XLI^
Таких заблуждений я отмечаю в первую очередь три.
Первое заключается в том, что совершенная добродетель и высшее благо и польза человека полагаются в взыскании скорбей и страданий согласно правилам их божественного главы Иисуса Христа, который говорил, что блаженны нищие, блаженны плачущие, блаженны алчущие и жаждущие, блаженны терпящие гонения за правду… Согласно другим правилам того же Иисуса, нужно нести крест свой, нужно отречься от самого себя, отказаться от всего имущества и, если желаешь быть совершенным, продать все, что имеешь, и раздать нищим. С другой стороны, он возвещает несчастья и проклятие богатым и тем, которые находят наслаждения и удовлетворение в этом мире. Второе заблуждение его морали состоит в том, что она осуждает как преступления и пороки, достойные вечных наказаний, не только действия, но и мысли, желания и влечения плоти, крайне необходимые для поддержания, сохранения и умножения человеческого рода. Она их безусловно осуждает и считает их преступлениями и пороками, достойными вечных наказаний, если мужчина и женщина не связаны друг с другом законными узами согласно ее законам и установлениям. При этом она имеет в виду не только плотское и фактическое соединение полов, но и всякие другие действия и эротические соприкосновения, даже всякие желания, мысли, вожделения, взгляды, сознательно клонящиеся к этой цели. Она, как я уже говорил, рассматривает все эти чувства и желания как преступления, достойные вечного наказания, согласно изречению их Христа(1), что всякий, кто воззрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал в сердце своем и уже повинен в этом преступлении, уже погрешил с ней в сердце своем. Таким образом, следуя этому правилу, христианская религия, которую я считаю самой чистой и самой святой, объявляет смертным грехом, достойным вечного наказания в аду, не только все действия и эротические соприкосновения, но также все желания, мысли, взгляды и речи, сознательно направляемые к этой цели женщиной и мужчиной, не находящимися в законном брачном союзе согласно ее законам и установлениям. Третье заблуждение христианской морали заключается в том, что она одобряет и рекомендует соблюдать известные правила и как бы определенные предписания, явно направленные к ниспровержению справедливости и естественной правды и в то же время к благоприятствованию злым и угнетению добрых и слабых. Ибо она одобряет и рекомендует соблюдать предписания и правила Христа, который говорил и заповедал своим ученикам любить своих врагов и делать добро тем, кто причиняет вам зло. Он заповедывал не противиться злым, покорно терпеть от них обиды и дурное обращение, не только не мстить за них, но даже не раздражаться, не роптать, не жаловаться. Он говорил им также(2), что, если кто ударит их в одну щеку, они должны подставить ему другую щеку(3) и, если кто отнимет у них верхнюю одежду, они должны отдать ему и нижнюю и т. д. На основании этих прекрасных правил один из наших известных христопоклонников(4) мог утверждать, что девиз плотского человека — побеждать для того, чтобы не страдать, а девиз христианина — страдать, чтобы победить, быть попираемым ногами для того, чтобы не упасть, и умереть, чтобы жить; впрочем не видно среди них желающих следовать этим прекрасным правилам. Ясно, что они сами не придавали им веры и знают отлично, что им не особенно поздоровилось бы от соблюдения их. Ибо в самом деле(5)…
Ошибочно утверждать, что совершенство добродетели заключается в взыскании скорбей и страданий; это все-равно что сказать, что высшая добродетель состоит в том, чтобы хотеть быть жалкими и несчастными и стремиться к тому, что совершенно противно природе и даже уничтожает ее. Ибо нельзя отрицать, что скорби и страдания, голод и жажда, оскорбления и гонения противны природе и уничтожают ее.
Но явное заблуждение и даже безумие — утверждать, что совершенство в добродетели заключается в стремлении к противному природе, направленном даже к ее разрушению. Явное заблуждение .и безумие также утверждать, что величайшее благо человека — это плакать и стенать, алкать и жаждать и т. п. Следовательно ошибочно утверждать, что совершенство в добродетели и величайшее благо для человека состоит в любви к страданию. Правда, что наши христопоклонники полагают совершенную добродетель и величайшее благо человека не в страданиях и скорбях в буквальном и точном смысле слова, так как претерпевание скорбей есть всегда зло, а те, кто более всех страдают, не всегда бывают поэтому самыми добродетельными. Но они хотят только сказать, что совершенная добродетель состоит в постоянном терпении ради благой цели и что величайшее благо для человека состоит в воображаемых великих благах и наградах на небесах, причем ими будут обладать и наслаждаться, все те мужчины .и женщины, кто в скорбях и страданиях прожил жизнь и претерпел их стойко, не изменяя добродетели. В этом смысле Христос говорил: Блаженны плачущие, так как они будут утешены, блаженны гонимые за правду, так как их есть царство небесное… Но эти объяснения не мешают этому правилу морали наших христопоклонников, рекомендующему искать страданий и скорбей, быть абсолютно ложным; стремиться к скорби и страданию, чтобы стяжать себе таким путем воображаемые блага и награды вечные, всегда будет заблуждением и даже безумием. Мнимое царство небесное, которому наши христопоклонники по-видимому придают такое большое значение, есть, как я уже выше показал, только воображаемое царство, и внушать народным массам жажду и взыскание действительных скорбей и страданий с целью стяжания таким путем наград, существующих только в воображении, значит злоупотреблять наивностью и легковерием масс. К тому же это правило — взыскание страданий, своего креста, отречение от себя и от всего своего достояния — основывается лишь на словах жалкого фанатика, как я уже показал выше. Итак придавать веру и следовать подобному правилу, неприемлемому с точки зрения естественного блага и прямого разума, является заблуждением и безумием.
Точно так же является заблуждением христианской морали осуждать, как это она делает, все естественные плотские удовольствия и не только естественные действия и проявления плоти, но также все желания и помышления о них, если нет налицо, как они выражаются, законного брака, заключенного по законам и постановлениям этой морали. Является ошибкой, говорю я, в этой морали считать все эти действия и мысли преступными и достойными вечного наказания. Нет ничего более естественного и законного, чем эта склонность, естественно приводящая всех людей к взаимному влечению; поэтому осуждать как порочную и преступную, склонность мужчин и женщин, которая является для них естественной и исходит из самой сокровенной глубины их природы, значит в некотором , роде осуждать самое природу и ее творца, если бы она имела кроме самой себя другого творца. Как! Бог, бесконечно благий, захотел бы например обречь на вечный огонь ада молодых людей за то, что они вкусили друг с другом несколько минут наслаждения! за то, что они последовали сладостному влечению своей природы! за то, что они поддались тому влечению, которое сам бог так мощно внедрил в их природу, или даже лишь за то, что им приятны были мысли, желания или порывы плоти, которые сам бог вложил и пробудил в них? Это было бы совершенно смешно и нелепо; и смешно даже подумать нечто подобное о боге и о существе, которое предполагается бесконечно благим и бесконечно совершенным. Одна мысль о подобной недостойной жестокости вызывает ужас.
Итак явной ошибкой христианской морали является то, что она осуждает в людях мысли, желания и склонности, столь естественные, законные и необходимые для сохранения и умножения рода человеческого; смотреть на них как на порочные наклонности или пороки, достойные вечного наказания и отвержения, есть великое заблуждение.
Я это говорю однако вовсе не для того, чтобы в какой-либо мере одобрять или потворствовать распущенности тех мужчин и женщин, которые чрезмерно предаются этому животному влечению. Я порицаю и осуждаю в них излишества и беспорядочность, как и всякое другое излишество и беспорядочность. Я вовсе не оправдываю тех мужчин и женщин, которые доходят до потери чести или наживают себе какую-нибудь другую досадную неприятность только из-за плотских наслаждений. Я вовсе не думаю оправдывать тех мужчин и женщин, которые своим предосудительным поведением могут дать повод дурно отзываться о них и быть о них дурного мнения; в этом отношении, равно как и во многих других отношениях, нужно сообразоваться с общепринятыми законами и обычаями тех стран, где живешь. У нас брак между близкими родственниками безусловно воспрещен. У нас было бы сугубым преступлением соединяться вечными узами с близкой родственницей, во всяком случае — без особого на то разрешения, а в других местах это дозволяется и даже считается долгом благочестия и справедливости укреплять брак этими двойными узами любви и родства, согласно словам поэта о племени, где это общепринято (Овидий, кн. 3, 31). «Говорят, есть племена, у которых с сыном сочетается мать и дочь с отцом и растет семейное счастье от двойной любви».
