Социальная Революция

Социология мышления является prolegomena ко всякой действительной философии. Н. И. Бухарин. Философские арабески.

Еще в 1978г. Луи Альтюссер, один из самых оригинальных в ряду стремившихся быть марксистами философов, заговорил о кризисе марксизма. В своей работе «Марксизм сегодня» он писал:

«Может быть, впервые в своей истории марксизм стоит на пороге глубоких перемен, первые признаки которых уже видны. Сегодня марксистская теория может и должна воспринять старые слова Маркса – и не забывать их: мы должны «свести счеты со своей прежней философской совестью» – и в первую очередь с самим Марксом». (13) За полтора десятилетия до этого, в начале 1960-х годов, непригодность марксизма в качестве теории революционного движения современности, понял мыслитель совершенно другого идейного происхождения и направления, Корнелиус Касториадис (Альтюссер был членом Французской компартии, поклонником Сталина и маоизма – пока не пришел в этой своей очень мрачной и безысходной статье 1978г. к радикальному антисталинизму. Касториадис сперва был троцкистом, а потом лидером отколовшейся от троцкизма группы «Социализм или варварство», считавшей, что в СССР и других псевдосоциалистических странах на самом деле господствует государственный капитализм, а фундаментальное классовое деление в обществе проходит между управляющими и управляемыми).

То, что Касториадис, убедившись в недостаточности марксизма, дегенерировал затем в левый либерализм, а Альтюссер не смог разрешить осознанный им кризис марксизма, и, пережив личную трагедию (в приступе невменяемости задушил собственную жену), так и не «свел счеты» со «своей философской совестью» и с самим Марксом – все это является доказательством, что ни в начале 1960-х , ни в конце 1970-х годов еще не пришло время для снятия марксизма и перехода к новой ступени исторического материализма. Подобную задачу должно осуществить революционно – социалистическое движение начала 21 века – если оно хочет не повторять ставшие мертвыми истины прошлых веков, а своей победой доказать свою истину. Больше ста лет марксизм полностью доминировал в освободительном движении пролетариата (не считая отдельные периоды и страны – преимущественно романские – где – в первой половине 20 века – доминирующая роль принадлежала революционному синдикализму или анархизму). Многообразные революционно – социалистические течения эпохи бури и натиска буржуазного общества – эпохи 1789 – 1871 гг. были вытеснены им в исторический музей (смог сохраниться только анархизм, но, за исключением отдельных стран и периодов, он был прочно оттеснен на глухие задворки рабочей борьбы). Множество политических движений, в т.ч. и такие, цели которых были прямо противоположны целям революционера Маркса, именовали себя «марксистскими» и формулировали свои программы в марксистских идеологических терминах – от социал- демократии (периода до 1940-х годов) и сталинизированных и «десталинизированных» компартий – до такого последовательного революционно – пролетарского течения, как итальянский левый коммунизм.

Теперь эпоха господства марксизма в рабочем классе ушла в прошлое – иными словами, ушла в прошлое эпоха классового компромисса пролетариата и буржуазии, классового компромисса, политическим и идеологическим проявлением которого и явилось господство марксизма в пролетарском движении. Исторический материализм, чтобы жить, познавать и изменять мир, должен сбросить с себя марксистскую идеологическую оболочку, не сдерживаясь сентиментальными соображениями о пользе, принесенной этой оболочкой в прошлом. Марксизм – идеологическая система реформистского рабочего движения – мертв. Исторический материализм – основанная Марксом теория революционной пролетарской борьбы – будет жить.

Разухабистые пляски на могилах великих покойников – последнее дело. Эпоха господства марксизма в рабочем движении – эпоха 1870 – 1970-х годов – была эпохой таких кровавых битв, таких великих катастроф, такого мученичества и такого героизма – что марксизм – идеология этой эпохи – заслуживает быть понятым во всем своем величии и всей своей ограниченности. Революционное пролетарское движение современности должно, наконец, свести счеты со свои собственным прошлым.

Трудность такого подведения итогов заключается для русскоязычного исследователя уже в крайней скудности существующих на русском языке материалов. В эпоху СССР из зарубежных теоретиков марксистами считались только идеологи промосковских компартий – да еще разве философствующие попутчики этих компартий. Обо всех прочих левых теоретиках какую-то информацию можно было найти только в критических опусах, посвященных разоблачению «ревизионизма».

Многое из того, что критиковалось в подобных опусах, действительно заслуживало критики. Однако критика, например, маоизма, или идеологии «новых левых» велась СССРовскими казенными философами не с революционнно-пролетарских, а с про-социал-демократических, либеральных или консервативно-охранительных позиций, и неудивительно, что, лишь только в перестроечный период отпала необходимость в марксистской мимикрии, все эти казенные философы, ничуть не краснея, признали себя теми, кем были и раньше: социал-демократами, либералами или православными консерваторами (можно вспомнить такого критика маоизма, как Бурлацкий, или таких критиков Франкфуртской школы и новых левых, как Ю.Н. Давыдов и Ксения Мяло).

Единственной доступной на русском языке книгой, пытающейся дать связный очерк истории марксизма в 20 веке, является написанная в 1974г. и изданная в русском переводе в 1991г. работа члена редколлегии «Нью лефт ревью» Перри Андерсона «Размышления о западном марксизме» (см.2). В этой небольшой книге Андерсон пытается понять историческую судьбу марксизма в XX веке, и замечательные прозрения соседствуют в ней с не менее замечательными заблуждениями.

Согласно концепции П. Андерсона, вследствие поражения революций 1918 – 1923 гг. на Западе и победы сталинизма в СССР произошел разрыв рабочего движения и марксистской теории. Рабочее движение оказалось под контролем таких антиреволюционных сил, как социал-демократия и сталинизм, сохранившие же революционные убеждения марксистские теоретики, потеряв связь с революционной практикой реальной борьбы пролетарских масс, вынуждены были удалиться в область чистой теории – прежде всего в область философии и теории познания.

Общая схема истории марксистской теории в XX веке, предложенная Перри Андерсоном, является в основном правильной. Это не означает, что к ней нет претензий и что в исследовании вопроса нельзя идти дальше.

Прежде всего, П. Андерсон, как и почти любой марксист, не задается вопросом о глубинных причинах поражения западноевропейских революций, победы сталинизма в СССР и возобладания социал- демократии и сталинизма в рабочем движении (в своей книге «Психология масс и фашизм» ответ на этот вопрос искал Вильгельм Райх – но искал совсем не там, где было нужно – в «психологии масс»). Если идти до корней данного вопроса, то придется дойти до вывода, что идея о особой социалистической революционности промышленного пролетариата является не более, чем марксистским мифом (об этом мы уже писали ранее и надеемся написать еще).

Кроме того, читая написанную в 1974г. работу П. Андерсона, убеждаешься, до какой степени прочно была забыта история революционного движения и революционной мысли даже на Западе, где преемственность этой истории не была прервана сталинским террором. Герои книги П. Андерсона – это марксистские или околомарксистские профессиональные философы, либо не участвующие в непосредственной политической борьбе вообще (Адорно и Хоркхаймер), либо колеблющиеся вместе с генеральной линией своих «коммунистических» партий (Лукач, Альтюссер, Делла Вольпе), либо дающие теоретическое обоснование реформистскому перерождению своих партий и активно руководящие этим перерождением (Грамши), либо, в лучшем случае, пытающиеся быть революционерами интеллигенты – одиночки, исключительный метод борьбы которых – личная проповедь (Сартр и Маркузе). Единственным исключением является Карл Корш, но работа последнего «Марксизм и философия» (1924г.) произвела слишком большое впечатление на околомарксистскую философскую среду, чтобы не дать Коршу совсем быть преданным забвению.

