| Закат и возрождение коммунистического движения Оглавление Возвращаясь на восток … навестив по пути Маркса (предисловие к чешскому изданию 2002г.) Слово из будущего (Предисловие к изданию 1997 года) 1. Капитализм и коммунизм 2. Классовая борьба и ее самые характерные аспекты в последние годы 3. Ленинизм и ультралевые 4. Приложение: Бордига и Паннекук |
Безвестным
Один из лучших фильмов о классовом конфликте это 10-минутный краткий и резкий фильм, снятый 10 июня 1968 г. за воротами фабрики Уандер – изготовлявшей аккумуляторы – на окраине Парижа. Большинство рабочих неквалифицированные, низкооплачиваемые, смотрящие свысока на женщин, часто работающие с грязными химикатами. Они бастовали с 13 мая и сейчас только начинают возвращаться. Уступки, которые им удалось вытребовать у босса дают много в смысле лучших условий труда, но мало по сравнению с энергией вложенной в борьбу. Посреди спорящей группы стоит двадцатилетняя женщина, которая то кричит, то рыдает, но её невозможно уговорить вернуться:
«Нет, я не вернусь. Ноги моей там не будет! Идите и сами посмотрите, какая это мерзкая дыра… в какой грязи мы работаем. . .»
В 1996 г., документалисты взяли интервью у участников той забастовки: у рабочих мужчин и женщин, мастеров, троцкистского наборщика, профгруппоргов, профсоюзных активистов, местного лидера компартии, который пытался уговорить молодую женщину вернуться на работу. Она, однако, пропала без вести. Немногие хорошо её помнят. Она ушла с фабрики вскоре после тех событий и никто не знает, что с ней сталось, или даже её фамилию, только имя: Жоселин.
У нас остаётся неотвеченным один ключевой вопрос, тот самый вопрос поставленный реакцией Жоселин: в «нормальной» мирной жизни привычки и ориентиры давят на нас, и наша покорность практически неизбежна. Но когда миллионы бастующих выстраивают коллективную мощь, оставив государство беспомощным и комментарии СМИ бесполезными, ставят страну на грань тотальных изменений и осознают, что их повышенная зарплата будет съедена инфляцией, почему они делают этот шаг назад, в известную им более или менее мрачную нищету на тридцать лет вперёд?
Кто-то скажет, что Жоселин и её сотрудники не были просветлены, или не встретили истинного света, кто-то будет утверждать, что рабочие пострадали от отсутствия организованности, для кого-то им не хватило спонтанности, а самые умные типы скажут, что Май 68 должен был провалиться, потому что эволюция капитализма ещё не создала предпосылок …
Нижеследующие эссе не решают проблемы – это не математическое упражнение и не загадка, в которой нужно найти правильный ответ –они лишь задают этот первый и самый важный вопрос.
Фактически, один из текстов, «Классовая борьба и её самый характерные аспекты в последнее время», был начат вскоре после того как рабочие Уандер, как и многие другие, вернулись на работу. «Ленинизм и ультралевые» был написан в 1969 г. «Капитализм и коммунизм» вышел в 1972 г. по просьбе некоторых рабочих, которые распространили его, например на «Рено».
Уолл стрит против Берлинской стены
Все три эссе посвящены утверждению коммунизма против идеологии т.н. «марксизма» – официального, академического, или левацкого.
Зачем мы называем себя коммунистами?
Чем больше означает лексический оборот, тем больше вероятность, что правящий порядок заставит его работать на себя. Как «свобода», «автономия», «гуманность» и мн.др., слово коммунизм было извращено, превратно истолковано и в данное врмя является синонимом жизни при заботливо-диктаторском тоталитарном государстве. Только свободное, автономное, человеческое, коммунистическое пробуждение может снова придать этим словам смысл.
Хотя житейская мудрость считает, что радикальная мысль устарела, последние 25 лет наглядно доказывают обратное.
Какая ещё устарелость?!