Итак самое лучшее в этом отношении для всякого отдельного человека с умом — следовать законам и обычаям своей страны, не давая повода дурно думать или отзываться о них согласно другому правилу самих же наших христопоклонников: если ты в Риме, живи, как живут в Риме, в другом месте живи, как живут там.
Но называть эти поступки, желания, мысли преступлениями, достойными наказания и вечных мук ада, как учит религия и мораль христиан, есть невероятное заблуждение. Недостойно думать, что высшая благость пожелала так сурово наказывать людей по столь пустым и легким поводам. Мудро, во всяком случае, поступают те, которые умеют себя сдерживать и не следуют слепо и нескромно этому сладостному и мощному влечению природы. И мудр также тот, кто говорил по этому поводу, что он не намерен покупать раскаяние такой дорогой ценой. Это был Демосфен, см. «Исторический словарь». Но, с другой стороны, по моему мнению, глупы те, которые из-за святошества и суеверия зарекаются отведать это подчас хотя бы для опыта. Можно было бы еще многое сказать на эту тему, но того, что я сказал, вполне достаточно, чтобы воочию показать заблуждение христианской морали в этой области.
А вот другое заблуждение той же христианской морали. Она учит, что нужно любить своих врагов, что не следует мстить за обиды и не следует даже противиться злым, что нужно, напротив, благословлять тех, которые нас проклинают, делать добро тем, которые нам делают зло, позволять себя грабить, когда у нас хотят отнять наше добро, и всегда невозмутимо переносить обиды и дурное обращение и т. д. Это, повторяю, заблуждение или, вернее, ряд заблуждений. Нельзя руководиться в жизни этими правилами морали, которые так противоречат естественному праву, прямому (здравому) разуму, правде и естественной справедливости и даже хорошему и закономерному управлению.
Эти правила морали находятся в полном противоречии со веем тем, что я только-что сказал. Ведь ясно, что естественное право, здравый разум, законность и естественная справедливость требуют давать отпор злу и защищаться в случае несправедливого нападения; естественное право, здравый разум, законность и естественная справедливость внушают нам охранять свое тело, жизнь и достояние от тех, которые вздумали бы несправедливо отнимать их у нас; точно так же как вполне естественно ненавидеть зло, естественно ненавидеть и тех, которые нам несправедливо причиняют зло. Таким образом, вышеупомянутые правила христианской морали идут совершенно вразрез со всеми этими естественными правилами и следовательно ложны. Ошибочно поучать им и вводить в обиход; они противны всякому естественному праву и явно направлены к ниспровержению всякой справедливости, к угнетению бедных и слабых и противоречат хорошему управлению. Помнится мне, я читал где-то, что по этим соображениям император Юлиан, прозванный Отступником, бросил христианскую религию, не будучи в состоянии убедить себя в истинности религии, которая своими предписаниями и своею моралью направлена к низвержению справедливости и естественной правды.
Между тем эти правила христианской морали не только направлены к низвержению справедливости, они явно благоприятствуют злым, способствуют угнетению добрых и слабых злыми. Ведь, с одной стороны, утверждать, что не нужно мстить за обиды и дурное обращение, которому мы несправедливо подвергаемся, значит явно благоприятствовать злым. Разве не благоприятствуют злым, если предоставляют им свободу действия, даже позволяют грабить себя, когда у нас хотят отнять то, что мы имеем? Разве не значит потворствовать злым, если говорят, что надо любить их и делать им добро за все то зло, которое они нам причиняют? Несомненно, это значит потворствовать им, поощрять их в их злонамерениях и злодеяниях, давать им повод смело нападать на добрых и слабых, позволять им безнаказанно и без боязни делать все, что им угодно. С другой стороны, не значит ли это явно отдавать хороших, добрых и слабых людей в жертву обидам, оскорблениям и плохому обращению со стороны злых, которые рады будут извлекать для себя выгоду из этих прекрасных правил, будут свободно и смелее оскорблять и обижать людей справедливых, порядочных и слабых на том основании, что те не посмеют или не захотят мстить им и не станут даже защищаться от них, как должны были бы? Без сомнения это значит отдавать добрых в жертву обидам и оскорблениям злых или же требовать, чтобы добрые люди сами отдавали себя в жертву злым и своим врагам. Ведь честные люди не могут следовать этим правилам, не предоставляя злым делать все, что они хотят; поэтому говорить честным людям, что надо следовать вышеупомянутым правилам, значит сказать им, что они должны предоставлять злым полную свободу действия. А это, как я уже сказал, явно клонится к низвержению всякого порядка и справедливости. Следовательно эти правила явно ложны и вредны для действительного общественного блага.
Правда, в некоторых случаях лучше терпеливо снести какую-нибудь неправду, обиду, несправедливость, нежели прибегать к мести, лучше уступить кое в чем злым, чем ни в чем не уступать им. Известно, что благоразумие требует, смотря по обстоятельствам, выбирать меньшее зло во избежание большего. Приходится покупать мир, когда его нельзя получить иначе. Но другое дело говорить вообще, следуя принципам христианской морали, что нужно все терпеть от злых, что надо позволять себя грабить, обижать, разрывать на части и, если представится случай, даже заживо сжигать и что к тому же еще надо любить злых, желать и делать им добро, — все это под предлогом усовершенствования в добродетели, все это в пустой и обманчивой надежде на более великую, вечную награду, которой никогда не будет. Говорить так — значит сеять заблуждения, смешные и нелепые, противные здравому смыслу, природе и прямому разуму, вредные для честных людей, для государства и для хорошего управления, которое требует, чтобы честным людям были обеспечены мир и спокойствие, а злые встречали строгий отпор и наказание за свои злодеяния.
Поэтому древний закон Моисея, который наши христопоклонники признают за божественный закон, предписывал ближайшим родственникам человека, убитого злым недругом, строго мстить за смерть своего родича злостному убийце. Вот как гласит этот закон: Если кто-нибудь умрет от полученного им злостного удара, смерть его будет отмщена смертью того, кто его поразил; ближайший родственник убитого убьет убийцу при первой встрече; и если тот совершил убийство из ненависти и из засады, то ближайший родственник убитого отомстит его смерть убийце и умертвит его при первой встрече, как только найдет его.
Этот закон, явно противоречащий вышеприведенным правилам христианской морали, тоже показывает с очевидностью ложность их. Итак христианская религия содержит в своем учении и в своей морали явные заблуждения, как я доказал всеми этими аргументами и рассуждениями. Отсюда ясно следует, что она ложна и, стало быть, не является богоустановленной, как хотели бы нам втолковать наши христопоклонники. Вот пятое доказательство из числа тех, которые я собирался привести.
XLII. ШЕСТОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО^
Вот еще другое доказательство, которое будет шестым. Это доказательство я вывожу из тех злоупотреблений и несправедливых притеснений, которые христианская религия терпит и одобряет, поощряя к ним сильных мира, к великому ущербу дли блага государства и для блага народных масс и частных лиц. На этом я строю следующее доказательство: религия, которая терпит, одобряет и даже поощряет злоупотребления, противные справедливости и хорошему управлению, которая поощряет даже тиранию сильных мира во вред народу, не может быть истинной, не может быть действительно богоустановленной, так как все божественные законы и установления должны быть справедливыми и беспристрастными и всякая религия, если она божественна, должна порицать и осуждать все, что противно справедливости и доброму управлению. Между тем христианская религия терпит, одобряет и поощряет ряд злоупотреблений, противных справедливости, здравому разуму и доброму управлению; мало того, она терпит и поощряет много несправедливых притеснений и даже тиранию королей и сильных мира, к великому соблазну и ущербу для народных масс, которые несчастны и бедствуют под их жестоким и тяжелым игом и господством. Это легко показать. Я начну со злоупотреблений; их в частности я отмечаю пять или шесть.