Кого нет в книге Андерсона (за исключением Корша), так это пролетарских революционеров-марксистов, боровшихся и против частного капитализма на Западе, и против государственного капитализма на Востоке, и стремившихся сохранить связь с революционной борьбой пролетариата. Амадео Бордига, Онорато Дамен, Герман Гортер, Антон Паннекук, Пауль Маттик, Грандисо Мунис, Генрик Сневлиет, Андрес Нин, Генрих Брандлер, Август Тальгеймер, Макс Шахтман, Сирил Джеймс, Рая Дунаевская, Корнелиус Касториадис, – все эти во многом несхожие и часто критиковавшие друг друга марксистские теоретики имели то общее, что пытались сохранить связь революционной теории с революционной практикой и отнюдь не замыкались в философию и теорию познания – в отличие от фигурирующих в книге Андерсона академических марксистов. Обо всех них Андерсон хранит безнадежное молчание. Единственное известное ему марксистское антисталинистское течение – это троцкизм, а из теоретиков последнего он рассматривает, кроме самого Троцкого, только сталинофила Дойчера и Каутского от троцкизма Эрнеста Манделя (также, впрочем, Романа Роздольского, ушедшего в марксологию, будучи оторванным от родной ему среды Западной Украины).

Таким образом, работа П. Андерсона создает представление о марксистской теории 20 века как деле университетских профессоров, занимавшихся преимущественно теорией познания, а не как о работе борцов за лучший мир, пытавшихся сохранить единство революционной теории и революционной практики в эпоху, когда победоносная революция была объективно невозможна. Это – академическая история академической теории, тогда как прогресс теории исторического материализма в XX веке вовсе не был работой академиков.

Для создания историко-материалистической теории познания в XX веке больше всего сделали два человека, которые не были профессиональными философами и которые пытались, сколь могли, сохранить единство революционной теории и революционной практики. Речь идет о русском марксисте Александре Богданове (1873 – 1928) и голландском марксисте Антоне Паннекуке (1873 – 1960). В своей теории познания они шли не от философии, не от Гегеля и даже не от Спинозы, а от естественных наук (Богданов, помимо прочего, был врачом-психиатром, а Паннекук – достаточно крупным астрономом) и от практических потребностей пролетарской борьбы. Целью многочисленных философских работ Богданова было выработать целостное мировоззрение, необходимое пролетариату для его победы в предстоящей революции, целью написанной в 1938г. работы Паннекука «Ленин как философ» – марксистской критики ленинского «Материализма и эмпириокритицизма» – было объяснить поражение пролетариата в прошедшей революции. Богданов и Паннекук своим существованием опровергают существенный момент в андерсоновской концепции – и не были подвергнуты рассмотрению в «Размышлениях о западном марксизме» (не следует видеть здесь злой умысел, но лишь результат забытости этих крупнейших теоретиков исторического материализма в академической левой среде 1960-1970-х годов).

Наверное, пора уже от затянувшегося введения перейти к самой теме данной работы и ответить на вопросы: историко-материалистическая теория познания – что это такое и, не лучше ли, коль скоро мы считаем себя учениками и продолжателями Маркса, использовать такие привычные словосочетания как «философия марксизма», «диалектический материализм» или «материалистическая диалектика»?

* * *

«Марксистские философы» в вопросах теории познания делились на два лагеря. СССРовские казенные марксисты, а с ними в большинстве своем идеологи иностранных «коммунистических» партий придерживались «ленинской теории отражения», защищаемой Лениным в «Материализме и эмпириокритицизме» и являвшейся на деле аристотелевой теорией отражения. Представители университетского «западного марксизма», о которых пишет П. Андерсон, в своем большинстве, вслед за Грамши и ранним Лукачем, противопоставляли «теории отражения» теорию праксиса. Между этими двумя позициями находится не истина, но проблема, с которой и предстоит разобраться.

* * *

В своей статье «Марксизм и наука» современный английский марксист Фил Джаспер пишет, что, отстаивая в «Материализме и эмпириокритицизме» теорию отражения, Ленин, философское значение которого Джаспер считает чрезвычайно большим и с полемикой которого против Богданова в основном солидаризуется, придал этой теории характер не только теории истины, в каковом качестве она верна, но и теории знания, что явилось ошибкой Ленина (см. 15, рр. 147 – 148), – добавим от себя, ошибкой исключительно грубой и не позволившей Ленину историко-материалистически познать само познание.

Если бы для познания мира было достаточно первичных ощущений, т.е. отражения этого мира в органах чувств человека, излишней стала бы вся наука. Наука и существует исключительно потому, что видимость вещей, то, как они отражаются в органах чувств человека, не совпадает с их действительной природой. Мир отражается в органах чувств современного человека точно так же, как отражался в органах чувств его древнего предка, а какая разница в уровне знаний и сколь различны картины мира! Мы точно так же, как древние египтяне, видим, что Солнце всходит и заходит (отметим сразу, что и древние египтяне, и еще более древние первобытные люди, так же, как и мы, не довольствовались видимостью вещей, а пытались найти ей объяснение), но если для древних египтян бог Амон-Ра объезжал на колеснице свои владения, то мы знаем, что на самом деле Земля вращается вокруг Солнца, – и это знание отнюдь не добывается каждым человеком самостоятельно, но преподается ему школой и книгой, причем нередко без всякого с его стороны интереса, так что он принимает, не рассуждая, естественнонаучную истину действительности (как она существует для данного времени – нет абсолютных научных истин, есть относительные, каждая из которых отражает более глубинные слои действительности), как его предок принимал за истину обманчивую истину чувств, включенную в иллюзорную теологическую систему.

Возникает вопрос: почему эта иллюзорная теологическая система строилась именно таким образом? Понятно, что она была заблуждением (и это прекрасно понимали материалисты домарксового времени), но почему именно таким заблуждением? Откуда взялось представление о обитающем на небе господе боге (в египетском случае – Амоне –Ра, в иудейском – Яхве и т.д.), чьим владением является земля со всеми ее обитателями? Именно исторический материализм дал ключ к истории человеческих заблуждений, доказал, что иллюзорный господь бог на небе является всего лишь отражением на небо властвующего на земле господина богача.

Если бы задачи историко-материалистической теории познания ограничивались повторением нескольких общеизвестных аксиом практического опыта, как то «истина есть адекватное отражение нашей мыслью действительности» либо «материя первична, а сознание вторично», то практическая польза такой теории не превышала бы пользу утверждения, что «2 x 2=4» (замечательно правильное утверждение, но правильное лишь в известных условиях и далеко не исчерпывающее собою все содержание математики!), не превышала бы пользу абстрактных моральных норм или правил уличного движения (между тем именно так понимал задачи марксистской философии уже известный нам Луи Альтюссер, для которого вся история философии сводилась к тому, что философы стояли друг против друга двумя лагерями, в одном из которых беспрерывно твердили «материя  первична, а сознание вторично», в другом же, напротив, «сознание первично, а материя вторична», – и все это почему-то называлось классовой борьбой в сфере философии!).

Если, как делалось казенным марксизмом, идти дальше непрерывного повторения этих нескольких верных утверждений, и пытаться на основе аксиом практического опыта, воздвигнутых на этих аксиомах и подверженных критике теорем, спорных гипотез и кусочков из разных наук в их теперешнем состоянии состряпать дедуктивным путем некую «онтологию бытия», результатом неизбежно станет очередная «мировая схематика», за попытку сконструировать которую Энгельс заслуженно разнес Дюринга (ирония истории проявится позднее в том, что казенный марксизм превратит в мировую схематику не имеющий с ней ничего общего материализм Энгельса). Если может существовать нечто, именуемое «марксистской философией», а правильнее говоря, применением созданного Марксом и Энгельсом историко – материалистического метода к сфере философии, то это может быть лишь историко – материалистическая теория познания, вскрывающая социальную обусловленность и ограниченность познания на каждом данном его этапе, показывающая слабость и недостаточность науки в каждом преходящем ее состоянии и тем самым гонящая эту науку вперед.