Классовая борьба? Нет потребности читать 2000 страницы Маркса, чтобы понять, что те, кто не владеет средствами производства боролись (и как правило терпели поражение) против тех, кто контролирует их.
Стоимость определяется средним социальным временем, необходимым для производства товаров? Очевидно, что наша цивилизация одержима уменьшением времени! Компьютеризация, электронные автотрассы и мобильные телефоны на каждом уличном углу ускоряют обращение. Работа, шоппинг и досуг обращаются с каждым жизненным действием так, словно оно должно превратиться во всё более ускоряющийся поток. Пол Вирилио описывает как экономика производит не просто предметы, но скорость, а предметы лишь в той степени, в какой они производят скорость. Хотя Вирилио не считает себя марксистом, он указывает на то, что этот мир гордится сокращением времени необходимого для достижения всего, т.e. что это мир, управляемый минимальным временем – стоимостью.
Прибыль как движущая сила этого мира? Любой, кто потерял свою работу в фирме, которой он отдал 20 лет своей жизни, знает, что компания – это накопленная стоимость, постоянно стремящаяся к самоповышению и сметающая всё на своём пути.
Снижающиеся количества западных фабричных рабочих, падение Берлинской стены и упадок левацких групп означают окончательное падение коммунизма для тех кто считал чернорабочих солью земли, приравнивал социализм к плановой экономике и любил маршировать по улице под флагом Северного Вьетнама.
Падение т.н. социалистических стран продемонстрировало власть экономики. И Восток, и Запад прошли через экономические кризисы. Возвращение прибыльности потребовало новой системы производства в Кливленде, нового политического режима в Кремле. Государственный капитализм пал не из-за того, что тоталитаризм опостылел людям, но оттого, что он больше не мог поддерживать себя сам и придавать смысл своей системе угнетения.
Централизованное экономическое планирование хорошо подходило для товарной промышленности развивающегося капитала; и бюрократическая власть покоилась на компромиссе с крестьянами с одной стороны, и с рабочими с другой (работа за жизнь плюс минимальные социальные гарантии, в обмен на политическую покорность: даже периодические чистки служили социальному продвижению, а следовательно поддержкой бюрократов рабочими). Это могло подходить России в 1930 г., но не в 1980 г., не говоря уж о ГДР или Чехословакии в 1980 г. Капитализму нужны определённые формы конкуренции между конфликтующими полюсами накопленной стоимости, противостоящими друг другу, а следовательно определённое количество экономической и политической конкуренции.
Развал СССР это не окончательное опровержение Маркса, а подтверждение анализа «Капитала». Политбюро могло управлять своим собственным внутренним рынком, но не могло избежать давления мировой торговли. Те же самые рыночные силы, что увольняли тысячи в Ливерпуле были заняты уничтожением бюрократических препон, препятствовавших потокам денег и товаров в Москву. Призрак всё ещё преследует нас, писал Wall Street Journal в 1991 г., ссылаясь на «Манифест» 1848 г.: «Анализ Маркса можно применить к удивительному развалу коммунистических режимов построенных на основаниях его мысли, но неверных его предписаниям».
1968 и всё такое
До этого тоже были рабочие восстания, открыто направленные против государства и против интегрированного рабочего движения, а некоторые из них были гораздо сильнее, как например после 1 мировой. Но около 1970 г., в восстании было нечто более глобальное и глубокое. В отличие от 1871, 1917-21 или 1936-37 гг., капитал в промышленных странах оккупировал всю жизнь, начал превращать всё больше и больше повседневных действий и отношений в товары и объединил общество под своим господством. Политика противостоящая политическим программам начала уходить. В 68-м, французские профсоюзы и рабочие партии могли подавить 4- или 5-миллионную 3-недельную стачку, но уже не могли предложить платформу альтернативную платформам «буржуазных» партий. Те, кто принял участие во всеобщей стачке не ожидали от возможного левого правительства ничего большего, чем чуть более высокое пособие. Смешанная экономика стояла на повестке дня, с акцентом на государственном вмешательстве, когда у власти левые, на рыночных силах, когда голоса переходят к правым.