XLIII. ПЕРВОЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ^
Первым злоупотреблением является огромное неравенство (disproportion) между различными состояниями и положениями людей; одни как бы рождены только для того, чтобы деспотически властвовать над другими и вечно пользоваться всеми удовольствиями жизни; другие, наоборот, словно родились только для того, чтобы быть нищими, несчастными и презренными рабами и всю свою жизнь изнывать под гнетом нужды и тяжелого труда. Такое неравенство глубоко несправедливо, потому что оно нисколько не основано на заслуге одних и на провинности других; оно ненавистно, потому, что, с одной стороны, лишь внушает гордость, высокомерие, честолюбие, тщеславие, заносчивость, а с другой стороны, лишь порождает чувства ненависти, зависти, гнева, жажды мщения, сетования и ропот. Все эти страсти оказываются потом источником и причиной бесчисленных зол и злодеяний, существующих в мире. Последних несомненно не было бы, если бы люди установили между собой правильную пропорцию, необходимую лишь для установления и сохранения между ними справедливого подчинения, а не для тиранического властвования одних над другими.
Все люди равны от природы. Они все в равной степени имеют право жить и ступать по земле, в равной степени имеют право на свою естественную свободу и свою долю в земных благах, те и другие должны заниматься полезным трудом, чтобы иметь необходимое и полезное для жизни. Но люди живут в обществе, а так как общество (или община людей) не может быть благоустроенным и, даже будучи благоустроенным, не может сохранить добрый порядок без наличия некоторой зависимости и подчинения между собою, то для блага человеческого общества безусловно необходимо, чтобы была между людьми некоторая зависимость и некоторое подчинение одних другим. Но вместе с тем эта зависимость и это подчинение одних другим должны быть справедливы и соразмерны, т. е. они не должны допускать чрезмерное возвышение одних и чрезмерное принижение других, гордыню одних и попирание других, предоставление слишком многого одним и оставление без всего других; одним словом — сосредоточение у одних всех благ и удовольствий, а у других всех тягот, забот, тревог, горестей и неприятностей жизни; такая зависимость и такое подчинение явно несправедливы и ненавистны, противны праву, данному самой природой. Это очень хорошо отметил в своей книге «Характеры» один рассудительный автор последнего века(6). Поставьте, — говорит он(7), — на одной стороне власть, удовольствие, досуг; зависимость, заботы и невзгоды — на другой; одно из двух: либо все это оказывается перемещенным по злонамеренности людей, либо же бог не есть бог. Слишком большое неравенство, — говорит он, — как оно наблюдается у людей, есть дело рук сильнейших, их закон. Мы все равны, — говорит Сенека(8), — по рождению и по происхождению, и нет никого среди нас, более знатного, чем всякий другой, если только он не обладает лучшим умом или большей способностью к добродетели и наукам. Природа, — говорит он, — всех нас рождает родными и союзниками, мы все рождаемся с одинаковой природой и с одинаковым назначением. Поэтому, — прибавляет он, — все имена и звания королей, князей, монархов, властителей, вельмож, подданных, вассалов, слуг, вольноотпущенных, рабов — созданы честолюбием, несправедливостью и тиранией.
Наши христопоклонники сами не могут пойти против этих взглядов языческого философа, так как сама их религия обязывает их видеть друг в друге братьев и любить всех, как братьев, определенно запрещает им желать властвовать и господствовать над другими. Это ясно видно из категорического наставления Иисуса Христа своим ученикам. Вы знаете, — говорил он(9), — что государи господствуют над народами и сильные земли имеют власть над ними, но вы не будете прибегать к этому. Тот из вас, кто захочет быть больше других, да будет меньше всех и слугою всех; кто захочет быть первым между вами, да будет последним из всех. Не принимайте, — говорил он им(10), — пустых наименований учителя или господина, потому что у вас только один учитель, а вы все — братья. Сообразно с этим предписанием Христа, основанным в данном случае на справедливости и естественном равенстве (équité), апостол Иаков очень хорошо объяснял своим собратьям, что не следует иметь здесь никакого лицеприятия, надо одинаково относиться как к одним, так и к другим. Братья мои, — говорил он им(11), — ваша верa в Иисуса Христа не допускает, чтобы вы имели какое-либо лицеприятие; если войдет в ваше собрание какой-нибудь человек с золотым перстнем и в великолепном одеянии и если туда же придет бедняк, плохо одетый, и вы, обращаясь к тому, кто богато одет, скажете ему: садись здесь, на этом почетном месте, а бедняку скажете: постой ты там или: садись вон у наших ног, то этим вы устанавливаете неравенство в своей среде и составляете свое суждение на основании несправедливости. Послушайте меня, братья мои, — говорил он им, — если вы исполняете заповедь любви, которая гласит: люби ближнего своего, как самого себя, то вы поступаете хорошо, но если вы допускаете лицеприятие, то вы грешите и становитесь нарушителями закона.
Итак это есть злоупотребление и великое злоупотребление в христианской религии, если мы видим в ней не только несправедливое и возмутительное лицеприятие, но вместе с тем также огромное, столь несправедливое и возмутительное неравенство (disproportion) между различными состояниями и положениями людей. Теперь посмотрим, откуда проистекает в настоящее время это злоупотребление и что может быть его источником и причиной. Вот что говорит об этом один рассудительный автор.
XLIV^
Если мы, — говорит он(12), — рассмотрим происхождение знати и королевской власти, проследим родословную государей и властителей и дойдем до их первоисточников, то мы найдем, что первоначально предки тех, которые так много трубят о своей знатности и так чванятся ею, были люди кровожадные и жестокие угнетатели, тираны, коварные предатели, нарушители общественного закона, воры, отцеубийцы; одним словом наиболее древняя знать была лишь сплошным злодейством, поддерживаемым, властью и нечестием, сопутствуемым высоким положением. Чего достигли, поддерживая до сих пор преемство знати путем наследования или выборов, или иным путем? Только упрочили за одними чрезмерную власть, приобретенную и увеличенную самыми чудовищными путями, недостойными человека приемами, которых всегда стыдились даже применявшие их. Поэтому самые несправедливые посягательства, самые насильственные захваты покрывали и теперь еще покрывают благовидной личиной справедливости и добродетели, называют завоеванием то, что в сущности есть самый настоящий разбой. Эти несправедливые и жестокие захватчики делают вид, что поддерживают вольности и права народов, их религии и законы, тогда как в сущности они злейшие тираны в мире, лицемерные плуты, безбожники и негодяи. Это, — говорит этот автор, — относится не только к некоторым фамилиям, а ко всем фамилиям, игравшим сколько-нибудь значительную роль и создавшим себе сколько-нибудь громкое имя.
Что представляли собой четыре знаменитые первые монархии, как не бандитские империи, государства авантюристов, пиратов, разбойников, у которых единственно сила служила оправданием разбоев? Диомед очень хорошо сумел это высказать Александру, прозванному Великим. Меня называют морским разбойником, — сказал он ему(13), — потому что я ношусь по морям на одном корабле, тебя называют государем, потому что ты делаешь то же самое с могущественным флотом. Если бы ты был один и в плену, как я, то на тебя смотрели бы как на разбойника, а я пользовался бы почетом как государь, если бы стоял во главе многочисленной армии. Вся разница между нами только в том, что ты делаешь больше зла, чем я. Нищета принудила меня разбойничать, но тебя ничто не заставляет делать то же самое, кроме невыносимой гордыни и ненасытной жадности. Если бы судьба была раньше ко мне более благоприятной, то, быть может, я был бы теперь более честным человеком, между тем как тебя твои постоянные успехи делают с каждым днем более дурным. Александр, удивляясь смелости этого человека и твердости его духа, назначил его командиром в своей армии, для того чтобы он мог отныне воровать и грабить на законном основании.