Но не существует никакого Абсолютного Духа, познает не бестелесный «субъект», а человек, человек же есть существо материальное, общественное и историческое. Теория познания есть поэтому история познания и социология познания. Как писал Н.И. Бухарин в своих замечательных предсмертных «Философских арабесках», «процесса мышления нельзя понять в отрыве его от общественной предметной практики. Процесса мышления нельзя понять вне рассмотрения общественного бытия и общественного сознания… А, следовательно, социология мышления является prolegomena ко всякой действительной философии» (7, кн. 2, с.186).

Очевидно, что подобная социология мышления не может быть создана дедуктивным путем, но лишь на основе данных, полученных конкретными науками, в числе которых Ленин назовет в «Философских тетрадях» историю отдельных наук, историю развития ребенка, историю животных; особенно – историю языка плюс психологию и физиологию органов чувств…

* * *

Зерно, развитие которого даст историко – материалистическую теорию познания, можно найти в первом тезисе Маркса о Фейербахе:

«Главный недостаток всего предшествующего материализма – включая и фейербаховский – заключается в том, что предмет, действительность, чувственность берется только в форме объекта, или в форме созерцания, а не как человеческая чувственная деятельность, практика, не субъективно. Отсюда и произошло, что деятельная сторона, в противоположность материализму, развивалась идеализмом, но только абстрактно, так как идеализм, конечно, не знает действительной, чувственной деятельности как таковой» (12, т. 3, с. 1).

Когда Маркс критикует здесь «весь предшествующий материализм» за то, что тот считал предметом и действительностью лишь объект, а не человеческую чувственную деятельность, практику, он критикует тем самым всю классическую аристотелевскую «теорию отражения», согласно которой человеческое познание внешнего мира происходит таким образом, что предметы этого внешнего мира пассивно отражаются в наших органах чувств. Если ограничиваться обыденным знанием окружающих нас вещей, подобная концепция кажется сама собой разумеющейся, но как теория познания она никуда не годится.

Во-первых, причины человеческих образов внешнего мира отнюдь не тождественны этим образам внешнего мира в человеческом мозгу. В физическом мире нет красного, желтого и др. цветов, а есть колебания световых волн определенной длины, которые преобразуются в человеческом глазе и мозге в зрительные цвета. А чтобы узнать это, было недостаточно непосредственного опыта наивного реализма, нужна была наука, т.е. познавательная практика человека.

Во-вторых, отношение человека с внешним миром (если только этот человек – не сидящий в своем кабинете профессиональный философ вроде Канта) – это всегда практическое отношение. В своей борьбе за существование, движимый властной силой потребностей, нужды, человек сталкивается с природой не как с объектом созерцания и бескорыстного любования, а как с мощной противостоящей силой. Только борясь с ней, он познает ее, и правильное познание природы требуется ему в первую очередь для того, чтобы уцелеть в противостоянии с ней. Как писала марксистка старых времен, ученица Плеханова, Л.И. Аксельрод-Ортодокс:

«Отношение человека к природе – не пассивное, а всегда активное. Изучая окружающую природу, человек борется с ней, а борясь с ней, он изучает ее. Природа стоит против человека не как внешний, застывший, не задевающий его объект, а как постоянно действующий на него фактор» (1, сс. 154-155).

В-третьих, даже знание внешнего мира, получаемое в борьбе с ним нашим лохматым предком – питекантропом, не представляло собой хаос внешних ощущений, а координировалось в целостную картину работой его головного мозга, работой мышления. Мышление же с самого начала есть общественный феномен. Как писал Н.И. Бухарин в «Философских арабесках», «Ощущение есть и в индивидуально – биологическом, чисто биологическом индивиде. Мышление – только в обобществленном индивиде, в общественном человеке» (7 , кн.2, с.188).

В-четвертых, познание окружающего мира не есть непосредственное отражение этого мира, но результат долгой и мучительной работы человеческого познания. Причины же, толкающие человека к познанию, к проникновению во все более глубинные слои противостоящей ему природы – это практические потребности борьбы человека за существование. Поскольку же изолированный человек не только не способен познавать как человек, но и не может выжить, иначе, как превратясь в животное, познающим субъектом является общественный человек. А т.к. общество, выйдя из первобытного своего состояния, разделилось на классы, человеческое познание было классово и социально обусловлено, иначе говоря, метод организации данных опыта в каждом классе был обусловлен способом организации этого класса (социальная обусловленность картины мира существовала и в доклассовом обществе. Так, немарксистский философ А.Ф. Лосев доказал, что вся древнегреческая мифология представляла собой ни что иное, как перенос на весь космос отношений родовой общины).

Социальная обусловленность познания – это важнейшее положение историко-материалистической теории познания, к тому же положение очевидное, коль скоро мы признали, что познает не абсолютный дух, а социально-исторический человек. В казенном марксизме оно, однако же, было профанировано до уровня ругательства (кибернетика и генетика являются буржуазными науками не больше и не меньше, чем физика, химия, биология и т.д.), в подлинном же своем содержании было окрещено «вульгарным социологизмом» и выброшено за ненадобностью. Между тем, это – центральный пункт всей историко-материалистической теории познания. К данному вопросу мы еще вернемся. Наконец, в-пятых, существующий сейчас вокруг нас мир – в значительной своей части созданный человеком мир. Чтобы переделать первый, дочеловеческий мир, и создать таким образом второй, искусственный мир, человеку было недостаточно получаемых непосредственным отражением в органах чувств внешних свойств вещей, требовалось знание их глубинных качеств, знание, получаемое опытом, т.е. практическим проникновением вглубь вещей, опытом, подвергаемом затем анализу и синтезу в мозгу общественного человека. Внешний мир, объект, обусловливает собой субъект, общественно-исторического человека, но и человек изменяет и переделывает внешний мир, преобразует объект сообразно своим потребностям. Человек – не зеркало, в котором отражается мир, но преобразователь этого мира, отношения субъекта к объектам – не пассивное отражение, но активная борьба. Эта борьба человеческого общества с природным миром и различных человеческих групп(в послепервобытную эпоху прежде всего – классов) и представляет собой содержание человеческой истории. Как писал Георг Лукач:

«Мышление и бытие, стало быть, тождественны не в том смысле, что они друг другу «соответствуют», друг друга «отображают», что они «движутся параллельно» или «совпадают» (все эти выражения являются лишь завуалированными формами косного дуализма); их тождество, напротив, состоит в том, что они суть моменты одного и того же реально – исторического, диалектического процесса» (10 , с. 285).

Как видим, познание есть результат активного взаимодействия субъекта и объекта и зависит поэтому не только от свойств второго, но и от свойств первого. Эта роль субъекта в познании была понята, в отличии от старого материализма, критическим идеализмом – Кантом и сменявшими его друг за другом Фихте, Шеллингом и Гегелем. В своей теории познания Маркс сделал не шаг назад от Канта к старому материализму 17 – 18 веков, но шаг вперед от Канта. Говоря словами Касториадиса:

«… Маркс сделал более глубокой коперниковскую революцию [в теории познания], начатую Кантом, указав, что не только всякое познание – это познание субъектом, но и что всякий субъект – это субъект исторический…» (14, vol. 1, pp. 217 – 218)

Кант, желая опровергнуть материализм, указал на роль субъекта в познании, Маркс ответил ему, что субъект тоже является объектом, что познает не «Субъект», некий бестелесный дух, а живой, материальный и социально – исторический человек (если говорить совсем точно – группы и общества людей), человек, представляющий собой объект, физическое тело, в ряду других объектов (что было понятно старому материализму), но также и активно действующий на другие природные тела, изменяющий их в соответствии со своими потребностями, и в своей борьбе с внешним природным миром находящийся в определенных отношениях сотрудничества или борьбы с другими людьми. Старый естественнонаучный материализм мог материалистически объяснить объект познания – физическую природу, созданный Марксом исторический материализм сумел материалистически объяснить и субъекты познания – человеческие общества.

