Социальная Революция

И в этом повинны вы все, из-за ваших уговоров и разглагольствований о пользе труда впрягся я в это ярмо! Труд! Да тот, кто сажает картофель и возит в город зерно на продажу, делает куда больше меня; если я не прав, я готов еще десять лет проработать на галере, к которой прикован сейчас.
А это блистательное убожество, а скука в обществе мерзких людишек, кишащих вокруг! Какая борьба мелких честолюбий; все только и смотрят, только и следят, как бы обскакать друг друга хотя бы на полшага; дряннейшие и подлейшие страсти в самом неприкрытом виде.

И.В. Гёте. Страдания юного Вертера

Постсоветские девяностые были ярким временем. Из серых, однородных недр страны, прискучивших почти всем обывателям – интеллигентным и не очень – выплеснулась бурливая малиновая магма. Новые русские. Они увлечённо грабили общество, оцепеневшее от их наглости и от собственной отвычки от массового сопротивления; азартно убивали друг друга. И тратили, тратили, тратили!.. Немалая часть новых капиталов шла на приобретение футбольных команд и роскошных жён, строительство церквей и особняков, игры в казино и заигрывание с властью. «Новый русский» тратил с неистовством, феерично и вызывающе. Все взлелеянные идеалы о суровом промышленнике, влекущем на измозоленных плечах «бремя белого человека» в несколько лет развеялись. Откуда такое иррациональное поведение? Многие ещё помнили, что Маркс и Вебер писали о бережливости буржуа, а взросшие в советских НИИ апологеты капитализма весь конец 80-х только и говорили об его созидательных качествах, противопоставляя их полупатриархальной неподвижности бюрократа и «безответственности» «избалованного» уравниловкой рабочего. Тайна? Кто-то разочаровался в капитализме как таковом, кто-то искал объяснений его очевидных уродств в чертах русского национального характера.

Была начисто забыта одна сущностная особенность поведения буржуа, дорвавшегося до власти. «Капитал» заметил её: «При исторических зачатках капиталистического способа производства — а каждый капиталистический parvenue индивидуально проделывает эту историческую стадию — жажда обогащения и скупость господствуют как абсолютные страсти. Но прогресс капиталистического производства создаёт не только новый мир наслаждений; с развитием спекуляции и кредитного дела он открывает тысячи источников внезапного обогащения. На известной ступени развития некоторый условный уровень расточительности, являясь демонстрацией богатства и, следовательно, средством получения кредита, становится даже деловой необходимостью для «несчастного» капиталиста. Роскошь входит в представительские издержки капитала. К тому же капиталист обогащается не пропорционально своему личному труду или урезыванию своего личного потребления, как это происходит с собирателем сокровищ, а пропорционально количеству той чужой рабочей силы, которую он высасывает, и тому отречению от всех жизненных благ, которое он навязывает рабочим. Правда, расточительность капиталиста никогда не приобретает такого bona fide характера, как расточительность разгульного феодала, наоборот, в основе её всегда таится самое грязное скряжничество и мелочная расчётливость; тем не менее расточительность капиталиста возрастает с ростом его накопления, отнюдь не мешая последнему. Вместе с тем в благородной груди капиталиста развёртывается фаустовский конфликт между страстью к накоплению и жаждой наслаждений» (Капитал. Т1. С. 608). Та книга, которую мы предлагаем прочесть – «Теория праздного класса» Торстейна Бунде Веблена, – говорит нам о буржуа в состоянии свободного расширения, о восторжествовавшем парвеню, в чьей груди уже улёгся фаустовский конфликт.

Автор этого (в своё время скандального!) исследования – нетипичный пример американского идеала self-made man. Его карьера была не денежной, а научной. А начинал своё «обучение» Торстейн Бунде – на земле, в крестьянском хозяйстве. Он родился шестым ребёнком в семье поселян норвежского происхождения Томаса и Кэри Веблен. Детство провёл в традиционном скандинавском бревенчатом доме, гдё всё делалось своими руками – вплоть до одежды. Даже учась в колледже, дети Вебленов кормились своими продуктами и ходили в домотканом – у семьи не доставало денег на их содержание. Над ними, разумеется, потешались «нормальные» студенты – так и произошло первое столкновение будущего теоретика с миром «демонстративного потребления».