Но обратимся, — говорит тот же автор, — к событиям, более давним, и начнем с Ассирийской империи, которой Нин положил начало кровью и убийствами, разорением и разгромом всех своих соседей, а его супруга Семирамида продолжала усиливать ее такими же путями. Эта женщина, о которой так много говорили в древности, попросила своего супруга дать ей царствовать всего только 15 дней; когда эта просьба ее была уважена, она облеклась в царские одежды и, восседая на троне, приказала низложить и убить своего мужа. Когда ее приказание было исполнено, она стала преемницей его власти, присоединила Эфиопию к прочим своим владениям, ходила войной на Индию и в конце-концов была убита своим сыном Никием, после того как обнесла Вавилон великолепной стеной.
Ассирийская монархия была основана, таким образом, на отцеубийстве, резне и душегубстве.
Арбак, — говорит тот же автор, — такими же путями добился перехода ее к мидянам и умертвил Сарданапала, последнего и самого изнеженного из царей ассирийских, посреди его наложниц. Так переходили из рук в руки вместе с верховной властью предательство и душегубство, пока наконец Кир, царь персидский, не перенес власть в свою страну.
Сын Кира Камбиз положил начало второй всемирной монархии и присоединил к ней несколько разгромленных им царств; для укрепления своего трона он пролил кровь своего брата и сына. Однако в конце-концов власть перешла к македонянам благодаря Александру Великому, который пролил не мало крови и совершил не менее вопиющих преступлений. От Александра монархия перешла к римлянам. Стоит ли говорить о скандальном рождении Рема и Ромула, этих двух близнецов, родившихся от обесчещенной весталки? Упоминать ли об их воспитании, столь же скандальном, как и их рождение? Они были воспитаны публичной женщиной, которую выдали за волчицу ввиду ее чрезмерных половых излишеств. Для чего рассказывать подробности ужасного братоубийства, которое совершил Ромул, убив своего брата Рема, или о знаменитом похищении жен и дочерей сабинян(14)? Сочтут, пожалуй, предосудительным, если пересказывать возмутительное убийство Тита Лация, доброго и старого предводителя сабинян, и много других жестоких убийств.
А между тем эти громадные преступления лежали в основе величия и власти римской знати, которая была потом такой грозой для всей земли. Последующие успехи этой державы соответствовали своему началу. Римское государство прошло через различные перевороты до царствования Августа, когда оно получило название четвертой всемирной монархии.
Хотя этот государь прослыл за лучшего и самого справедливого государя в мире, он однако утвердил свой престол на крови своих родных и пожертвовал своими детьми в пользу своего дяди из политических видов; подражая неблагодарности других государей, он варварски умертвил детей своего нареченного отца, усыновившего его, чтобы наследовать после него империю. Он не пощадил даже славных имен Антония и Клеопатры, которые были так близки ему и доставили ему возможность совершать эти бесчеловечные поступки.
Я не буду, — говорит тот же автор, — передавать омерзительные пороки и гнусные деяния Нерона, Домициана, Калигулы, Гелиогабала, Галлиена и других подобных коронованных чудовищ. Сама история краснеет, рассказывая об этих извергах, и сами имена этих государей были и будут ненавистными для всего потомства.
Если перейти от этих могущественных империй к менее значительным царствам, мы встретим те же пороки. Древняя и новая история изобилуют трагедиями этого рода.
Первое греческое царство обязано своим возникновением, по преданию, лишь отцеубийству Дардана, а царство амазонок получило свое начало благодаря варварскому избиению, которому эти женщины подвергли своих мужей. Все века и все народы представляют нам аналогичные примеры, и самые высокие положения во все времена приобретались ценой самых вопиющих несправедливостей.
Вот несомненно истинный источник и подлинное начало всей этой гордой и спесивой знати и величия сильных мира сего. А раз так, то вместо того, чтобы похваляться своим рождением и происхождением от таких преступных и омерзительных предков, они должны бы были по-настоящему стыдиться их.
Таким образом, явное злоупотребление и явная несправедливость — устанавливать на таком пустом и возмутительном основании и поддерживать столь странную и ненавистную неравномерность между различными состояниями и положениями людей. Ведь, как это можно ясно видеть, она отдает всю власть, все блага, все удовольствия, услады, богатства и даже праздность сильным мира сего, богачам и знати, а бедному народу отдает все самое тягостное и печальное: зависимость, заботы, невзгоды, беспокойство и тревоги, все труды и все утомительные работы. Такая неравномерность тем более несправедлива и ненавистна, что она ставит народные массы как бы в полнейшую зависимость от знатных и богатых и делает массы, так сказать, рабами, так что они принуждены не только терпеть все их капризы, пренебрежение и оскорбления, но также их притеснения, несправедливость и дурное обращение. Это дало повод одному автору сказать, что самое презренное и заброшенное, самое жалкое и нищее существо — это французский крестьянин; этот крестьянин, — прибавляет он, — работает только на важных и знатных особ и при всем своем труде едва может раздобыть себе хлеб.
Одним словом, — говорит этот автор, — крестьяне всецело являются рабами сильных и знатных мира сего, земли которых они обрабатывают или арендуют; в не меньшей степени они отягощены государственными налогами и поборами, равно как и особыми повинностями, налагаемыми на них их хозяевами, не считая того, что несправедливо выжимают из этих несчастных бедняков церковники. Действительно, мы видим повседневно притеснения, насилия, несправедливость и грубое обхождение, которые они позволяют себе над бедными народными массами. Им мало занимать повсюду первые, почетные места, владеть повсюду самыми прекрасными домами, землями и вотчинами, они стараются еще завладеть достоянием других хитростью и насилием. Они требуют в свою пользу разные взносы, требуют, чтобы им отрабатывали барщину, требуют для себя услуг, которых им никто не обязан оказывать. Они все еще недовольны, если им не уступают всего, чего они требуют, и пока они не видят, что всё пред ними пресмыкается. Самый мелкий дворянчик, самый мелкий помещик старается внушить страх и повиновение народу, предъявляет к нему несправедливые требования, является обузой для народа и постоянно старается что-нибудь урвать то у одних, то у других, забирает все, что где можно. С полным основанием сравнивают этих людей с глистами, ибо точно так же, как глист беспрерывно беспокоит и гложет тело тех, которые поражены этой болезнью, эти люди только и делают, что беспокоят, мучат и пожирают бедные народные массы. Эти бедные массы были бы счастливыми, если бы не были жертвой злого глиста, но не подлежит сомнению, что они будут вечно несчастными, если окончательно не избавятся от него.
Вам, мои дорогие друзья, рассказывают о дьяволах, вас пугают уже одним именем дьявола, потому что вам внушают, что дьяволы — это нечто, злее, страшнее чего нельзя себе представить, что они якобы самые главные, самые заклятые враги благополучия людей и всячески стараются погубить людей и сделать их навеки несчастными вместе с ними в аду. Но знайте, мои дорогие друзья, что для вас самые злые и настоящие дьяволы, которых вам следует бояться, — это те люди, о которых я говорю. В действительности, у вас нет более сильных и злых противников и врагов, чем эти сильные и знатные мира сего и богачи, потому что они действительно попирают вас, мучают вас и делают вас столь несчастными. О нет, наши художники заблуждаются и обольщаются, когда изображают на своих картинах дьяволов в виде ужасных и страшных чудовищ, они обольщаются, говорю я, и обольщают вас так же, как и ваши проповедники, когда они в своих картинах изображают вам дьяволов такими безобразными, уродливыми, нескладными. Художники и проповедники должны были бы лучше изображать их вам в виде всех этих прекрасных господ, всех этих власть имущих и знатных, всех этих прекрасных дам и девиц, которых вы видите такими разряженными, завитыми, кудрявыми, напудренными, раздушенными, сияющими золотом, серебром и драгоценными каменьями. Ибо они, эти дамы и мужчины, как я уже сказал, — настоящие дьяволы и дьяволицы, потому что именно они — ваши злейшие враги и больше всех вредят вам. Дьяволы, которых ваши проповедники и живописцы изображают вам под видом таких уродливых чудовищ, разумеется, лишь воображаемые дьяволы, которые могут пугать только детей и людей темных и не способны причинить никакого зла кроме воображаемого зла тем, кто их боится. Но вот эти другие дьяволы и дьяволицы в виде изящных дам и мужчин, о которых я говорю, они уже конечно не продукт воображения, они вполне реальны, они умеют весьма реально заставлять бояться себя; зло, которое они причиняют бедным массам, вполне реально и осязательно. Итак здесь перед нами тоже злоупотребление и даже великое злоупотребление — поразительное и огромное неравенство между различными состояниями и положениями людей. Но так как христианская религия терпит, одобряет и утверждает это огромное столь несправедливое неравенство состояний и положений среди людей, то это служит явным доказательством, что она вовсе не от бога, что она вовсе не установлена богом; ибо здравый разум с очевидностью показывает нам, что бог, предполагаемый бесконечно благим, мудрым и справедливым, никогда не захотел бы устанавливать, утверждать и поддерживать такую великую и вопиющую несправедливость.