Опровергая теорию отражения, согласно которой субъект познания – лишь зеркало, отражающее внешний мир, не добавляя в него никаких своих примесей, ученица Плеханова Любовь Исааковна Аксельрод, стремившаяся быть ортодоксальной марксисткой (почему и взяла себе псевдоним Ортодокс), писала:

«Материализм покончил с антропоцентрическим мировоззрением (которое всегда в той или иной форме было свойственно идеализму), и, покончив с ним, он не может ставить человека отдельно и независимо от окружающей его природы в виде зеркала, в котором должен отражаться внешний мир. Материализм впервые взглянул на человека как на часть той же природы, и констатировал факт взаимодействия между субъектом и объектом. Материалисты не могут не понимать, что субъективные свойства познающего субъекта должны участвовать в содержании познания.

И в действительности первый, высказавший положение о значении субъективных свойств в познании был, как известно, Демокрит…» (1, сс. 166 – 167).

Однако для старого материализма познающим субъектом был любознательный одиночка, а не живущий в определенную эпоху и принадлежащий определенному классу конкретный человек. Поэтому субъективные свойства, влиявшие на процесс познания, сводились для Демокрита и других старых материалистов прежде всего к ограниченности человеческой физиологии (хотя Ф.Бэкон своей теорией о «идолах», препятствующих познанию, сделал попытку пойти дальше). Исторический же материализм подчеркивает прежде всего социальную и историческую обусловленность всякого познания. Как писал Мао Цзэдун:

«Домарксовский материализм рассматривал вопросы познания в отрыве от общественной природы людей, в отрыве от исторического развития человечества и поэтому не мог понять зависимости познания от общественной практики, то есть зависимости познания от производства и классовой борьбы» (11, т.1, с.505), тогда как для исторического материализма всякое познание обуславливается потребностями производства и классовой борьбы и происходит в формах, заданных существующей общественной организацией.

* * *

Вот что писал о недостаточности старого естественнонаучного материализма такой возмутитель спокойствия в марксизме, как Александр Богданов, в начале своей идейной эволюции бывший, как и подобает студенту-медику, сторонником этого естественнонаучного материализма:

«… В то время, когда жизнь в лице товарищей-рабочих натолкнула меня на ознакомление с историческим материализмом Маркса, я занимался главным образом естественными науками и был горячим сторонником того мировоззрения, которое можно обозначить как «материализм естественников». Эта несколько примитивная философия недаром была когда-то идейным знаменем суровых демократов-«нигилистов»: в ней много своеобразного радикализма, много родственного всем «крайним» идеологиям.

Стремясь достигнуть стройного «монизма» в познании, это мировоззрение строит свою картину мира всецело из одного материала – из «материи» как объекта физических наук. Атомистически представляемая материя в своих разнообразных сочетаниях, в своем непрерывном движении образует все содержание мира, сущность всякого опыта, и физического, и психического. Неизменные законы ее движения в пространстве и времени – последняя инстанция всех возможных объяснений. К монизму, таким образом, присоединяется строгая тенденция научного объективизма, и отсюда – крайняя вражда этой философии ко всем фетишам религиозных и метафизически – идеалистических представлений. От такой философии поистине нелегко отказаться, и даже когда это сделаешь, невольно продолжаешь сохранять к ней особенную симпатию, невольно выделяешь ее среди всех других.

Но социальный материализм Маркса предъявил моему мировоззрению такие требования, которые старый материализм удовлетворить не мог. А между тем это были требования, справедливость которых нельзя было отрицать и которые к тому же вполне соответствуют объективной и монистической тенденции самого старого материализма, только ведя ее еще дальше. Надо было познать свое познание, объяснить свое мировоззрение и, согласно идее марксизма, это было возможно и обязательно сделать на почве социально – генетического исследования. Было очевидно, что основные понятия старого материализма – и «материя», и «неизменные законы», – выработаны в ходе социального развития человечества, и для них как «идеологических форм» надо было найти «материальный базис». Но так как «материальный базис» имеет свойство изменяться в развитии общества, то становится ясным, что всякие данные идеологические формы могут иметь лишь идеологически – преходящее, но не объективно – надысторическое значение, могут быть «истиной времени» (объективной истиной, но только в пределах известной эпохи), а ни в каком случае не «истиной на все времена» («объективной» в абсолютном значении слова). С таким положением старый материализм совместить нельзя; его «неизменные законы» движения материи, сама «материя» как основное понятие, его «пространство» и «время» как театр действия этих неизменных законов и движения «материи» признаются абсолютными, а без этого все мировоззрение теряет свой смысл – оно желает быть безусловно объективным познанием сущности вещей и несовместимо с исторической условностью всякой идеологии. [подчеркнуто нами]

Я сказал, что для меня марксизм означает отрицание безусловной объективности какой бы то ни было истины, отрицание всяких вечных истин…» ( 4 , сс. 216 – 217).

В другом месте своего «Эмпириомонизма» Богданов воздает должное величию старого естественнонаучного материализма:

«…Итак, от старого материализма естественников приходилось отказаться и искать чего – нибудь лучшего в области философии; а это было нелегко. Принято как-то презрительно говорить об этом материализме; может быть, в Германии он действительно так «вульгарен и опошлен», как это полагает Энгельс, но что в России он был далеко не таков, об этом свидетельствуют и далеко не пошлые образы тургеневского Базарова или героев Чернышевского, и живые фигуры такого калибра, как, положим, профессор Климентий Тимирязев. Этот материализм, подобно марксизму, был силен еще тем, что он не довольствовался словами и пустыми схемами, а требовал содержательных монистических объяснений. В этом отношении он зачастую оказывался выше даже, например, эмпириокритицизма…» ( 4 , с. 220).

Немарксистский естественнонаучный материализм, великими представителями которого были в свои эпохи Демокрит, Лукреций Кар, Спиноза, Гольбах, Дидро, Фейербах, Людвиг Бюхнер, Эрнст Геккель, существует и сегодня – как мировоззрение не холуйствующих перед попами ученых. Такой естественнонаучный материализм выражен в словах американского физика, лауреата Нобелевской премии Шелдона Глэшоу, который сказал о мировоззрении своем и своих коллег – ученых:

«Мы убеждены в том, что мир познаваем, что существуют простые правила, которым подчиняется процесс развития материи и эволюции Вселенной [отметим, что естественноннаучному материализму нередко присуще ошибочное понимание, будто «законы природы» есть некие стоящие над природой и повелевающие ею особые сущности, а не тенденции развития самой природы]. Мы утверждаем также, что существуют некие вечные, объективные, социально – нейтральные и внеисторические истины [и именно здесь естественнонаучный материализм расходится с историческим материализмом!], и что соединение этих истин и есть то, что мы называем физической наукой. Можно установить, что законы природы носят универсальный и неизменный характер, что они не ограждены извне, не могут быть нарушены и верифицируемы… Любой субъект, наделенный разумом и находящийся в любом месте Вселенной, в своих поисках объяснения структуры протона и природы возникновения суперновой придет к тем же построениям, что и мы. Я не могу ни доказать, ни подтвердить это утверждение какими- то фактами. Я просто верю в это» (8, с. 5).