За шестью годами колледжа пошла трудная и медленная академическая карьера Веблена. Богословски-насыщенная гуманитарная профессура не любила чужака за эволюционизм, учёные-экономисты – за нескрываемую антибуржуазность. Вдохновение Веблен черпал в наблюдениях за пышным расцветом империализма в Северной Америке и Европе, а интеллектуально подпитывался писаниями Дарвина, Спенсера, больше всего – Маркса. В целом разделяя основные посылки исторического материализма, Веблен оставил без внимания тему экономических формаций. Он использовал немного отредактированную моргановскую схему общественного развития, и для его круга задач того было достаточно.

Т. Веблен имел возможность наблюдать американский капитализм в пору его буйного роста. Именно тогда и в США, и по всему миру распространился социо-психологический типаж, обрисованный в художественной литературе Т. Драйзером в «Трилогии желания». Молодой, бессовестный, яркий, невежественный и обожающий роскошь, романтичный… Веблен возненавидел этого вырвавшегося из социальной бездны Магога всеми силами своей крестьянской души. И он облёк свою ненависть в холодную научную форму. Правда в потоке этого научного дискурса тут и там попадаются колючие кристаллы сдержанного юмора.

Исторический процесс Веблен видел в «естественном отборе» социальном институтов, т.е. некоторых социальных структур вкупе с материальными и моральными средствами их функционирования. Их учёный уподоблял биологическим видам внутри экосистем. История, по Веблену, слепа, она не имеет ни чёткой направленности, ни конечного пункта. Её содержание – процесс «естественного отбора» социальных институтов и приспособление к «среде» – социальной и природной. Веблена нельзя притом числить в социал-дарвинистах. Во-первых, он отстаивал положение об активном приспособлении человека к среде в противоположность пассивному приспособлению всех прочих живых существ. Жизнь человека и общества не детерминирована напрямую его врождёнными биологическими свойствами, а сама – предмет постоянных изменений. Во-вторых, эволюционизм Веблена заострён именно против набиравшего в его время силу представления о том, то наиболее конкурентоспособные бизнесмены суть вершина цивилизационного развития – как особи, лучше всех приспособленные к социальной среде. Напротив, по Веблену «капитаны индустрии» не лидеры эволюции общества, а паразиты. «Праздный класс живет скорее рядом с производственной общностью, чем в ней самой», ровно также как развитие паразита происходит параллельно развитию несущей его особи. Он, возможно, и играет трудно измеримую роль в развитии общественного организма – наподобие вирусов – однако вполне естественно стремление организма поставить его существование под свой контроль.