ХLV. ВТОРОЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ^
Второе злоупотребление, которое царит среди людей и в особенности в нашей Франции, заключается в том, что терпят, поддерживают и даже узаконяют некоторые другие категории людей, совсем не нужные, не приносящие никакой действительной пользы миру. При этом не только терпят, узаконяют существование людей, не приносящих никакой пользы, но, что еще хуже, терпят и узаконяют даже существование людей, роль которых сводится только к попиранию, ограблению и угнетению народных масс. Это — тоже явное злоупотребление, потому что все эти люди — в тягость народу. Между тем противно разуму и справедливости обременять народные массы невыносимым бременем и к тому же отдавать их в жертву несправедливости и угнетению со стороны тех, кто причиняет им всяческое зло. Итак, говорю я, действительно существует категория людей, которые совершенно не нужны и от которых нет никакой действительной пользы для мира. Напротив, они служат только в тягость народу. Это можно видеть не только на множестве негодяев обоего пола, избирающих себе ремеслом нищенство и подлое выпрашивание себе на хлеб насущный, вместо того чтобы заниматься с пользой каким-нибудь честным трудом. Это можно наблюдать также еще на массе богатых бездельников, которые под тем предлогом, что у них в изобилии или в достаточной мере имеются средства к жизни в виде их так называемых рент или годовых доходов, не занимаются никаким трудом, живут как бы в вечной праздности, не имеют никаких других забот, никаких других занятий, как только прогулки, различные игры и развлечения; они думают только о том, как бы хорошо поспать, вкусно поесть и попить и взять от жизни все возможные удовольствия и услады. Очевидно, что все эти люди — как нищие попрошайки, так и богатые бездельники — никакой пользы не приносят, а раз они не приносят никакой действительной пользы, то они необходимо становятся в тягость всему обществу, так как они живут и существуют исключительно лишь трудом других.
Итак терпеть и узаконить праздность людей, которые ничего не делают и не хотят ничего делать, оставаясь обузой для всего общества, является очевидным злоупотреблением. Несравненно более мудрый порядок был введен некогда у египтян, у которых каждый заявлял перед властями свое занятие или профессию, служащие ему источником пропитания; если кто был уличаем во лжи и добывал себе средства к жизни иным путем, а не честным трудом, его строго наказывали за это.
ХLVI^
Это злоупотребление явно оказывается в наличии огромного множества церковников и бесполезных попов, как белого, так и черного духовенства, в множестве монсеньеров, аббатов, приоров и каноников и в особенности в чудовищной массе монахов и монахинь в римской церкви. Ведь нет никакого сомнения, что все эти люди совершенно не нужны, никакой действительной пользы не приносят, за исключением разве только епископов и приходских священников и их викариев (заместителей). Сами по себе функции епископов или приходских священников совершенно не нужны и бесполезны; однако ввиду того, что они поставлены для наставления в добрых нравах и во всех добродетелях нравственной жизни наряду с проповедью заблуждений и суеверий ложной религии, на них не следует смотреть как на совершенно бесполезных; во всех благоустроенных республиках должны быть наставники, поучающие добродетели и наставляющие людей в добрых нравах, точно так же как в науках и в искусствах. Таким образом, епископы и священники и их викарии имеют на своей обязанности, как они выражаются, руководительство душ и наставление их в добрых нравах, как и в пустых суевериях своей .религии, и, можно сказать, в некотором роде трудятся для блага народного; в силу этого соображения они имеют некоторое право получать содержание из народных средств и жить на них.
XLVII^
Но все эти прочие священники или церковники, все эти аббаты и приоры, все эти каноники и капелланы и в особенности все эти благочестивые и смешные маскарады монахов и монахинь, столь разношерстных и многочисленных в римской галликанской церкви, на что они нужны, какую они приносят пользу? Никакой. Какую услугу оказывают они обществу? Никакой. Какие обязанности несут они в приходах? Никаких. А между тем все они лучше всех обеспечены доходами и всеми благами жизни. Они имеют самые лучшие помещения, самую лучшую обстановку, самые лучшие одежды, самую лучшую обувь, самую лучшую пищу и менее других подвергаются вредным и неприятным действиям непогоды и климата; они не бывают, как все другие, утомлены работой, не знают невзгод и бедствий жизни, не разделяют с людьми их трудов и бичам, от которых страдают люди, не подвергаются(15) Если они иногда испытывают болезни или недуги, то встречают такую быструю и заботливую помощь и предупреждение всех своих нужд, что даже недуг почти не успевает дать себя почувствовать. А у монахов особенно обращает на себя внимание следующее: хотя они дают обет бедности, отречения от мира, от всей его пышности и суеты, хотя они дают зарок проводить жизнь в умерщвлении плоти и духа и в неустанных подвигах покаяния, однако в действительности они только и думают о том, чтобы жить в свое удовольствие в свете, обладать богатствами и всеми благами и пользоваться для своей услады всеми удобствами жизни. Поэтому их монастыри имеют вид господских усадеб или царских дворцов, их сады имеют вид земного рая, где собраны все виды цветов и все виды плодов, приятных на вид и на вкус, их кухни всегда обильно снабжены всем, что может доставить удовлетворение их аппетиту как мясом, так и рыбой, смотря по обстоятельствам и времени года или в зависимости от устава их ордена. У них повсюду обширные фермы, которые приносят им большие доходы без малейшего труда с их стороны. Они получают с большинства приходов богатую десятину и часто пользуются сеньориальными правами, так что собирают обильную жатву, ничего не посеяв, собирают ее без усилий и труда с своей стороны. Это дает им возможность сильно богатеть, ничего не делая, жить в свое удовольствие, в приятной благочестивой праздности.