Как мы видели из приведенной выше цитаты Богданова, именно утверждения старого естественнонаучного материализма о вечных и внеисторических истинах, о универсальности и неизменности законов природы и стали объектом критики исторического материализма, который не захотел «принимать на веру» подобные утверждения, но попытался познать само познание, исследовать якобы «вечные» и «социально – нейтральные истины» как выработанные в процессе человеческого опыта орудия познания.

Как мы уже сказали выше, Богданов, этот крупнейший представитель историко-материалистической теории познания, признавал величие старого естественнонаучного материализма, не гнущегося перед поповщиной и мракобесием – и это величие старого материализма следует особенно подчеркнуть в современную эпоху, когда идеологов гниющего заживо капитализма буквально рвет смердящими от древности отходами прежних реакционных эпох. Так, в современных послесловиях к переизданным ради коммерческих надобностей книгам из дореволюционной павленковской серии «Жизнь замечательных людей», серии, имевшей сто лет назад четкую просветительски-материалистическую направленность, можно прочитать, например, следующее:

«…Все, что ни делал Галилей, было направлено на изъятие плоти, материи, из рассмотрения, изучения [до сих пор почему-то считалось, что Галилей как раз и исследовал материю]. Все, чем он дорожил в своих построениях, было плодом игры чистого разума, иногда слегка завуалированного ссылками на опыт. [!!!] … Он никогда не был материалистом, никогда не был естествоиспытателем, он собственно никогда не был физиком. Он – религиозный деятель гностического толка. [Что Галилей не был ни физиком, ни естествоиспытателем, а «религиозным деятелем гностического толка», вроде какого-нибудь Мани или Маркиона – представляет собой ценный вклад нашего «христианского физика» в историю науки.]… Епископат католической церкви был достаточно сведущ в теологии, чтобы распознать эту слабо завуалированную под опытную науку ересь, но он в последние два века был тяжко поражен недугом разложения [что этот “недуг разложения» был все же не столь тяжким, можно видеть по судьбе Джордано Бруно, в полной мере понесшего кару за свою «слабо завуалированную под опытную науку ересь»]… Таким образом, уклонение в ересь обширных масс церковной метрополии [словосочетание тем внушительнее, чем безграмотнее!] и привело к оправданию Галилея на суде [а до сих пор «нехристианская» история физики была уверена, что на суде Галилей был приговорен к покаянию и отречению от своих «заблуждений», иначе ждала бы его участь нераскаявшегося еретика Бруно!]…” (3, с. 453).

Впрочем, «очень велик вред, нанесенный и наносимый человеческой культуре преподаванием классической физики в школах» (там же, с. 454), поэтому А.Ф. Арендарь вынужден с грустью признать, что вожделенная им «христианская физика» «не создана, и возможно, ее вообще не удастся сотворить» (там же).

Еще характернее «христианской физики» А.Ф. Арендаря другое послесловие к переизданному сборнику биографий из павленковской ЖЗЛ. Называется оно «Погоня за призраками». Автор – Николай Болдырев:

«… Прежде, в прежние времена, тайное знание (передававшееся из уст в уста) позволяло людям (да, немногим, но многим и не нужен и не под силу вообще всякий искус) в мгновение ока переноситься на любые расстояния и даже переходить из измерения в измерения [доказательство смотри в сокровищнице древней мудрости, озаглавленной издавшими ее в наш профанный век издателями «Сказки народов мира»]; машина дала каждому [наш влюбленный в «тайное знание» поклонник сапогов – скороходов так ужаснулся от подобного плебейского неаристократизма, что даже написал слово «каждому» курсивом] профанную возможность (а фактически вменила в обязанность!) осуществлять скорость… Хотя, разумеется, это всего лишь иллюзия завоевания пространства: пытаясь завоевать его, машина в геометрической прогрессии его разрушает. И шансов выйти в Большое пространство машина, как сейчас уже всем ясно, не дает. Не машина, а нечто иное [надо полагать, ковер – самолет!] способно дать человеку возможность путешествовать в иных мирах. Машина для того и явилась (для того и была изобретена) [кем – уж не сатаной ли?], чтобы завести человека в тупик». ( 5 , с. 426 – 427).

Но из всех машин к самым ужасным результатам привел… печатный станок! Ибо, «поистине, без изобретения Гуттенберга большевистская чума не сумела бы охватить Россию» (там же, с.430), а уж страшнее «большевистской чумы» трудно что-нибудь и представить.

Вот и приходится Н. Болдыреву с грустью сознавать, что «Перерождение западной ментальности в механистично – рационализированную, машинную – свершившийся факт. Так что совершенно ясно, например, что присутствие на Земле в прошлом эльфов, троллей, гномов, духов, русалок и т.д. было в такой же мере «мифологическим» событием, в какой «мифологично» присутствие на сегодняшней Земле автомобилей, автоматов, роботов и компьютеров» (там же, сс. 434 – 435).

Против подобного предельного маразма выродившихся идеологов выродившегося класса – буржуазии – тысячу и тысячу раз прав самый «вульгарный» и самый «механический» материализм естествоиспытателей.

Однако нельзя забывать, что буржуазная реакция является и преемником, и паразитом буржуазного прогресса. Тот же А.Ф. Арендарь в своей «христианской физике» метко критикует «вечные» и «универсальные» законы классической физики, и ссылается против нее на современную неклассическую физику, говорящую о вероятностном характере природных процессов, «законах природы» как статистических законах поведения больших масс, и о возникновении порядка из хаоса. То, что машинную цивилизацию капитализма критикуют всевозможные реакционеры-утописты, мечтающие идти назад от капитализма, не означает, что в этой машинной цивилизации должны видеть завершение человеческой истории люди, желающие идти вперед от капитализма. Защищая материализм естествоиспытателей – идеологию навсегда ушедшей в прошлое эпохи прогрессивного капитализма, мы обречены на поражение, как и защитники любой крепости, лишенные поддержки извне. Только атакуя врага на поле современной науки, мы можем победить его – победить пока еще только в теории…

Современная наука с ее вероятностными законами и бифуркациями куда ближе революционной и катастрофической марксовой теории, чем классическая наука с ее «вечными» и «универсальными законами». Как порадовался бы диалектик Энгельс теории И. Пригожина о становлении порядка из хаоса – той теории, в которой А.Ф. Арендарь хочет усмотреть оправдание для своей «христианской физики». Эволюционная дарвиновская теория была существенно видоизменена недавно умершим крупным английским биологом Стивеном Гоулдом, обосновавшим катастрофический, скачкообразный характер смены одних видов другими…

Кроме неправильного понимания законов природы как вечных, безусловных и внеисторических законов, а не как вероятностных законов, действительных только при определенных условиях и только для больших масс, а также, скорее всего, не существовавших безначально, а возникших с соответственным образом организованной материей, законами организации которой они являются; а также, кроме того, кроме неправильного понимания развития как постепенного эволюционного накопления мелких изменений, а не как взрывного, катастрофического, скачкообразного процесса, – старый материализм имел еще тот недостаток, что был неспособен познать само познание. Развитие науки он считал всего лишь постепенным накоплением знаний. Современная передовая наука о науке пошла дальше этого.

Научные знания данной эпохи не есть ворох разнообразных сведений – они организованы в определенную систему, которую Томас Кун в своей «Структуре научных революций» назвал «научной парадигмой». По мере накопления новых фактов с определенного момента начинают появляться и накапливаться новые данные, которые невозможно объяснить с помощью господствующей теории. Неудовлетворительность этой господствующей теории начинает чувствоваться все большим числом ученых, пока не происходит скачок – и одну «научную парадигму», т.е. систему организации данных человеческого опыта, сменяет другая, на смену теории Птолемея приходит теория Коперника, а на смену теории Ньютона – теория Эйнштейна.