Дарвинизм во второй половине девятнадцатого века был теорией грозной, с неясными перспективами. Художник, поставивший своей целью быть строгим естествоиспытателем, – Эмиль Золя – описывал чувства рабочего, вызванные знакомством с теорией эволюции: «А неужели Дарвин прав и все в мире – борьба, в которой сильные пожирают слабых, что обеспечивает красоту и сохранение рода? Проблема эта смущала его, хотя, рассматривая ее, он добросовестно применял приобретенные познания. Но вдруг у него возникла мысль, рассеявшая его сомнения и восхитившая его: в первый же раз, как ему придется выступить с речью, надо обратиться к своему давнишнему толкованию этой теории. Если верно, что один класс общества пожрет другой класс, то, конечно, будет так, что народ как жизнеспособный, полный нерастраченной энергии социальный организм пожрет буржуазию, истощившую в наслаждениях свои силы». А Август Стриндберг шёл ещё дальше, эпатируя читателей: «Жизнь не устроена по идиотской математической схеме, согласно которой только большие поедают маленьких, – столь же часто случается, что пчела убивает льва или по крайней мере доводит его до бешенства. …обретя со временем силу первых французских революционеров, мы, безусловно, будем радоваться, наблюдая, как в лесу вырубают гнилые, дряхлые деревья, слишком много мешавшие другим, имеющим равное право на свой срок жизни, радоваться, как радуешься, видя смерть неизлечимо больного!». То было время оптимистического натурализма, когда даже Ницшев призыв «Падающего – подтолкни!» склонны были отнести к зыблющемуся капиталистическому классу. Стержневая концепция Вебленовых исследований – антагонизм собственности и производства в современном, в упадочном, следовало бы добавить, капитализме. Именно на этой стадии в нём наблюдаются поразительные сходства и с разлагающейся античностью, и с «осенью средневеквья». Национальные капитализмы неоднократно в европейской истории переживали поры стремительного взлёта и блистательного упадка. Пример родины самого культуросозидательного раннего торгового капитализма – Италии – крайне показателен: «Этому капиталистическому великолепию наступает, однако, довольно быстрый конец. <…> Мы совершенно ясно можем проследить, как в Южной Италии уже с конца XV столетия, а в остальных частях стра¬ны с XVI столетия радость от наживы и деловое трудолюбие уступают место спокойному, полусеньориальному, полурантьерскому образу жизни» [Зомбарт В. Буржуа: Пер. с нем./ Ин-т социологии. - М.: Наука., с. 106]. Испания и Португалия, прославившиеся географическими открытиями завоеванием огромной части новооткрытого мира, проделывают схожий путь: «…завоевательными похо¬дами и колонизационными предприятиями капиталистический дух ис¬панцев и португальцев отнюдь не исчерпывался: мы видим, что лиссабон¬ские купцы ведут торговлю со вновь открытыми и приближенными об¬ластями Запада и Востока – торговлю, которая по объему, во всяком случае, далеко превосходила итальянскую; мы видим, что севильцы на¬гружают привозящие серебро корабли в обратный путь товарами. Мы встречаем, однако, в XVI столетии в различных местах широко распрост¬раненную промышленность, которая позволяет сделает заключение о достаточно значительном развитии капиталистического духа. <…> А потом в XVII столетии наступает полное оцепенение, о котором так часто рассказывалось. Предпринимательский дух ослабевает, деловые интересы угасают: дух нации отчуждается от всего хозяйственного и обращается к церковным и придворным или рыцарским делам. <…> благоволение общественного мнения было обраще¬но на сословие гийосдальго. Каждый желал вести свою жизнь, как они, в высокой чести и без тягостного труда.» [там же, с. 107-108]. Не избежала перерождения даже Голландия – страна первой буржуазной революции: «И что сталось с этим развитым капиталистическим духом? <…> буржуа, правда, не “феодализируется”, как в других странах, но – как бы это можно было охарактеризовать – он подвергается ожирению. Он живет на свою ренту, которую ему доставляют, хотя он и сидит сложа руки, либо колонии, либо ссуженные им деньги» [там же, с. 107-108]. Разумеется, на историческую сцену регулярно выступала новая группа эксплуататорского класса, более «голодная» и активная – экспансия капитализма продолжалась. И. Валлерстайн резюмировал этот процесс так: «…существует довольно большая группа тех, кто добивается успеха, и … внутри этой группы имеется достаточно большое количество, если не большинство, людей, стремящихся насладиться преимуществами своего положения. Одно из этих потенциальных преимуществ состоит в уменьшении необходимости участия в жесткой конкурентной борьбе. Но так как предположительно именно рынок является источником первичного дохода, то в этой связи структурируется запрос на обеспечение способов поддержания уровня доходов при снижении необходимых трудовых затрат. И это усилие – социальное и политическое – является усилием по преобразованию достигнутого экономического успеха в социальную позицию, в статус. Статус есть не что иное как окаменелость, в которой схватываются вознаграждения за прошлые достижения. Проблема буржуазии заключается в том, что динамика капитализма проявляется в экономике, а не в политических или культурных институциях. Поэтому всегда появляются все новые буржуа, еще лишенные статуса, но притязающие на его обретение. Но поскольку любой высокий статус лишается своей ценности, если им наделены слишком многие, то «нувориши» («недавно преуспевшие») пытаются всегда оттолкнуть других, чтобы самим утвердиться на их месте. Удобной мишенью здесь становятся та подгруппа «давно преуспевших», представители которой, обретя искомый статус, больше не проявляют себя активно на рынке»[ Иммануил Валлерстайн. «Конфликт классов в капиталистической миро-экономике» в кн. Э. Балибара и И. Валлерстайна «Раса, нация, класс. Двусмысленные идентичности»]. В середине XIX и XX вв. капитализм в новых регионах и отраслях хозяйства испытывал подъёмы, которые вели к неизменному результату: окостенению новых элит и сворачиванию развития – это-то и наблюдал Веблен, наблюдал и описывал. На сегодняшний день пределы интенсивного прогрессивного роста системы капитализма представляется проблематичным (может быть страны южной и юго-восточной Азии ещё могут подавать к этому какие-то надежды). Объединяющий признак всех упадочных классовых структур – в них правящий класс стабилизировался в своём исключительном положении, это – праздный класс. Теории которого Торстейн Бунде Веблен посвятил свою самую известную книгу.