Товарные отношения стали посредником между простыми человеческими потребностями. Американская мечта твоя, если ты достаточно богат, чтобы купить её. Но даже так, самая красивая машина – это не та, которую ты только что купил, а следующая марка в телерекламе. Товары всегда лучше всего выглядят на постерах. Как рабочий рай в русском стиле утратил свою достоверность, потребительский рай оказался вне достижимости – это естественно. Так что на фабрике нет будущего, ни в кошмаре по ту сторону Железного Занавеса, ни в мягких полутонах страны грёз по эту сторону экрана. В итоге, рабочее место перестало быть местом, где можно начать строить лучший мир. Хотя у книги Ситуационистского Интернационала, «Общество зрелища», в то время было мало читателей, её издание в 1967 г. стало предтечей будущей критики. В действительности, тот период означал также вступление в профсоюзы многих измученных низкооплачиваемых рабочих, наконец-то добравшихся до XX века и лишь меньшинство рабочего класса огласило отрицание общества, эти бунтари с причиной с периферии рабочей силы, особенно молодёжь. Но всемирная волна стачек и бунтов будет непонятной без своей подспудной характеристики: массового разочарования в фабричной и офисной жизни. «Кто хочет работать?», спрашивал Newsweek в середине 70-х.
Всё же, почти все сидячие забастовки захватывали рабочие места и не заходили дальше. Из всех мятежных действий (захват газовых и транспортных услуг польскими забастовщиками в 1971 г., итальянские самосокращения, сквотирование, «социальные» стачки водителей автобусов, больничного персонала и кассиров супермаркетов, обеспeчивавших транспорт, медицинское обслуживание и питание бесплатно, электрики, перерезавшие электрообеспечение бюрократов или фирм, тысячи других примеров) ни одно не стало началом коммунизации. Остановка работы и нарушение товарных отношений не слились в единое наступление на работу-как-товар, т.e. наёмный труд как таковой. От тюрьмы до детского образования, всё попало под огонь, но всё же наступление оставалось негативным.
Отсутствие творческих попыток преобразовать общество дало обратный импульс к капитализму.
У исторических восстаний нет дат рождения или смерти, но Фиат точно был не просто символом – вехой. Годами туринская фирма страдала от непрекращающихся остановок конвейера, массового отсутствия на рабочих местах и митингов на рабочих объектах. Однако, организованный беспорядок не преобразовал отрицание в нечто позитивное. Так, менеджмент смог подавить (достаточно большое) меньшинство, с пассивной помощью усталого меньшинства, испытывавшего страх за свою работу. Радикалы нарушили общественную логику, но не принесли новой. Насильственные (даже вооружённые) действия постепенно утратили связь с цехом. В 1980 г., компания уволила 23000 из 140000: фабрика забастовала на 35 дней, однако, под конец 40000 рабочих Фиата вышли на улицы с протестом против забастовки. Тогда профсоюзы заключили компромисс по которому эти 23000 получили компенсацию от государства, а затем намного больше тысяч человек были уволены из-за рационализации производства. В такие поворотные моменты социальный взрыв 60-70х гг. был обращён вспять.
Блюз рабочего человека
С тех пор, поражения рабочего класса происходили из-за его оборонительной позиции против постоянно мобильного противника. Насколько бы глубоко не был укоренён боевой дух рабочих в шахтах и цехах, он не смог противостоять реструктуризации. Труд силён до тех пор пока он необходим капиталу. Иными словами, он может сдерживать массовые увольнения, иногда годами с поддержкой всей остальной рабочей общины, но он не может сдерживать её всегда будучи неприбыльной рабочей силой. В 70-х и в 80-х у рабочих были и количество и организация, но они потерпели поражение потому что экономика лишила их их функции, которая есть их социальное оружие. Ничто не заставит капитал нанимать бесполезный для него труд.