Если мы посмотрим глубже и попытаемся объяснить, чем же вызывалось накопление новых данных человеческого опыта, делавших неудовлетворительной удовлетворявшую всех до этого господствующую теорию, то без труда увидим, что толчок к получению нового опыта шел от потребностей общественных групп, проще говоря, классов. Алчность и жадность капиталистов, авантюристов и королей толкнула их в 15 – 16 веках – в эпоху становления капитализма в Западной Европе – к организации морских путешествий, имевших целью грабеж и порабощение заморских стран – и астрономический опыт, необъяснимый теорией Птолемея, был получен прежде всего в ходе подобных путешествий. Именно потребности развития капиталистической промышленности обусловили в XIX – XX веках грандиозное развитие естественных наук, бывшее ненужным и невозможным при неподвижном ремесле и сельском хозяйстве средневековья. Но зависимость познания от общественных условий не ограничивается тем, что именно общественные практические потребности толкают к расширению сферы человеческого опыта. Именно господствующая социальная организация обусловливает организацию этого опыта в определенные мировоззрения. Говоря словами Бухарина, каждый способ производства обусловливает соответствующий ему способ представления. Бухарин при этом уточнял:

«Подчеркиваем особо еще раз: речь отнюдь не идет о том, что мировоззрение в целом и наука набиты одними слепками с социальной жизни общества в узком смысле слова; речь не идет о том, что, например, теоремы геометрии суть отражения общественных групп, или что ботаника отражает в учении о вегетационном периоде классовую борьбу, или что номенклатура лекарств есть зашифрованная запись общественных ячеек. Такой взгляд и глуп, и туп, и ограничен. Речь идет о стилевых моментах мышления, о таких формах, в которых оно движется в своем общественном масштабе, о таком способе представлений, который отнюдь не уничтожает самих представлений, как способ производства отнюдь не ликвидирует производства. Многообразен и велик мир, как объект познания. Многообразны его отражения, отражения этих бесчисленных моментов мира в его многоразличных связях и опосредствованиях. Но весь этот гигантский материал стремится уложиться в некие общие мыслительные формы, в способы представления, «особые способы» координации этих различных моментов, при чем дуалистическая концепция (в ее различных вариантах) [т.е. концепция о существовании независимого от материи духа] и вносит момент идеологического извращения действительных вещей, процессов и связей» (7, кн. 2, с. 190).

Зависимость мировоззрений от господствующих социальных отношений объясняется чрезвычайно просто. Человеку свойственно объяснять неизвестное из более известного и близкого. Наиболее близкими же для человека являются именно социальные отношения, в которые он принудительно включен с самого рождения. Именно поэтому человек может смотреть на природу только сквозь призму общества.

В первобытных обществах преобладали отношения коллективного управления. Следствием этого господствующим мировоззрением был фетишизм – вера в существование множества духов. Духи эти, в отличие от позднейших богов, не были организованы в определенную иерархию, но образовывали децентрализованные коллективы. Так как первобытный человек не осознал себя еще индивидом, обособленным от всего племени, зачастую и духи имели вполне безличный характер, не дифференцировались от подобных им духов, выступали коллективами, своего рода племенами (русалки, лешие, домовые и т.п.).

Разложение первобытного коллективизма проявляется в том, что внутри племени коллективные отношения управления постепенно вытесняются авторитарными, возникает деление на рядовых общинников и племенную верхушку (вожди и жрецы). Соответствующим образом меняется и картина мира. Безличных духов сменяют индивидуализированные боги, между которыми существует определенная иерархия.

Полисная демократия классической античности сохраняла еще значительные пережитки родового быта и элементы отношений коллективного управления. Соответственно греческий Олимп представлял собой, как показано в работах А.Ф. Лосева, родовую общину богов. Зевс не был всевластным господином, но лишь «первым среди равных», жестко-централизованная иерархия в мире богов отсутствовала.

Разложение великого классического полиса означало вытеснение остававшихся еще отношений коллективного управления отношениями индивидуального управления, с одной стороны, авторитарного отношения, с другой (о трех типах управления см. 6 ). Отношения индивидуального управления нашли свое выражение в первых системах механистического материализма (Демокрит, Эпикур, Тит Лукреций Кар), отношения авторитарного управления – в расползавшихся, как зараза, системах идеализма, мистики и просто религии, для которых душа управляла телом, как господин – рабом, а бог руководил миром, как император – своей империей. Борьба линии Демокрита и линии Платона была переносом в сферу философии классовой борьбы между мелкими независимыми ремесленниками и крестьянами – носителями отношений индивидуального управления и крупными рабовладельцами – командующей стороной в авторитарных отношениях. Победили крупные рабовладельцы – и античное общество было обречено на более или менее скорую гибель.

Наступила эпоха средневековья. В обществе возобладала иерархия авторитарного управления. На самом верху сидели, пытаясь столкнуть друг друга с этого самого верха папа и император, под ними – короли, князья, герцоги, графы, бароны, рыцари, архиепископы, епископы, приоры, аббаты, а в самом низу этой иерархической пирамиды пребывал придавленный ею кормящий всю эксплуататорскую свору мужик.

Христианская религия (равно как и ислам и другие религии) и явилась иллюзорным переносом на небо авторитарных отношений на земле. На самом верху сидит Самый Большой Начальник – Господь Бог, под ним иерархия херувимов, серафимов, архангелов и ангелов, внизу же – подвластная этим командующим небесным силам простая человеческая душа, в реальном обществе подвластная всевозможным наместникам этих небесных сил.

Развитие средневековых городов повело к развитию отношений индивидуального управления (отношения коллективного управления, от которых мы абстрагировались выше, продолжали существовать в средневековом обществе – в жизни деревенских общин и вольных городов (хотя и там, и там они переплетались с отношениями индивидуального и авторитарного управления). Идеологическим выражением отношений коллективного управления были крестьянско-плебейские ереси пантеистического толка). Религии – этой идеологии авторитаризма – был дан бой выразителями новых прогрессивных отношений.

Общество состоит из неделимых – индивидов, – заключающих между собой общественный договор и повинующихся прежде всего естественным законам. Точно так же физическая природа состоит из неделимых – атомов (напоминаем, что слова «неделимое», «индивид» и «атом» означают одно и тоже – соответственно на русском, латинском и древнегреческом языке), – повинующихся в своем движении естественным законам и вступающим между собой в разнообразные комбинации. Все механистическое миросозерцание науки XVII – XVIII веков явилось переносом на природу отношений идеализированного раннего капитализма (эту мысль русских марксистов начала XX века А.А. Богданова и В.М. Шулятикова восприняли в конце XX века один из последних теоретиков Франкфуртской школы А. Зон-Ретель и современный словенский околомарксист Славой Жижек. См. 10, сс. 41 – 42).

С превращением капитализма свободной конкуренции в государственно-монополистический капитализм отношения авторитарного управления вновь резко берут верх над отношениями индивидуального управления. Буржуазная демократия превращается в простую фикцию (как фикцией было сохранение республиканских институтов в эпоху Римской империи). Выборы становятся выборами без выборами и заурядным фарсом, а реальная власть принадлежит сросшимся друг с другом кланам чиновников и капиталистов. Жестко – авторитарные отношения господствуют и на отдельном предприятии (будь то завод или какая – то фирма), и в обществе в целом. Как и в эпоху Римской империи, рядовой человек чувствует свою полную зависимость от неподвластных ему общественных сил. Отсюда в сфере идеологии происходит возрождение религии, идеализма, мистики, теории заговоров и прочего бреда, казалось, навсегда похороненного прогрессивным капитализмом XVIII века. Воскресшие трупы клацают зубами и похваляются, что они живее всех живых. Ну, это мы еще посмотрим:

Ладно, – ветви сказали,

Но ствол безмолвно ждет.

