения. Социальное присвоение и общинное самоуправление землей – это простейший ответ на рыночную коммерциализацию первичных и вторичных природных ресурсов общественного богатства, радикально проводимую во всем мире финансовым и спекулятивным капиталом.
2). Следующий центр тяжести нового капиталистического порядка образует дерегулирование рынков труда. Мы показали, насколько сильно при этом капиталистическая стратегия индивидуализации и флексибилизации трудовых отношений перекрещивается с субъективными потребностями масс в суверенном распоряжении своим рабочим и свободным временем и в ограничении по собственному усмотрению сроков отчуждения рабочей и жизненной силы. Мы продемонстрировали также, что результатом стали негарантированные и незащищенные трудовые отношения, которые утверждаются по сему миру как типичная форма эксплуатации. Если мы будем при этом исходить из обоснованности притязания пролетариев на принципиально свободный выбор между как можно более “беглым” подчинением процессу создания стоимости и как можно большей долей самоопределяемой деятельности, то никак не сможем выдвигать требование ввести вновь пожизненно гарантированные и закрепленные в тарифном соглашении трудовые отношения. Гораздо ближе нам в этом смысле воспоминание о боевых “внетарифных ситуациях”, которые, к примеру, создавались “Индустриальными рабочими мира”: как можно большая зарплата за как можно меньшее количество работы при как можно более коротком рабочем времени. Если сам капитал делает трудовые отношения все более “беглыми” и дерегулированными, то ему повсюду следует противопоставить укорененный в общине “синдикализм социального движения” негарантированно и неполностью занятых и безработных с целью добиться равной оплаты за равный труд, которая не должна опускаться ниже определенной минимальной границы ни в одной из точек децентрализованной сети производства прибавочной стоимости.
3). Дерегулирование и интернационализация рынков труда коренным образом изменили и трудовые отношения в капиталистическом процессе производства и воспроизводства. На индустриальных сетевых предприятиях, на “белых фабриках” услуг и в секторе транспорта работники подвергаются перемежающимся угрозам увольнения на предприятиях, растущему растворению прежних структур их коммуникации и действий, а также воздействию перенесенных вовнутрь механизмов конкуренции группового труда. Они могут утвердить себя вопреки всему этому и вопреки сопутствующему увеличению производительности труда только если освободятся от объятий желтых профсоюзов компаний и обратившихся к неолиберализму структур профсоюзного “обмена уступками”. Возникнут новые низовые структуры, стремящиеся добиться для каждого места размещения производства в сетевом предприятии принципа “равная плата за равный труд”, одинаковых сокращений рабочего времени и условий труда, способствующих развитию общения. Параллельно с этим образуются секторальные ассоциации автономных низовых комитетов, которые и на этом интернациональном уровне будут устранять механизмы раскола класса и разрушать цепочки производства прибавочной стоимости. Уже на первой фазе своего возникновения эти низовые комитеты дерегулированной сферы производства и транспорта, с одной стороны, свяжутся с местным “синдикализмом социального движения”, а с другой, станут развивать революционно-синдикалистскую интернационализацию конфликтов. В них найдут свое место и стратегические размышления о том, как можно трансформировать центральные индустриальные структуры нынешнего накопления капитала в инструменты эгалитарно-ассоциированного способа производства, преобразовать их в соответствии с общественно-экологическими критериями во всех их частях, вплоть до готовой продукции, и обобществить их в целом.