Итак, «Теория праздного класса»… Праздность? Пусть русское значение этого слова не вызовет в представлении читателя образ толстяка в шлафроке, томящегося от июльской жары и скуки на веранде фамильной усадьбы. Leisure в английском языке имеет более положительное значение, чем русское слово «праздность». Это, скорее, свобода занятия, а не лишённость занятия; это форма активности, но активности по собственному усмотрению,– с внутренней мотивацией. Управление активными («одушевлёнными») предметами и явлениями – вот, достойное и почётное занятие. «Предмет, на который деловой человек обращает свой труд и свои за¬боты, свою гордость и свои желания, — это его предприятие, как бы оно ни называлось: торговым делом, фабрикой, банком, судоходством, театром, железной дорогой. Это предприятие стоит перед ним как живое, обладающее телом существо, которое в своей бухгалтерии, организации и фирме имеет независимое хозяйственное существование. У делового человека нет другого стремления, как только к тому, чтобы его дело выросло в цветущий, мощный и обладающий богатыми возможностями в будущем организм…»[Walther Rathenau, Reflexionen, 1908, 81]. Особенность праздного класса – творческая не-работа. Exploit – такое понятие использует для неё Веблен, и в корне этого слова одновременно и «эксплуатация», и «приключение»; в отличие от drudgery – унылого монотонного труда над инактивной, «мёртвой» материей. Праздность праздного класса – это вовсе не благодушная обломовщина, не мечтательная маниловщина – это крайне воинственное занятие. Впрочем, и Обломов с Маниловым, если присмотреться, не так уж и пассивны: ведь они тоже страстно предаются излюбленному делу. В их случае это мечтательное безделье. Чем так уж возвышаются над ними деловитый Штольц и хищный Чичиков? Те суть лежачая пустота, а эти – активная, бурливый накалённый вакуум. Их «производительность» с вебленианской точки зрения тождественна как 0 и 1/∞.

Следуя рассуждениям Веблена, происхождение института праздного класса можно усмотреть в разъединённости первичных человеческих обществ. Агрессивные члены нужны племени для борьбы с другими группами. Покорённые и ограбленные рассматриваются как естественный ресурс: прежде всего активных воинов, потом и всего рода. В итоге система доминирования над внешними привносится внутрь самой общины. Для того, чтобы производимый продукт стал «избыточным», «прибавочным», должна была быть опробована система его изъятия.