Один орден святого Бенедикта, — говорит Тритем, — знаменитый монах этого ордена, владеет dе jure третьей частью всего достояния христианского мира, и если он не владеет ею в действительности, то только потому, что его обокрали; в настоящее время этот орден, по словам епископа дю-Беллей, так беден, что, по самому скромному подсчету, у него не менее ста миллионов золотом дохода пли годовой ренты. Его аббаты, смирение которых так часто и с таким подъемом, в таком возвышенном стиле хвалит Бернард, первоначально хотели, по словам дю-Беллей иметь все епископские отличия и выступать, как епископы, в сандалиях, перчатках, хитонах, в митре и с посохом, а потом, не довольствуясь изъятием их из юрисдикции белого духовенства, т. е. епископов, они захотели иметь в различных местах свои епископальные суды, не только над братьями из своего ордена, но и над церковниками из белого духовенства, иметь также в синодах главных викариев, фискалов, судилища, одним словом, все то, что принадлежит к епископской власти. Почти во всех епархиях, — продолжает он, — они создали церковь против церкви, сан против сана, авторитет против авторитета, суд против, суда, богатство против богатства и уничтожили весь блеск и все могущество епископского сана. Немногие соборы, — говорит он далее, — не имеют у себя под носом обителей ордена св. Бенедикта, которые во всем становятся им поперек дороги и даже намного превосходят их своим блеском. В городе, где епископ имеет всего шесть тысяч экю дохода, доход монастыря равняется ста тысячам экю, иная обитель имеет пятьдесят тысяч экю дохода в городе, где епископ не имеет двух тысяч ливров дохода. Богатство этого ордена, — говорит автор, — бездонное и безбрежное море. В большинстве епископских городов имеется в каждом бенедиктинское аббатство, великолепие, власть и богатство этих аббатств всецело затмевают собой местного епископа. Примерами, — говорит автор, — могут служить аббатства Фрескан, Жюмьеж, Ле-Бек, Сентуэн в Руанской епархии. Они намного превосходят богатства епископа св. Ремигия в Реймсе, Сен-Льевен в Бовэ, Сент-Этьен в Каэне, Сент-Сервен в Тулузе, Сен-Мартен в Туре, Сен-Венсэн в Мане, Сен-Мартэн в Кэсе, Сен-Мишель подле Авранша; а сколько еще других примеров, — их можно было бы назвать сотню — подтверждают эту истину! Епископство Парижское, самое многолюдное в Европе и, быть может, во всем мире, не давало и десяти тысяч ливров дохода, пока монсеньер кардинал де-Гонди не увеличил его доходы больше чем впятеро; а между тем оно имело перед собой аббатство Сен-Дени, аббатство Сен-Жермэн-де-Пре и даже приорство Сен-Мартен-де-Шан, один из филиалов аббатства Клюни. Из них последние два аббатства помимо всех отличий епископской юрисдикции и функций епископской власти имели в тридцать раз больше доходов, чем епископ, приорство имело тоже в тридцать раз больше. Бенедиктинцы без сомнения правы, — иронически восклицает епископ дю-Беллей, — низлагая к ногам основателя своего ордена митры и посохи епископов, чтобы показать, что они третируют епископов, как мальчишек. Имеются сведения, что в этом ордене не менее 15 тысяч мужских аббатств, причем все аббаты имеют посохи и митры, и 15 тысяч аббатств женских, аббатисы которых носят посох, а некоторые даже имеют епископскую власть и юрисдикцию с духовными судьями, генеральными викариями, промоторами, трибуналами и синодами, право суда над священниками и белым духовенством. Кроме того имеется еще 14 тысяч приорств, настоятели которых носят посох. Все это лежит у ног досточтимого св. Бенедикта и увенчивает голову благословенных братьев бенедиктинцев.
Одно аббатство в Монте-Кассини, представляющее собой как бы главу всего бенедиктинского ордена, по сообщению монаха этого ордена Стиллатия, простирает свое владычество на пять епископских городов, которые умножают доходы этого аббатства, 4 герцогства, 2 княжества, 24 графства и много тысяч селений, ферм, участков, мельниц, рент; ему принадлежит право на постоянное управление Кампанией, Terra arata и двумя провинциями Неаполитанского королевства. Отсюда можно заключить, что ни один государь в Италии не имеет столько доходов, сколько одно это аббатство, не считая 30 000 других аббатств того же ордена, из которых каждое владеет весьма значительными рентами и доходами. В этом смысле тоже можно положить под ноги досточтимому св. Бенедикту короны герцогов, князей, маркизов, графов вместе с тиарами, митрами и посохами епископов. Тритем пишет, что Плацид, бенедиктинский монах, будучи послан в Сицилию для распространения там своего ордена, имел такой успех и приобрел такие богатства от моря до моря, что еще до своей смерти приобрел для своего ордена большую часть острова, больше половины, так что король Сицилии был только мелким пайщиком ученика св. Бенедикта.
Кто будет удивляться после этого, — говорит его преосвященство дю-Беллей, — если благословенная братия, монахи-бенедиктинцы, кладет царские короны и скипетры с митрами и посохами к ногам своего возлюбленного отца?
Все прочие монастыри других различных орденов тоже имеют большие имения и доходы, так что о всех можно сказать, что они представляют собой хранилища всех благ, всяческого изобилия и всех богатств. Каким образом они могут согласовать свои мнимые обеты бедности и умерщвления плоти с обладанием и наслаждением столькими богатствами?
Какой-нибудь бенедиктинский монашек имеет на выбор 15 тысяч монастырей, как говорит Тритем, или 57 тысяч, как говорит Фалленгий (оба они — монахи этого ордена); эти монастыри большей частью построены, как княжеские дворцы; спрашивается, может ли этот бенедиктинский монашек выдавать себя или считать себя за бедняка?
Жить в одном из этих монастырей с 50 — 80 или 100 тысячами экю годового дохода, а в случае нужды — в монастыре Монте-Кассини, имеющем около двух миллионов золотом годового дохода на содержание ста или ста двадцати келий монахов, — разве это называется быть бедным? Разве это значит сокрушаться? Разве обладать и наслаждаться столькими благами и жить среди разливанного моря всяких богатств — значит соблюдать обет бедности? Нечего сказать, бедняки, способные возбуждать к себе жалость! Какое злоупотребление и лицемерие! Давать обеты, чтобы так плохо соблюдать их! Какое злоупотребление, какое безумие терпеть и одобрять такие порядки! Какое злоупотребление и какое безумие давать и оставлять столько богатств людям, которые делают своей профессией отречение от мира и должны были бы жить в бедности и в суровых упражнениях покаяния! Какое безумие и злоупотребление давать и оставлять столько благ и богатств людям, которые ничего путного не делают и совершенно бесполезны для света! Какое безумие и какая несправедливость позволять стольким бездельникам жить на таких жирных хлебах за счет труда других и быть такой бесполезной обузой для общества! Хотя они владеют очень большими имениями и богатствами, нельзя не сказать, что они живут чужим трудом и являются обузой для общества, потому что они не эксплоатируют лично свои имения и в действительности получают все средства к существованию и все свои богатства только от общества, и от чужого труда. Вопиющая несправедливость отдавать таким образом бездельникам, людям праздным и бесполезным то пропитание, которое должны были бы получать только добросовестные труженики! Вопиющая несправедливость вырывать из рук последних то, что они зарабатывают, производя в поте лица своего, и отдавать все это массе бесполезных монахов!
ХLVIII^
Итак злоупотребление — допускать, чтобы столько материально обеспеченных монахов, дающих обеты бедности и непрестанного умерщвления плоти, тем не менее владели и наслаждались всяческими благами и великим богатством, будучи при этом лишь бесполезной обузой для общества. Не меньшее злоупотребление допускать бесполезное существование других, так называемых нищенствующих монахов, несомненно еще более обременительных для народа, потому что они живут только от сборов и милостыни, которую они просят и которую им подают. Вот как его преосвященство епископ дю-Беллей говорит о злоупотреблении, которым является это чудовищное количество нищенствующих монахов.
Монахи, или нищенствующие кеновиты, обязаны, — говорит он(16), — зарабатывать себе хлеб трудом рук своих, как это сказано в 5-й главе устава святого Франциска и в его завещании, которое наказывает братьям трудиться и жить от заработка за свой труд. А если им не дают платы за их труд, он позволяет им прибегать к «трапезе господа», просить милостыню, ходить от двери к двери и т. д. Но впоследствии папа Николай III в своей декларации освободил от обязанности физического труда тех, которые в достаточной мере заняты своими церковными обязанностями, преподанием таинств и произнесением проповедей. Таким образом, согласно их первоначальному уставу, нищенство разрешено им только в том случае, если они не получают платы за свой труд, физический или умственный; первоначально им не разрешалось также производство сборов иначе как только за известные услуги, оказываемые ими обществу. Итак, прежде чем собирать, они должны оказать услугу тем, у кого они собирают.
В высшей степени заслуживает осуждения, — говорит дю-Беллей, — что такое множество нищенствующих монахов кормится всецело за счет общества и пребывает в полной праздности, причем лишь немногие из них способны оказывать услуги обществу; это весьма обременительно для народных масс.