В то же время, все эти «комитеты действия», «низовые группы», и т.д., которые были органами деятельности рядовых рабочих как на рабочих местах, так и вне их, ушли в небытие. Когда появились свежие координационные органы, как во время железнодорожной стачки (1986) или забастовки медсестёр (1988) во Франции, они не пережили своей функции и самораспустились, (лишь немногие переключили свою энергию во вновь сформированные, «рядовые» отколы профсоюзов и таким образом интегрировались в капитал).
Годами, конвейерные рабочие боролись против того, что с ними обращались как с роботами, в то время как меньшинство уходило от работы вообще и от потребительского общества. Капитал ответил инсталляцией настоящих роботов, сокращая миллионы рабочих мест и налаживая, усиливая, углубляя то, что осталось от неквалифицированного труда. В то же время, широко распространившееся желание свободы было превращено в свободу покупать. В 1960 г., кто мог представить себе, что 12-летняя девочка когда-нибудь сможет рассчитываться на кассе своей собственной пластиковой карточкой? Её деньги – её свобода… Знаменитые лозунги 68-го: Никогда не работай! и Проси невозможного! высмеивались, когда людей вышвыривали с работы и предлагали им товары во всё большем, сводящем с ума изобилии.
Многие сравнивают сегодняшнюю ситуацию с 20-ми и 30-ми гг. – включая фашистскую угрозу. Но в отличие от восстаний и вооружённой контрреволюции, происходивших между 1917 и II мировой войной, нынешний регресс пролетариата стал длительным и постепенным поглощением крупных слоёв рабочего класса безработицей и негарантированными трудовыми отношениями. Если и есть надежда, то она в работягах, говорит Уинстон в 1984. Кажется, что большое количество работяг в реальном 1984 восстали за несколько лет до этой даты, взяли весь мир в свои руки и затем отказались как принять, так и изменить его. За десятилетия до этого, их деды запирались за фабричными воротами (Италия, 1920) часто с оружием; они боролись и умирали, но на предприятии всегда появлялся новый босс. На этот раз лишь немногие взяли в руки оружие (и ещё меньше с пришествием безработицы: невозможно стрелять в закрывающийся завод). Так что это была больше ошибка, чем поражение. Как игрок выходящий из игры с предрешённым результатом: он не может и не станет взрывать игровое поле и позволит победителям выиграть.
Эта игра проиграна, бесполезно отрицать это. Капитализм торжествует, ещё более текучий и нематериальный чем 25 лет назад, унифицируя всё, но в абстрактной, пассивной, экранной, негативной манере. В 60-х реклама изображала рабочего с автозавода, который смотрит на фотографию новой машины и спрашивает: «Кто делает эту модель?». Рабочий с автозавода 2000-го года, наверняка занятый на неполное время или по временному контракту, будет смотреть по телевизору «Автокатастрофу» (Crash), в то время как его ребёнок будет играть в видеоигру с использованием микрочипов, которые когда-нибудь лишат его отца или его самого работы. Никогда до этого человечество не было так едино и разделено одновременно. Миллиарды смотрят одно и то же кино и живут всё более отчуждённой друг от друга жизнью. Товары в одно и то же время производятся массово и недоступны. В 1930 г., у миллионов не было работы из-за огромного экономического кризиса. Сейчас они на пособии во времена роста, потому что даже восстанавливаемая экономика на может получать от них прибыль как 30 лет назад. Во многом, мы вышли из кризиса прибыльности 70-х, и большинство делового мира зажиточнее, чем раньше. Парадокс в том, что рабочая производительность возросла так сильно, что капиталу часто не нужно больше нанимать рабочую силу для того, чтобы повышать свою стоимость.