В известном смысле история победы капитализма повторяет ситуацию борьбы между обществами. Буржуазия была революционной, прогрессивной и просвещённой группой в обществе ровно то время, что вела совместно с низшими классами борьбу с паразитизмом феодальной аристократии. Именно тогда в её функции также входила и научная организация производства, и непосредственное управление им. В «третьем сословии» буржуа были настоящим авангардом; их рациональные знания, трудолюбие и бережливость, равно как агрессивность были востребованы. Оказавшись же наверху социальной лестницы, капиталист приобрёл все неотъемлемые черты «праздного класса». И ведь по сей день роль «праздного класса» сходна с ролью рэкетира. Особенно явственно это проявляется во времена крупных войн, когда трудящимся навязывается мысль о необходимости консолидации вокруг своих правящих элит против элит вражеских.
Веблен в качестве первичной формы расслоения коллектива рассматривает разделение охотничьей и военной (в общем, «хищнической») деятельности мужчин и собирательской монотонной деятельности женщин и неициированных детей. Первое разделение случилось по признаку «творческая деятельность» и «монотонный труд». Эти предположения Веблена впоследствии были подтверждены Леви-Строссом в «Структурной антропологии»: «Деятельность мужчин, строго определяемая охотой и огородничеством, плодотворна и неравномерна; она противопоставляется деятельности женщин, занимающихся собирательством и сбором урожая, которые будничны и неизменны по результатам. Это противопоставление переходит в противопоставление полов, превратившее женщин в бережно хранимые и в то же время явно менее ценимые существа; в противопоставление времен года (одни — для кочевой, другие — для оседлой жизни), в противопостав ление двух образов жизни (один характеризуется, если так можно выразиться, временным жильем и постоянно полной корзиной, а другой — унылым однообразием полевых работ, первый полон испытаний и случайностей, второму же свойственна монотонная обеспеченность). Наконец, в метафизическом плане все это, вместе взятое, претворяется в неравенство судьбы, ожидающей души мужчин и женщин; души мужчин постоянно возрождаются, подобно вечно приносящим урожай выжженным и обработанным участкам земли, а души женщин развеиваются после их смерти ветром, дождем и бурей и зависят от случайностей так же, как и являющиеся их уделом собирательство и сбор урожая». В свою очередь, «творческая деятельность», присвоенная ограниченной группой теряет свою связь с живыми потребностями коллектива и становится именно тем, что Веблен именует «праздностью». Охота, на которую выезжает барин с борзыми совсем не та, которой занимался когда-то его предок. Общая между ними только некоторая нестеснённость, приключенческий характер деятельности. Так происходит разделение единой коллективной жизнедеятельности на антагонистические: труд (drudgery) и приключение (exploit), производство (industry) и праздность (leisure). Важность разделения творческой и монотонной деятельности вызвана тем, что и в нынешние времена проблема доступа к необусловленным видам работы может помочь в выявлении классовых позиций. Сам Веблен оказался не в силах последовательно проводить свой анализ, что проявилось в его завышенных ожиданиях в отношении технической интеллигенции.
Творческая праздность влечёт своих носителей к деградации и безответственности. Веблен внимательно коллекционирует архаичные и инфантильные черты высших классов. Современный капиталист – могильщик человечества. Буржуа – равно как и его предшественник феодал – на этапе упадка той технологии эксплуатации, которая вознесла его на верх социальной лестницы, вырождается в неэкономическую абстрактно-чистую форму «господина», умозрительно описываемого гегелевской «Феноменологией духа» как чистое потребление вещи, «расправу» над вещью, обработанную «рабом». Веблен отвергает и опровергает мысль о необходимости господствующего класса в обществе. Он не необходим и никогда не был необходим внутри социума. Он «не представляет для общности никакой экономической ценности — разве что при достижении мошеннических целей в сношении с другими общностями. Он не имеет своей целью содействие жизненному процессу всей общности. В лучшем случае его функцией в ее прямом экономическом значении является превращение экономической сущности коллектива в продукт, чуждый процессу коллективной жизни, — почти по аналогии с тем, что в медицине было бы названо доброкачественной опухолью, но при этом с некоторой тенденцией к переходу той неопределенной границы, которая отделяет доброкачественные опухоли от злокачественных.» Вот в чём тайна существования эксплуататорских классов в течение тысячелетий! Они – злокачественная опухоль, образующаяся на границах конфликтующих человеческих сообществ. Трагедия человечества заключается в его долговременном не-единстве. В этом смысле и Гоббс, вырастивший своего Левиафана на «борьбе всех против всех», и Гегель, чьи «господин» и «раб» порождены взаимным отрицанием самосознаний не так уж неправы. Они неправы в придании действительно имевшей в истории место меж-коллективной агрессии статуса исконного состояния самих коллективов.

Остаётся ещё вопрос. При осознании своего принципиального единства и силы перед лицом эксплуататоров, отчего объективно заинтересованные в освобождении трудящиеся не свергли до сих пор иго праздных, иррациональных, вредных паразитов? Именно во избежание такой перспективы праздный класс наряду с эксплуатацией вынужден осуществлять функцию подавления. И не только государственного – оно слишком очевидно и, видимо, поэтому оставлено Вебленом вне рассмотрения. Поскольку подавляющее множество благ (как материальных, так и духовных) сосредоточено под контролем праздного класса и оформлено согласно его нуждам, вкусам, идеалам, то и борьба угнетённых, направленная на овладение ими, поневоле извращается. Стараясь уподобиться вышестоящим, подчинённый многократно укрепляет саму логику господственного бытия и отказывается от выработки собственной. Оптимистическая диалектика Гегеля (и следующего ему в этом Маркса), согласно которой «раб» в процессе труда приходит к самодостаточному «бытию-для-себя», а «господин» к полной зависимости от своего «раба», остаётся благим мечтанием. Веблен замечает: «Изрядные требования расточительства поглощают излишек энергии, всецело направляя его на завистническую борьбу и не оставляя никакой альтернативы независтннческого выражения жизни. <…>. Каноны благопристойного образа жизни являются разработкой принципа завистнического сравнения, и соответствующим образом они последовательно содействуют подавлению всякого независтннческого усилия и насаждению эгоистической позиции». Система эксплуатации укрепляется подавлением, репрессией, которая имеет внешнюю государственную форму и форму интериоризированную. Создаётся та самая безальтернативная структура, описанию которой был посвящён много позднее труд Маркузе «Одномерный человек».