Касаясь чудовищного числа этих нищенствующих монахов, он говорит: из 98 монашеских орденов, существующих в церкви, 34 ордена совершенно отличны от прочих; это ордена нищенствующих; и, может быть, их еще больше. Он заимствует их число из каталога, который составил беспристрастный автор трактата о монастырских имуществах. Один из этих 34 орденов насчитывает 300 тысяч членов, другой 180 тыс. Если подсчитать состав прочих орденов нищенствующих монахов, какая получится цифра? Продолжать эти подсчеты, — говорит дю-Беллей, — значит наводить панику на весь свет и напугать всех монахов, ибо это составит несколько миллионов. Не будем вдаваться в подсчеты и ограничимся таким низким числом, против которого нельзя бы возражать. Он называет его в 1 200 тысяч нищенствующих кеновитов.
Несомненно, — продолжает он, — из этого числа проповедники и духовники не составляют и двадцатой части. Положим, что они составляют одну двенадцатую часть; остается 1 100 тысяч ртов, клирошан и их служителей-послушников. Вот, — говорит дю-Беллей, — как много пребенд и каноникатов содержится на народные сродства, сколько людей сидят на шее у народа в полном смысле слова. Эти 1 100 тысяч, как истинные израильтяне, поднимают ропот, когда они не насыщены. Главное, — говорит он, — установить, намеревались ли папа Николай III и его преемники, утверждая ордена кеновитов без доходов, образовать 1 100 тысяч каноникатов за счет общественных средств без всякого другого обязательства, как только читать и петь на клиросе, освобождая их от всякого другого труда и возлагая на христианские народы их содержание? Заявлять, что они не пребендарии и не каноники, значит прибегать к гнилой увертке, так как известно, что каждый нищенствующий кеновит вернее обеспечен своим попрошайничеством, чем многие каноники и кеновиты доходами от недвижимости. Одним словом, не имея на виду ничего, они в действительности владеют всем и притом с меньшей затратой труда и усилий, с меньшими заботами и трудностями. Ибо, — продолжает он, — точно так же, как в наш век перо разрезает железо и судейские всецело оттирают на задний план знать, так и у кеновитов попрошайничество дает несравненно большие результаты, чем доходы с недвижимых имуществ. Тому, — говорит он — имеются доказательства, совершенно очевидные. Все, что есть прекрасного и редкого в самых знаменитых городах, все это красуется в монастырях тех братьев, которых называют нищими. Если есть разрушения, надобность в ремонте и нелады, то в монастырях, имеющих недвижимости; нищенствующие же монахи являются господами всех совестей и всех городских кошельков, им стоит лишь попросить, и они получают. Это маленькие боги; как они скажут, так и делается; не итти навстречу их воле и их желанию и вместо этого приходить на помощь настоящим беднякам — это значит, по словам того же дю-Беллея, рисковать потерей своей чести, доброго имени и влияния. Все это, — говорит он, — дает лишь бледное представление о тайнах попрошайничества этих нищенствующих монахов. Известно, что некоторые бездоходные общины в больших городах в 7 или 8 лет воздвигли монастыри в 100 и 120 тысяч экю, не считая жирного и обильного содержания 60 и 80 братьев, не считая украшений храмов и ценного серебра в ризницах у этих бедных монастырей, стоимость коих достигает свыше ста тысяч экю. Как вам кажется, — говорит дю-Беллей, — есть тут где упражняться в терпении среди таких неудобств и, лежа на кучах золота и хлеба, кричать о голоде, который подводит живот! Так-то они соблюдают обет бедности, живя в таком изобилии всех благ?
Нищенствующие монахи, — говорит дю-Беллей, — считают себя освобожденными от физической и умственной работы на том основании, что, отказавшись от рент и доходов вообще и в частности, они в сборах и нищенстве находят замену рент и недвижимостей и не обязаны работать для снискания себе средств к существованию. Но если это так, то это открывает настежь двери для бездельников, для разрухи и ниспровержения всех государств.
Если отсутствие рент, доходов дает возможность жить милостыней, не работая, то все представители воровского мира, все отъявленные негодяи, бродяги, попрошайки, плуты, бездельники оказываются свободными от упрека: ведь у них нет ни рент, ни доходов. Если люди, выставляющие себя обладателями совершенства, совершенной религии в ее необыденной, высшей форме, имеют право жить милостыней без всякой обязанности к работе, физической и умственной, согласно странному учению нищенствующих монахов, лишь за счет счастливых успехов религии, — если это уместно в одном случае, почему не быть этому уместным и в другом случае? Если это разрешено совершенным людям, то почему несовершенным не уподобляться этому святому образцу, не стремиться таким путем к достижению совершенства святой праздности? Закон государства сурово наказывает работоспособных нищих и карает их как жуликов, крадущих путем всяких ухищрений и бродяжничества у действительных бедняков подаяния, предназначенные им добрыми людьми из благочестивых побуждений. Неужели же церковь, одобряя их устав, желала ниспровергнуть святые и спасительные законы в угоду тем, которые должны были бы быть солью земли и светочем мира и находить свою славу, как св. Павел, в том, чтобы трудиться более всех прочих? Неужели она узаконила для них право жить и есть не работая, пользоваться плодами трудов, добываемыми в поте лица своего всеми прочими людьми? Кто стремится к совершенству, должен работать больше всех прочих, потому что пот покрывает чело добродетели и храм труда стоит перед храмом почестей, а не жить в безделии и нищенствовать! Приличнее, достославнее и похвальнее давать, нежели получать, — как говорил, в передаче св. Павла, Иисус Христос(17). Блаженнее давать, нежели принимать. Лучше умереть, — говорит Иисус Сирахов, — чем жить в нужде(18). Плохая жизнь, — говорится далее, — ходить из дома в дом, выпрашивая себе на хлеб; несчастная жизнь ходить из дома в дом, потому что, — говорит он, — там, где мы — чужие, мы не смеем открыть рта. Дитя мое, не веди нищенскую жизнь, ибо лучше умереть, чем нищенствовать. Жизнь человека, — говорит он, — ожидающего подачки с чужого стола, не должна считаться за жизнь, ибо он томится по чужому куску, человек мудрый и разумный остережется этого, ибо нищенство приятно и привлекательно лишь для тех, у кого нет ни стыда, ни совести. Соломон(19), который был мудрейшим из людей, в своих молитвах просил у бога только необходимого для жизни, молил его не давать ему чрезмерных богатств, но и не допускать его до нищенства, так как боялся, чтобы изобилие не сделало его горделивым и надменным, а нищенство не привело его к дурным поступкам. Эти правила совершенно не похожи на правила наших нищенствующих монахов; они ясно показывают, что со стороны последних является заблуждением и злоупотреблением заявлять, будто совершенство добродетели заключается в подлом и постыдном нищенстве.
По поводу пестрых и смешных форм и покроев их одежды приходится вынести то же суждение, какое вынес некогда Тертуллиан о подобных одеяниях, бывших в его время в употреблении у жрецов-служителей идолов и ложных богов. Вот что он говорит об этом в своей небольшой книге о плаще: «Я не делаю исключения, — говорит он, — для новшеств в одежде, внесенных группой странных, сумасбродных и суеверных голов, даже в театре нет таких смешных. Фигляры ничто в сравнении с этими людьми, одетыми так вычурно, что если первые заставляют вас хохотать, то последние в состоянии уморить вас со смеху. То, что забавники делают для удовольствия и смеха, эти меланхолики и ипохондрики делают из благочестия, чтобы менее смущать разум и придавать своему сумасбродству некоторый вид достопочтенности, который не позволит освистывать их. Они клянутся, что божество так нарядило их и что честь, подобающая ему от них, а не прихоть заставляет их одеваться таким образом; что, если бы они одевались иначе, они поступили бы против религии, на которую они категорически ссылаются». Шарлатаны, — говорит Тертуллиан, — впутывают такую священную вещь, как религия, в свои фантазии и хотят, чтобы бог отвечал за их глупости! Одни, — говорит он, — одеты в белое, без примеси какого-либо другого цвета, носят повязку и шляпу или парик в форме шляпы с лепешкой наверху, другие, напротив, одеваются во все черное, как первые во все белое. Можно сказать, что одни одеты в сумрак, до такой степени цвет их платья темен. Жрецы Сатурна не одеваются ни в белое, ни в черное: они все в красном, на них хитон с большими пурпурными полосами, а поверх него огненного цвета плащ. Жрецы Эскулапа носят только греческую одежду и обуты, как греки. Какое разнообразие, — говорит этот автор, — и какая вычурность! И все это якобы установлено богами. Кто это говорит? Безумцы, — отвечает Тертуллиан, — которые выдают свой каприз за волю божества и уверяют нас, что сумасбродства свидетельствуют о сверхчеловеческой мудрости и что для того, чтобы быть божественным, надо быть таким же глупым, как они! И все таки, — продолжает он, — на их словах останавливаются как на вещаниях каких-то мнимых оракулов, и их шарлатанства принимают за тайны, поэтому относятся с уважением к их одеянию и к их безумству — как к какой-то высокой и чрезвычайной мудрости.