Большие надежды…
Рабочее движение, каким оно было в 1900 г., или всё ещё оставалось в 1936 г., не было ни подавлено фашистскими репрессиями, ни куплено транзисторами или холодильниками: оно уничтожило само себя как силу перемен, потому что стремилось сохранить пролетарские условия существования, а не преодолеть их. В лучшем случае оно добилось лучшей жизни для бушующих масс, в худшем бросило их в мировые войны. Всё это теперь принадлежит прошлому, и популярность фильмов о рабочей культуре является верным знаком её ухода из реальности в воспоминания и музеи. Сталинисты становятся социал-демократами, а социал-демократия становится левоцентристской. Все переходят направо и скоро троцкисты начнут называть себя радикальными демократами. То, что когда-то было революционной средой полно лишь беспомощности и ностальгии. Что же до нас, мы не жалеем о том времени, когда Брежнева называли коммунистом и тысячи молодых людей шли по улицам распевая «Интернационал», будучи фактически группами поддержки в своём стремлении быть крайне левым крылом левой.
Целью старого рабочего движения был захват старого мира и управление им по новому: заставив бездельников работать, развивая производство, вводя рабочую демократию (в принципе, по крайней мере). Лишь крошечное меньшинство, «анархисты», так же как и «марксисты», утверждало, что новое общество означает уничтожение государства, товара и наёмного труда, хотя оно редко определяло это как процесс, скорее как программу, которую следовало применить на практике после захвата власти, зачастую после достаточно длительного переходного периода. Эти революционеры не смогли понять коммунизм как общественное движение, чьё действие подрывает основы классовой и государственной власти, и недооценили подрывной потенциал тех братских, открытых, коммунистических отношений, которые вновь и вновь появлялись в каждом крупном восстании (Россия 1917-19, Каталония 1936-37…).
Больше нет необходимости создавать капиталистические предпосылки для коммунизма. Капитализм находится повсюду, и всё же намного менее виден, чем 100 или 50 лет назад, когда классовые различия упорно выказывались повсюду. Рабочий узнавал владельца фабрики с одного взгляда, знал или думал, что знает своего врага и чувствовал, что однажды ему и его приятелям станет лучше, когда они избавятся от босса. Сегодня классы продолжают существовать, но проявляются в бесконечных степенях потребления и никто не ожидает лучшего мира от общественного владения промышленностью. «Враг» – это неосязаемые социальные отношения, абстрактные, но реальные, всепоглощающие, но не какое-то там чудовище полностью вне нашей досягаемости: потому что пролетарии это те, кто производит и воспроизводит мир, они могут нарушить его и сделать революционным. Цель – это немедленная коммунизация, которая не осуществится полностью за одно поколение или больше, но должна будет начаться с самого начала. Капитал заполонил собой всю жизнь и определяет как мы должны кормить нашу кошку, как мы должны ходить в гости к друзьям, до такой степени, что нашей целью может быть только социальная ткань, невидимая, всепоглощающая, безличная. (Хотя капитал хорошо умеет нанимать персонал для своей защиты, социальная инерция является ещё более мощной консервативной силой, чем пресса или полиция). Человеческая коммуна возможна: её основа существует, гораздо больше, чем столетие назад. Пассивность мешает ей родиться. Наша самая жизненно необходимая потребность: другие, кажется так близко и так далеко одновременно. Торговые связи крепки и хрупки заодно.
В 1991 г. Лос-Анджелесские бунты зашли дальше, чем бунты в Уоттсе в 1965 г. Последовательность бунтов против частной собственности показала что значительная часть молодёжи не может быть интегрирована. Здесь и там, несмотря на массовую безработицу, рабочих невозможно путём шантажа заставить принять низкую зарплату в качестве бартерной платы за рабочее место. Корейцы доказали, что «Всемирная компания» распространяет фабричные волнения вместе с доходами, а «отсталая» Албания породила современное восстание. Когда внушительное меньшинство, пресыщенное виртуальной реальностью, начнёт реализовывать возможности, революция возродится, ужасная и анонимная.
Посвящается Жоселин, неизвестной работнице.
(1997)
оригинал текста