Разобщённость и конкуренция ведёт к необходимости: а) совместного подавление высшим классом низшего, т.е. угнетённых; б) утверждения представителей класса друг перед другом. Бытие буржуа покупается ценой спеси. Иначе не из-за чего рисковать и влачить тяжесть богатства. Демонстративное потребление является наряду с эксплуатацией одной из составляющих угнетения. Родственность хищнической позиции и демонстративного потребления проходит красной линией через всю книгу Веблена. Остаётся предположить, что «демонстративное потребление» имеет своей сущностью репрессивную функцию. Её наличие обеспечивает прочность положения представителей доминирующего класса на верхушке социальной пирамиды. Чем больше разрыв между верхами и низами, тем меньше надежд у низов оснований идентифицироваться с вышестоящими. Рост же социального барьера делает протестную активность менее системной и переключает её направленность с тотального изменения структуры («весь мир насилья мы разрушим») на исправление её вопиющих перекосов («Взгляни без гнева, внимательно на наши просьбы, они направлены не ко злу, а к добру, как для нас, так и для тебя, государь!» – ПЕТИЦИЯ РАБОЧИХ И ЖИТЕЛЕЙ ПЕТЕРБУРГА ДЛЯ ПОДАЧИ ЦАРЮ НИКОЛАЮ II В ДЕНЬ 9 ЯНВАРЯ 1905 г.). Праздный господин (рабовладелец, феодал, буржуа) может или сохранить свой образ жизни во всей его уродливой гипертрофии демонстративной праздности и потребления, либо лишиться всего: такова логика классово-антогонистического общества. Совестливый и скромный, мягкий буржуа с дарвинистской неизбежностью исчезнет как субъект экономики: разорённый как подозрительный с точки зрения состоятельности партнёр, презираемый, как не умеющий настоять на своём работодатель. Если он не готов решиться на уход голышом в пустыню как фабрикант Паоло из Пазолиниевой «Теоремы», ему нужно потреблять как все ему подобные, подавлять как они и эксплуатировать с должной эффективностью. Чтобы не потерпеть человеческую катастрофу человек-буржуа должен воспроизводить в своём бытии хищнические дочеловеческие черты. Лишь в крайне узких границах эксплуататор может проявлять человечность (к домашним, к друзьям, к случайным знакомым, к «униженным и оскорблённым») и никогда – к обществу в целом. «Если б бизнесмены-руководители вдруг вследствие некоего помрачения уклонились с прямого и узкого пути чистых деловых интересов и позволили общественным нуждам чрезмерно влиять на систему управления общественным производством, они немедленно лишились бы кредита и, вероятно, оказались бы на пороге разорения», – писал Веблен в позднейшей статье «О природе и использовании понятия саботаж».

Веблен показывает до мелочей как хищничество-праздность проявляется: мода, семейные обязанности, спорт и благочестие, даже благотворительность. Беспощаден Веблен к академической гуманитарной науке. По его мнению «эти, с позволения сказать, науки являются по существу сводами целесообразных принципов, служащих для руководства праздному классу при отправлении им функции управления». Учёные выполняют полезную функцию обслуги праздного класса: надсмотрщика при рабах или менестреля при господине. Система образования репрессивна и консервативна по своим задачам (развёрнутое исследование этого явления будет значительно позже проведено Мишелем Фуко). Если она и является производителем адекватных знаний, открытий и разработок, то в основном благодаря «представителям трудолюбивых слоев, которым хватило достатка, чтобы обратить свое внимание на интересы, отличные от ежедневных поисков средств к существованию, и унаследованные способности которых отходят от режима статуса…»