Давай, – орут гости в зале,

Но хозяин предъявит счет…

Встает вопрос: как соотносится вышеобрисованная история смены господствующих идеологий с познанием реально существующего мира?

Дело в том, что существует некое подобие, изоморфизм между схемами организации человеческих обществ и человеческой мысли, с одной стороны, и схемами организации физической природы, – с другой. Без такого подобия, выработанного постижением организации внешнего мира в ходе борьбы с ним, ни отдельный человек, ни человеческие общества просто не могли бы выжить в своем противостоянии с природой. Аналоги отношений авторитарного, индивидуального и коллективного управления можно встретить и в нечеловеческой природе (хотя нужно помнить, что аналогия – не тождество).

Мыслители какой же из трех ориентаций сделали больше всего для понимания внешнего мира? Этот мир бесконечен, а если так, авторитарная организация может охватывать лишь ограниченные части его. Чем больший масштаб мы берем для исследования, тем непригоднее становится авторитарная схема. Солнечная система кажется ее полным триумфом, но стоит взять бесконечную Вселенную со множеством галактик и отсутствием иерархии в них, как непригодность авторитарной схемы становится очевидной. Что еще важнее, идеологи – авторитаристы предпочитали и предпочитают не заниматься исследованием реального мира, но утверждать свои системы на авторитете священных писаний или же на поэзии мифов. Поэтому та ограниченная польза, которую приносили некогда авторитарные (т.е. идеалистические и религиозные) идеологические системы для координации данных опыта, в общей экономии исторического процесса с избытком перекрывается вредом, принесенным этими системами, препятствовавшими новому опыту и его осмыслению.

По иному надлежит отнестись к работе мыслителей-индивидуалистов, иначе говоря, буржуазных естествоиспытателей и буржуазных материалистов XVII – XX веков. Вклад, внесенный ими в познание и преобразование мира, огромен. Без частных, раздробленных буржуазных наук этого периода была бы невозможна единая целостная наука бесклассового человечества.

Однако уже открытие делимости атома показало недостаточность этого индивидуалистически-атомарного миросозерцания. Дальнейшее развитие естественных наук доказало правоту и во взглядах на природу мыслителей коллективистского направления, крупнейшими из которых за последние полтораста лет были Маркс, Энгельс, Герцен, Чернышевский, Бакунин, Дицген, Кропоткин, Элизе Реклю, Богданов, Паннекук…

Всем этим мыслителям-коллективистам было присуще понимание природы как единого взаимосвязанного целого. Для них мир есть бесконечная система разнообразных комплексов, находящихся в процессе непрерывного изменения. «Электрон неисчерпаем, как и атом», – писал стоявший между подобным мировоззрением и мировоззрением индивидуалистического материализма Ленин. Вселенная бесконечна как в одну сторону, так и в другую, она и бесконечно мала, и бесконечно велика. Она развивается, и исход этого развития нам пока не известен…

Можно добавить, что предшественниками подобного коллективистского мировоззрения были еретики – пантеисты средневековья и вспомнить славные имена Скота Эриугены, Иоахима Флорского, Томаса Мюнцера и Джордано Бруно. В новое время сильные элементы коллективистского мировоззрения встречались порой у отдельных представителей буржуазного материализма (можно привести в качестве примера Спинозу или Дидро), что свидетельствует о борьбе в их мировоззрении буржуазных и антибуржуазных тенденций…

* * *

Сто лет назад крупнейший и оригинальнейший в общемировоззренческих вопросах ученик Маркса А.А. Богданов предпринял попытку создать историко-материалистическую теорию познания, как необходимую часть историко-материалистического мировоззрения. Богданов пытался исследовать, как складываются человеческие знания (путем согласования опыта разных людей – не по божьему же предписанию!), о уровне понятливости тогдашних «марксистов» говорит тот факт, что они решили, будто Богданов говорит о происхождении мира в результате согласования человеческого опыта. Отвечая понявшему дело таким образом Плеханову, Богданов писал:

«… Я лично знаю пока в литературе только одного [ “эмпириомониста»] – некоего А. Богданова, но зато его знаю очень хорошо и могу поручиться, что его взгляды вполне удовлетворяют сакраментальной формуле первичности «природы» над «духом». Именно, он рассматривает все существующее как непрерывную цепь развития, низшие звенья которой теряются в «хаосе элементов», а высшие, нам известные, звенья, представляет опыт людей, «психический», а еще выше – «физический опыт», причем этот опыт и возникающее из него познание соответствуют тому, что обыкновенно называют духом… …

Физический опыт, результат долгой социальной обработки человеческих переживаний, постоянно меняющийся в своем содержании и формах в зависимости от развития науки, не следует смешивать с «природой», о которой говорит т. Бельтов [ т.е. Плеханов]. Этой «природе» в эмпириомонистической картине мира соответствуют те низшие, «непосредственные комплексы», которые должны быть подставлены на место «неорганических» и низших «органических» комплексов опыта…» (4, с.221).

Иначе говоря, для Богданова «низшие, непосредственные комплексы», т.е. внешняя физическая природа, воздействуя на человека, создает его «психический опыт», т.е. непосредственные ощущения, а «долгая социальная обработка» этих непосредственных ощущений создает «физический опыт», иначе говоря, науку. Мысль выражена непривычными терминами, а потому требует определенного труда для понимания, но ничего нового и тем более – ничего неверного – не содержит, и потому усматривать в мировоззрении Богданова «коллективистский солипсизм», «Мы», творящее мир, как «творило» мир «Я» у Фихте могли и могут лишь те, кто ничего у Богданова не понял.

Иначе говоря, Богданова не поняли все его ортодоксальные критики – Плеханов-Бельтов, Ленин-Ильин, Аксельрод-Ортодокс, В. И. Невский, кто там еще…

Богданов, идя по малохоженному пути, часто спотыкаясь, делая неверные и неточные порой формулировки и высказывания, пытался создать теорию познания, его ортодоксальные критики, абсолютно не понявшие то, что они критиковали, усмотрели у него теорию истины. Богданов, используя метод исторического материализма и данные современных ему естественных наук, в первую очередь психологии, пытался (не всегда удачно) исследовать вопрос, как возникают человеческие представления о мире, ортодоксальные критики увидели здесь претензию на утверждение, что результатом социально-согласованного опыта людей является не человеческие понятия о физическом мире, а сам этот физический мир (тем более, что до истинного смысла высказываний Богданова надо было додумываться, пробираясь сквозь новую, и, наверно, не всегда удачную, терминологию, а парадоксальность высказывания «вообще, физический мир – это социально-согласованный, социально-гармонизированный, словом, социально-организованный опыт» (4, с.21) бросалась в глаза).

Если критики не понимают того, что они критикуют, и подменяют действительного противника мнимым, пользы от такой критики и полемики не будет.