4). В связи с атаками на рынки земли и рабочей силы, а также производственные объекты режима накопления возникнут новые структуры территориальной (общинной) самоорганизации с целью (вновь) присвоить сохранившиеся или все более сокращаемые гарантии социального воспроизводства. Речь при этом пойдет не об утверждении или восстановлении интеграционных механизмов социального государства. В ходе уже 100-летнего процесса становления социального государства пролетариат был оторван от своей культуры, своих образовательных учреждений и самоопределяемых институтов гарантии от жизненного риска (безработицы, болезней, инвалидности, старости) 83). Если дерегулируемый капитал ведет теперь на смену этой первой институциональной экспроприации основ воспроизводства “окончательное” монетаристское разграбление, было бы весьма близоруким стремиться в противовес этому просто к восстановлению унизительных и атомизирующих общество систем социально-политического трансферта или же ограничиться политикой широковещательных петиций с требованием “денег, достаточных для существования”. Вместо этого на повестку дня встает эгалитарное присвоение (возвращение) основ воспроизводства для женщин, мужчин, детей, молодежи, стариков и беженцев. Общинные базисные комитеты вернут себе, отобрав у рантье и обладателей финансовых состояний, материальные предпосылки для того, чтобы предпринять собственные меры по восстановлению культуры, образования и инфраструктуры и для обеспечения основ воспроизводства пролетарских семей. С помощью этих ресурсов они превратят руины трансфертных систем социального государства в базисно-демократическо-общинные системы распределения. Эта экспроприация рантье и тех, кто стрижет купоны, лишит экономической основы самую реакционную в настоящее время фракцию режима накопления, которая на протяжении двух последних десятилетий обогащалась за счет процентов с задолженности общественных бюджетов и одновременно разрушала условия воспроизводства прежнего социального статус-кво. Только в ФРГ до конца 90-х гг. будут переданы в наследство состояния общим размером в 2 триллиона немецких марок. Социальная реэкспроприация этого накопленного общественного богатства приняла бы огромные масштабы. Она должна поэтому пониматься не столько в духе гигантского расширения “бунтов против МВФ”, сколько быть продумана как повернутое на 180 градусов гигантское практическое использование разработанных спекулятивными финансовыми кругами бесшумно-“абстрактных” процедур экспроприации, обращенных против них самих. Включение экспроприации рынков денег и состояний в программу процесса экспроприации экспроприаторов служит наряду с социализацией земли и пролетарской конверсией структур производства решающей предпосылкой для того, чтобы переход к социализму осуществлялся не во власяном рубище массового обнищания, но приобрел перспективу социального равенства в благосостоянии и самоопределяемой общественной деятельности. Одновременно в распоряжении окажутся богатейшие средства для глобального выравнивания гигантски возросших диспропорций в доходах внутри пролетариата.
Самое позднее здесь встает вопрос о взаимосвязи между общественной трансформацией и политической “контр-властью”. Не требуется большой фантазии, чтобы представить себе, какими методами стратегии бегства капиталов и политических репрессий будут реагировать господствующие элиты предпринимателей и рантье вместе с их национально-наднационально-государственными помощниками-исполнителями на стратегически-ассоциированное расширение нынешних массовых выступлений. Но именно поэтому проблема политической консолидации социально-революционных базисных структур требует не традиционного подхода, к примеру, такого, как придания возникающим общинным и аграрным базисным комитетам и базисным комитетам на производстве параллельных политико-институциональных структур. Консолидирующаяся в политико-экономическом отношении перспектива трансформации общества может иметь шанс лишь в том случае, если социальные и политические инструменты самоуправления прямой пролетарской демократии на всех стадиях развития вплоть до переворота и после него будут неразрывно взаимосвязаны. Кроме того, не следует игнорировать опасности того, что при разрыве социально-революционной экономики и политики в последнюю минуту будут реставрированы печально-известные из истории рабочего движения бюрократические отношения господства между “политически мыслящим пролетариатом” (интеллектуалами) и якобы просто борющимися за свое социальное выживание “тред-юнионистскими” реальными пролетариями. Разделение труда между освободительной “экономикой” и “политикой”, какой бы освободительной ни считалась эта последняя, совершенно не нужна и в особо критических ситуациях перехода от разрушения “дьявольских мельниц” неолиберализма к окончательной трансформации ориентированного на прибыль накопления капитала в эгалитарный способ производства. Достаточно будет, чтобы земельные и жилые комитеты, “синдикализм социального движения”, фабричные комитеты и общинные социальные комитеты базисно-демократическим путем соединились в местные институты “контр-власти” и придали также политическое выражение ассоциированному в них потенциалу социального самоопределения.
При этом не имеет принципиального значения, идет ли речь о создании “коммун” или “советов” на сельском, квартальном, агломерационном или региональном уровне. Независимо от структуры, заданной соответствующими социально-экономическими условиями, решающим на этом уровне служит синтез социальной и политической “контр-власти”. И в отношении исторических аналогий мы должны быть осторожными. Верно, конечно, что “советы”, “consigli”, “conseils”, рабоче-крестьянские “Raete” были до сих пор исторически единственными институтами, в которых пролетариат обнаружил самоорганизованный и базисно-демократический инструмент политико-экономической “контр-власти”, особенно в конце Первой мировой войны 84). Но эти начала были очень быстро превращены в политический инструмент сил, внешних по отношению к классу, или парализованы и одновременно пережили внутренний процесс трансформации, в ходе которого наиболее активные и “новые” пролетарские течения (восставшие матросы-рабочие, крестьяне-рабочие, молодежь и женщины) были быстро маргинализированы. В конце концов, на фазе упадка утвердилось распространившееся вплоть до левых коммунистов сближение с тейлористскими надеждами на эффективность, что совершенно разрушило движение Советов изнутри.