Одна слабая сторона Вебленова исследования связана с уровнем антропологии его времени. Прежде всего, что бьёт в глаза – это гипотеза об инстинктивности некоторых поведенческих комплексов: так в его текстах появляется «инстинкт мастерства», «хищнический инстинкт» и т.п. образования, несколько напоминающие «двенадцать страстей» в учении Шарля Фурье. Соответственно, где инстинкты, там и наследование их, и закрепление в генотипе; например, хищническое поведение и агрессивность европейца, автор «Теории праздного класса» счёл следствием закреплённых естественным отбором биологических черт. Притом, Веблен (в отличие от цитированного выше Зомбарта, окончательно соблазнившегося в позднем творчестве расистской «простотой») не считал сложные общественные феномены – институты – обусловленными расовым генотипом, а, скорее, наоборот. В расисты его записывать нельзя. Следует признать, что общепринятой психологической теории, убедительно объясняющей мотивировку действий людей, не существует до сих пор. Одно можно утверждать определённо: то, что Веблен искал в неразложимых первичных инстинктах, скорее всего следует объяснять сложными и развивающимися системами потребностей, порождаемых комбинацией и подвижным взаимодействием натуральных и социальных факторов (возможно, отнюдь не просто курьёзом следует признать гипотезу Жана Бодрийяра об отсутствии в обществе даже постоянного «прожиточного антропологического минимума» – это функция от социального устройства). Об первичном миролюбии или, наоборот, хищничестве сейчас собрано немало антропологических данных. В архаических обществах имеет место и агрессия (внутренняя и внешняя), и миролюбие. По данным Казанкова (Казанков А.А. Агрессия в архаических обществах 2002.) соотношение их зависит от продуктивности производства (в частности охоты или собирательства) на обитаемой территории и характера внешних контактов. Высокая продуктивность (т.е. относительное изобилие, вопреки кажущейся очевидности) и слабость интеграции суть факторы повышения конфликтности. В свою очередь, агрессия внутри- и межобщинная тоже положительно связаны. Чем воинственнее человеческая группа в целом, тем иерархичнее она бывает устроена и явственнее в ней начатки эксплуатации. Вовсе не далёк был от такого вывода и Веблен, когда писал: «Эти общности, где нет сложившегося института праздного класса, похожи друг на друга рядом общих черт их социального устройства и образа жизни. Это – малые группы с простым (архаичным) устройством: обыкновенно они миролюбивы и оседлы; они бедны; их индивидуальная собственность не является преобладающей чертой в системе экономических отношений. <…> Но нужно заметить, что этот класс включает наиболее миролюбивые – возможно, миролюбие является их характерной чертой – первобытные группы людей. В самом деле, из черт, общих для членов таких общностей, наибольшего внимания заслуживает некая дружелюбная беспомощность при столкновении с силой или обманом». Мир и миролюбие – важнейшие ценности для Веблена. И они несовместимы с существованием праздного класса,– которым в наше время является буржуазия (An Inquiry into the Nature of Peace and the Terms of its Perpetuation (1917). (New York, N.Y.: The Macmillan Company, April 1917; New edition: New York, N.Y.: B. W. Huebsch, January 1919: ‘The Nature of Peace’))

Критика иногда обвиняют Веблена в чрезмерной психологизации экономики. Это ложное обвинение, как и обвинение в биологизации. Торстейн Веблен – классический технократ. Технический детерминизм в его исторических концепциях не менее важен, чем в Марксовых. Очарованный успехами промышленной революции, Веблен ждал от слоя технической интеллигенции – инженеров и учёных – того окончательного мессианского действия, что положит конец капитализму. Класс технических специалистов, по мнению Веблена – рациональный и ответственный, идёт на смену праздному классу. Инженерам достаточно осуществить всеобщую забастовку, и всё управление производством окажется в их руках, ведь они и так де факто являются стержнем всей промышленности. Ортодоксальные марксистские критики справедливо упрекали Веблена за то, что он не увидел разобщённость слоя инженерно-технических работников и разновекторность классовых позиций внутри него. Однако сами они при этом тщательно игнорировали факт, из которого исходил Веблен: рабочий класс в его время и в его Америке был тоже расслоен и склонен к классовому компромиссу. Рабочий был эксплуатируем? Но и технический работник не распоряжался своим трудом самостоятельно. Инженер по крайней мере разбирался в системе производства и чувствовал себя как рыба в воде в сложных технологических процессах; заводской рабочий – уже нет. Буржуа противостоял инженеру как некомпетентный назойливый коллега, инженер видел все его слабые места. Для рабочего же капиталист мог казаться далёким и абстрактным, зачастую чем-то вроде трансцендентной силы, пусть и враждебной. Достоинства как рабочих, так и инженеров в классовой сознательности были сравнимы. И всё же надежды Веблена не оправдались: технические специалисты оказались интегрированы в капиталистическую систему, не оказав ей (в отличие от рабочих!) сколько-нибудь заметного сопротивления. Почему? Отчасти ответ на этот вопрос помогает найти Андре Горц. Во-первых (и в этом, правда, нет ничего нового): «…научно-техническое знание, как господство над живым трудом и подчинение его машине, не только с самого начала находится на стороне капитала, оно является средством, с помощью которого постоянный капитал выколачивает прибавочный труд. Обладатели этого знания, инженеры, явно стоят идеологически на стороне капитала. Они обладают властью приказывать» (А. Горц, «Знание, стоимость и капитал. К критике экономики знаний»). По крайней мере, с той поры как «власть приказывать» действительно перешла к значительным коллегиям «специалистов» – а случилось это очень скоро после окончания исследовательской активности Веблена – инженеры вошли в состав широко понимаемого управленческого класса. Во-вторых, как это показывает Горц, собственно интеллектуальный труд утратил свой рациональный и безличный характер (каковым его находил Веблен), став, скорее, неформализируемой системой функционирования умений (а не знаний) и эмоциональных (а не интеллектуальных) качеств. Возможно, с этой инфляцией рацио связано «мистическое возрождение», переживаемое буржуазным миром, начиная с последней четверти XX века. В-третьих, инженеры и прочие специалисты, вследствие большей пластичности своей рабочей силы легче и быстрее пережили превращение «наёмного работника» в «человека-предприятие», т.е. перешли от внешней эксплуатации к самоэксплуатации.