Н. И. Бухарин, в юности бывший сторонником богдановских ересей, находившийся под их сильным влиянием и в своих работах первых послереволюционных лет («Экономика переходного периода» и «Теория исторического материализма»), в своей последней, во многих отношениях превосходной, философской работе, « «Философские арабески» (Диалектические очерки)», написанной в тюрьме, в ожидании суда и казни, пытался отнестись к философской теории Богданова более объективно, чем прочие марксистские ортодоксы. Однако и для Бухарина Богданов впал в «чистейшее мифотворчество»: «Великая ошибка А. Богданова, создавшего свое учение о социально-организованном опыте, состояла не в описании обобществления опыта, а в идеалистическом его понимании, т.е. в таком понимании, когда исчез объективный внешний мир, а «общезначимые» связи и отношения (например, научные законы) превратились в такой социальный продукт, которому ничто не соответствует в реальном объективном мире. Они сами были объявлены объективным миром: научная картина мира превратилась из отражения мира в самый мир. Если у Фихте творцом мира оказывалось «Я», то у Богданова творцом мира оказывались «Мы». Если у Канта законы мира (категории, упорядочивающие формы) творил трансцендентальный субъект, то у Богданова эти законы творило общество. Но и то, и другое, и третье – было чистейшим мифотворчеством, идеалистическим мифотворчеством» (7, кн.2, сс. 181 – 182).

Мы уже видели, что для Богданова внешний мир, природа объективно существовали («низшие непосредственные элементы опыта»), а вот с «творением законов» природы обществом предстоит разобраться.

Вообще говоря, понятие о «законе», обязательной норме сперва возникает в обществе – в классовом обществе – и лишь затем переносится на природу. Но т.к. природа бесконечна, всякий приписываемый ей закон имеет лишь условный и ограниченный характер. «Законы Ньютона» действительны лишь в определенных пределах – как и прочие законы естественных наук. Это далеко не значит, что природа сама по себе представляет «хаос элементов», организуемый лишь человеческим обществом, ей присущи внутренние необходимые связи, однако бесконечность природы означает, что наше знание о этих необходимых внутренних связях природы (знание, которое мы считаем законами самой природы) в каждый данный момент ограничено, и в последующем сменится более глубоким знанием, проникающим в более глубинные слои природы. Поэтому «законы природы» являются всего лишь инструментами человеческого познания, упорядочивающими данные нашего опыта. Разумеется, инструмент, чтобы быть полезным, должен быть построен в соответствии со свойствами обрабатываемого им материала. Успешная борьба человеческого рода за существование была бы невозможна, если бы человеческое познание более – или менее не проникало бы в окружающий мир (сперва – в его поверхностные, затем – во все более глубинные уровни), и если бы в наших органах чувств этот мир не преломлялся бы более или менее верно – иначе, существуй постоянная неправильность чувств, наш волосатый предок быстро бы вымер, ибо принимал бы за вкусных антилоп изголодавшихся саблезубых тигров. Однако неверно считать соответствующие нашему теперешнему уровню знаний «законы природы» ее субстанциональными законами. Под ними лежат пока неизвестные еще более глубокие необходимые связи…

* * *

По понятным причинам, наибольшую известность получила критика Богданова, проделанная в работе Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». На ней и стоит остановиться в конце нашей статьи.

Как было сказано выше, Богданов создавал теорию познания, делая это с неизбежными ошибками и неправильностями. Плеханов же и Ленин, абсолютно не поняв его, противопоставили ему азбуку из другой – и совсем простой области, и стали доказывать, что истина есть правильное познание действительности (не задумываясь при этом над вопросом, а как это правильное познание достигается). Они уподобились учителям, предъявившим со строгим видом таблицу умножения ученику, пытавшемуся решить задачу из высшей математики. «Дважды два – четыре», «материя первична, а сознание вторично», «истина есть соответствие мысли действительности», – правильно, а дальше что?

Отсутствие классового подхода в философии – вот что бросается в глаза при чтении «Материализма и эмпириокритицизма». Это отсутствие классового подхода было подмечено даже современным Ленину буржуазным рецензентом, неким М.Булгаковым, который в рецензии на «Материализм и эмпириокритицизм», опубликованной вскоре после выхода последнего в журнале «Критическое обозрение», не преминул съехидничать:

«В общем, даже если признать справедливыми материалистические положения г. Ильина о существовании внешнего мира и его познаваемости в наших ощущениях, то все же эти положения не могут быть названы марксистскими, так как и самый отъявленный представитель буржуазии нисколько в них не сомневается» ( см.9, т. XIII, с.328).

Отсутствие классового подхода не может замениться обилием ругательств и указанием на то, что Беркли был попом. Классовый подход в сфере идеологии состоит не в том, чтобы называть все не нравящиеся взгляды «буржуазными», а в том, чтобы объяснять классовую обусловленность формы и содержания мышления. Представителями подобного нефальсифицированного классового подхода были Богданов и Шулятиков, а в области литературоведения – Переверзев, Фриче и Луначарский, словом, те, кого в период сталинской контрреволюции записали по ведомству «вульгарного социологизма».

В «Материализме и эмпириокритицизме» нет историко – материалистического подхода к теории познания. От взглядов Маркса Ленин вернулся здесь к взглядам домарксового материализма.

В изданной в 1938г. работе «Ленин как философ» крупный голландский марксист Антон Паннекук объяснял это тем, что, поскольку в России объективно была возможна только буржуазная революция, Ленин и большевики неизбежно действовали как буржуазные и только буржуазные революционеры, и в области философии это проявилось в откате от исторического материализма к буржуазному материализму XVIII века. Ошибка Паннекука состоит в том, что в доказательство своего вывода исключительно большого объема он ограничивается одной книгой Ленина, а не деятельностью большевиков и Ленина в целостном масштабе. Ленин и большевики не были только буржуазными революционерами, но и ими были тоже.

Через несколько лет, занявшись еще раз философией, Ленин поймет недостаточность старого домарксова материализма и попытается дополнить его гегельянством. От скрещения двух устаревших буржуазных теорий нельзя было ждать ничего хорошего, и результатом такого скрещения стала очередная схоластическая «мировая схематика», преподававшаяся в СССР под названием «марксистской философии» и «диалектического материализма»…

* * *

В завершение можно сказать, что у исторического материализма впереди – долгий путь. То, что до сих пор сделано – лишь начало этой новой науки, науки истории, основанной Марксом…

Цитированная литература.

1. Л.И. Аксельрод (Ортодокс). Философские очерки. Ответ философским критикам исторического материализма. 3-е издание, М. – Пг., 1923.

2. П. Андерсон. Размышления о западном марксизме. М., «Интер – Версо», 1991.

3. А.Ф. Арендарь. Возможна ли христианская физика? // Коперник. Галилей. Кеплер. Лаплас и Эйлер. Кетле. Биографические повествования. Челябинск, «Урал», 1997.

4. А.А. Богданов. Эмпириомонизм. Статьи по философии. М., 2003.

5. Н. Болдырев. Погоня за миражами.// Гуттенберг. Уатт. Стефенсон и Фултон. Дагер и Ньепс. Эдисон и Морзе. Биографические повествования. Челябинск, «Урал», 1995.

6. В.Е. Бугера. Собственность и управление. М., 2003.

7. Н.И. Бухарин. Философские арабески (Диалектические очерки).// Н.И. Бухарин. Тюремные рукописи в 2-х книгах, кн.2. М., 1996.

8. Л. Грэхэм. Естествознание, философия и наука о человеческом поведении в Советском Союзе. М., 1991.

9. Ленин. Сочинения, 3-е издание.

10. Г. Лукач. История и классовое сознание. Исследования по марксистской диалектике. М., 2003.

11. Мао Цзэдун. Относительно практики// Мао Цзэдун. Избранные произведения в 4-х томах. Т.1, М., 1952.

12. К. Маркс и Ф. Энгельс. Сочинения, 2-е издание.

13. L. Althusser. Philosophy and spontaneous philosophy of scientists and other essays// www.marx2mao.org

14. C. Castoriadis. Experience du movement ouvriere, vol. I – II. P., 1974/

15. Phil Gasper. Marxism and science// International socialism, N79, summer 1998/

16. A. Pannekoek. Lenine philosophe// www.marxists.org/francais/

Tags: исторический материализм