В противовес этому следует по-прежнему добиваться того, чтобы весь вышедший с рынков дерегулируемого капитализма пролетарский архипелаг самостоятельно ассоциировался и столь же самодеятельно политически объединился в борьбе. Если это удастся, то мы сможем не только утвердить, несмотря на сильное сопротивление, первые местные эксперименты пролетарской “контр-власти” 85), но и придать им чрезвычайную привлекательность как альтернативе радикализированному циклу накопления, способствовать их распространению по континентам в виде “пятен”. Рука об руку с этим должна идти глобальная реорганизация революционного синдикализма прежде всего рабочих транспорта и средств коммуникации с тем, чтобы связать друг с другом местные преобразования, маргинализировать накопление капитала вместе с его органами власти, собрать утекающие денежные состояния и сделать необратимым глобальный переход к эгалитарному способу производства и воспроизводства общественных индивидов.
Не слишком ли оптимистичен такой взгляд в момент, когда левые, очевидно, необратимо парализованы? Можно ли вообще думать о чем-то подобном в ситуации, когда торжествует режим накопления, разрушающий целые общества, создающий авторитарные системы политического господства, засыпающий социальные конфликты эрзац-реальностью капитализма СМИ, вновь обращающийся к расизму как рычагу раскола класса и стремящийся в среднесрочной перспективе окончательно погубить труд и природу как самые элементарные источники общественного богатства в погоне за стабилизацией ориентированного на получение прибыли производства капитала? Несмотря на все оговорки и скепсис, я испытываю осторожный оптимизм. Если активисты нынешних глобальных низовых конфликтов обретут стратегическое мышление и исторически осознанную дееспособность, то они еще преподнесут много сюрпризов.
Примечания
79) “Базисная (прямая) демократия”, “пролетарская демократия”: распространенное обозначение системы классового общественного самоуправления, при которой все решения принимаются непосредственно самими заинтересованными людьми, “снизу”, или на основе их обязательных наказов. При этой системе организационные структуры (советы трудовых коллективов комитеты рабочих союзов, территориальные съезды или советы) выполняют функции координации и управления, действуя в жестких рамках решений, принятых общими собраниями, и на основе наказов общих собраний. Кроме того, любой делегат в любой момент может быть отозван из органа координации и управления по первому требованию общего собрания. Основной “институт” такой системы – общее собрание (ассамблея). Поэтому более правильным определением ее служит понятие “ассамблеаризм”. Термин “базисная (низовая) демократия”, или “пролетарская демократия” нельзя считать точным и удачным, поскольку в нем содержится элемент путаницы с понятием “демократии”, то есть “власти, обеспечивающей представительство интересов”.
80) Северная Лига: буржуазно-националистическое политическое движение, выступающее против “угнетения” промышленного развитого Севера Италии центральным правительством в Риме, против иммиграции рабочих с Юга Италии и за независимость Севера (“Падании”).
82) В действительности, далеко не все из этих инициатив можно считать действительно антиавторитарными и социально-революционными. Ср. примечание 58.
84) Утверждение не вполне верное. Органами самоуправления трудящихся были также вольные территориальные коммуны (к примеру, во время испанской революции 1936-1937 гг.).
85) “То, о чем я говорю, находится полностью по ту сторону государственности. Я думаю, продуктивная полемика с идеями социального государства начнется тогда, когда мы сумеем доказать, что социальное государство больше не существует, что оно уже в основном демонтировано и восстанавливать эти руины бесперспективно. Можно, например, показать, что в результате приватизации общественного достояния налоговые возможности региональных правительств сходят на нет. Например, если говорить о Германии, то можно отметить, что региональные режимы во Франкфурте, Гамбурге или Берлине разорились и в принципе не способны поддерживать на плаву институты социальной поддержки. Во-вторых, необходимо доказать собственную концепцию, которая должна быть жизнеспособной в региональном контексте. Социальное государство в прежней форме больше не существует ни на местном ни на региональном уровне. Следует предлагать для обсуждения совершенно иные альтернативы, чтобы выбраться из руин, предотвратить социальную катастрофу и наполнить новым содержанием лозунг “Социализм или варварство”. Для этого необходима совершенно новая концепция социального присвоения и совершенно новое определение демократии, новая форма базисной демократии. Ведь более трети населения ФРГ – это беженцы, иностранцы, лишенные каких бы то ни было политических прав”. (Карл-Хайнц Рот. Из интервью “АК”, 1.06.1996).