В чём «Теория праздного класса» не устарела и не может устареть – это в своей критической части. Её можно брать в руки как учебник и по множеству рассмотренных в нём признаков выявлять в «кипучей деятельности» любого господствующего класса её основную сущность: праздность и хищничество. И это поистине «окончательный диагноз». Риторика буржуа не изменилась с позапрошлого века. Стандартную тираду обиженного бунтующими рабочими промышленника воспроизводит ещё Герхарт Гауптман в своей знаменитейшей драме «Ткачи»:

«Все с фабриканта спрашивается, фабрикант – какое-то козлище отпущения. Ткача вечно гладят по головке, а фабриканта вечно ругают: он-де человек бессердечный, опасный плут, которого каждая порядочная собака должна хватать за икры.
Фабрикант живет среди роскоши и удовольствий, а бедным ткачам платит “нищенскую плату”. И знать ведь не хотят, что у такого человека масса работы и бессонных ночей, что он несет большой риск, который ткачам и во сне не снится, что от постоянных расчетов и подсчетов, делений, вычитаний и сложений он подчас теряет голову, что у него тысяча сомнений и волнений, что он беспрерывно ведет, так сказать, борьбу на жизнь и на смерть с конкурентами, наконец, что у него ни одного дня не проходит без потерь и огорчений, – обо всем этом, уж конечно, молчок. И кто только не садится фабриканту на шею, кто только не высасывает из него крови, и кто не живет на его счет? Попробовали бы вы хоть денек побыть в моей шкуре – вам бы скорехонько невмоготу стало. <…> И к тему же бездельники шляются везде и поют скверные песни про нас, фабрикантов. Говорят о голоде, а у самих, небось, есть деньги, чтобы дуть водку целыми четвертями. Попробовали бы они сунуть свой нос в другие места и посмотреть, каково живется, например, рабочим на льняных фабриках. Тем действительно есть на что пожаловаться. Но вы-то еще что! За свою жизнь вы должны господа бога благодарить».

Особенно часто подобные доводы слышны из уст пост-СССРовских капиталистов, чиновников и, ещё чаще – их ручных «интеллектуалов». Эти господа почти сплошь все «парвеню», быстро пробежавшие линию развития от хищничества до окончательного паразитического покоя. Они как никто в целом мире могут служить примером «демонстративного потребления», иррациональности, безответственности и жестокости. Это химически чистый праздный класс. С чем, как не с категориальным аппаратом Торстейна Веблена анализировать его?

Было бы больше, чем преувеличением, зачислять Веблена в левые коммунисты или анархисты. Его миролюбие распространялось и на формы социального преобразовательного действия – не удивительно, что наивысшую форму борьбы он увидел во всеобщей забастовке. Веблен – из разряда одиноких и своеобразных мыслителей, отличавшихся тяжелым, но сильным и самобытным языком; его рассуждения изобилуют наивными заблуждениями вперемешку с гениальными прозрениями. Не имея прямых последователей, он один из самых читаемых и интерпретируемых авторов: какой современный критик потребительских практик может обойтись без выработанных в «Теории праздного класса» категорий? Наконец – и это важно прежде всего для социал-революционнного активиста – нужно видеть, что Веблен отличался доподлинной ненавистью с эксплуататорскому миру в сочетании с пониманием того, насколько трудно будет с этим миром покончить. Таких одиноких и полузабытых мыслителей высоко ценил Маркс – примером чего его, Маркса, отношение к Джамбаттисте Вико. Вебленианство невозможно и было бы нелепо как самостоятельное политическое течение, но знание основных текстов Торстейна Веблена – хорошее подспорье в самой радикальной критике буржуазного мироустройства в эру его упадка.

Tags: исторический материализм, капитализм, классовая борьба, классовая теория