Вот что говорил этот автор весьма рассудительно о смешной форме и покрое одежды людей, над которыми он издевался. То же надо сказать и думать об одеждах наших монахов, ибо эти одежды без сомнения не менее смешны, чем те, над которыми издевался Тертуллиан.
Вот что говорил по этому поводу его преосвященство епископ дю-Беллей: Древние монахи, — говорит он, — не останавливались на внешней форме и цветах своих одеяний; Они более заботились о том, чтобы облекать себя в добродетели, нежели в рясы, капюшоны, сандалии и т. д. Этой пестроты и этого разнообразия одеяний не замечалось в церкви в течение первых десяти или одиннадцати столетий. Пожалуй, именно эта вычурность в одежде, эта крайняя пестрота цветов капюшонов, ряс и сандалий, наплечников и хитонов и т. д. делает ныне тех, кто их носит, так мало представительными. Ибо мы видим, что теперь слова «братья», «монахи», «рясы» и «капюшоны», некогда бывшие в почете, принимаются в худую сторону, и достаточно только назвать монаха его именем, чтобы вызвать его неудовольствие. Основатели монашеских орденов, — говорит автор, — не определяли формы и цвета одежды, установили только их простоту и грубость их материала, чтобы внушить монахам чувства смирения, покаяния и отречения от мира. Это великое разнообразие в одежде завелось только впоследствии, в связи с различными реформами в орденах кеновитов, для отличия их друг от друга. Вот почему одни из них — все в белом, другие — все в черном, третьи—в белом и черном, четвертые — все в сером, пятые — в коричневом, иные — белом и сером, иные — в белом и коричневом, и т. д. У одних ряса — большая и широкая, у других — узкая, у третьих — пирамидальная; у иных—-длинная, у иных — короткая; у одних она имеет острую форму, у других — круглую или четырехугольную, у некоторых — пирамидальную; одни отпускают бороду, другие ее бреют; у одних — кожаные пояса, у других — из шерсти, третьи пользуются в виде поясов веревкой. Какая странная пестрота!
Корнелий Агриппа в своей книге о суетности наук называет их труппами актеров и комедиантов. Это, — говорит он, — какая-то толпа лицедеев в капюшонах, то бородатые, то безбородые, с веревочными поясами, странно обутые, в деревянных сандалиях, подчерненные, набеленные и т. д. При всей уродливости и смехотворности формы и покроя их одеяний они настаивают, как и те, о которых говорит Тертуллиан, что их одежда установлена богом и является чем-то святым. Поэтому на всех картинах в их святых братствах они изображают основателей своих орденов получающими с неба особые знаки одобрения своим уставам. Так например св. Доминик получает непосредственно из рук девы Марии четки, св. Франциск получает с неба ленты, Симеон-Столпник получает наплечники, св. Августин получает кожаные пояса с роговыми застежками из рук самой царицы небесной. Кому, — говорит дю-Беллей, — не станет смешно при виде этих удивительных привидений и чудесных откровений, существующих только в хрониках монахов? Это, — говорит он, — не может конечно быть предметом веры как нечто непреложное, и никто не обязан принимать видения или обманы чувств монахов за божественные откровения.
Вот мысли одного турка по поводу этого великого множества и разнообразия монахов среди христиан. «Я не понимаю, — говорил он, — из каких политических видов разводят рассадники этих духовных пьявок, или кровопийц, которые только высасывают кровь народа до последней капли». Он был совершенно прав, аттестуя их таким образом; ибо все эти люди в действительности являются настоящими пьявками и кровопийцами. Под тем предлогом, что они усерднее других служат своему воображаемому божеству и регулярно каждые сутки в определенные часы дня и ночи благоговейно поклоняются богу из теста и муки, воскуряют ему, совершают пред ним дюжины коленопреклонений и глубоких приседаний, бормочут и поют псалмы и песнопения, которые этот бог не слышит и не может слышать за неимением ушей, как не может также видеть воздаваемых ему почестей за неимением глаз или обонять запах их воскурений за неимением ноздрей, — эти люди воображают, что они вполне заслужили этим исключительного обладания огромными недвижимостями, которые находятся в их руках, или же повсеместных щедрых и обильных пожертвований и не считают себя обязанными выполнять какую-либо другую работу. Поэтому, отслужив несколько часов дня или ночи своим божествам и своему мучному богу, они остаются без дела и могут всецело предаваться отдыху, приятным развлечениям, прогулкам, играм, пирушкам и жиреть среди приятной благочестивой праздности. Ибо нельзя отрицать, что именно такова обычная жизнь всех этих бездельничающих аббатов и каноников, которые повсюду владеют такими большими имуществами и получают такие хорошие доходы.
Большой толк, нечего сказать, от всех этих людей, от всех этих служителей месс, с их требами, утренями и вечернями, от всех этих проповедников и капелланов! Большой толк от того, что они переодеваются в эти пестрые и потешные одежды; большой толк от того, что они замыкаются в монастырях, ходят босиком по снегу и грязи и повседневно умерщвляют свою плоть; большой толк от того, что они регулярно в определенные часы дня и ночи поют псалмы и песнопения в своих церквах! Пусть вольные птицы поют и заливаются на полях и в лесах, а народу нечего откармливать столько людей только для того, чтобы они пели в церквах! Очень нужно, чтобы они повседневно совершали там свои коленопреклонения и глубокие приседания! Какой толк, повторяю я, от всего этого для мира? Все это не приносит никакой пользы, не служит ни к чему, все это только глупость и суета, и, если бы они даже весь день и всю ночь напролет занимались своими бормотаниями и пением и ежедневно проделывали тысячи и тысячи набожных приседаний перед своим идолом из теста, все это не принесло бы никакой пользы миру. Значит, явное злоупотребление и великое злоупотребление — давать им за это такие великие богатства и кормить их так жирно из общественных средств, к великому ущербу добрых и отличных тружеников, которые заняты все дни честным и полезным трудом и тем не менее очень часто нуждаются в самом необходимом для жизни. Природа сама, — говорил мудрый Ментор Телемаку, — доставит из своего плодоносного лона с избытком все, что понадобится для всего бесчисленного множества людей умеренных и трудолюбивых, и лишь гордость, изнеженность и праздность известной категории людей ввергают множество других людей в ужасную нужду и бедность; без сомнения это так. Это великое множество бесполезных и бездельных людей ввергает всех остальных в ужасную нищету.
Но, скажут нам, ведь все эти церковники, каноники, аббаты и добрые монахи каждодневно молятся за народ, каждодневно совершают святые таинства, приносят за обедней бескровную святую жертву, которая, как говорят, имеет бесконечную силу и заслугу. Они отвращают своими молитвами бич божий и привлекают на народ милости и благословение неба, а это, скажут нам, самое великое благо, какого только можно себе желать, и следовательно вполне разумно и справедливо доставлять им в изобилии средства к существованию и для пристойной жизни, раз они доставляют столько благ миру своими молитвами. Но это пустые суеверия. Один час полезной работы имеет гораздо большую ценность, чем все это. Если бы все монахи и священники служили каждый по двадцати, по тридцати и даже по пятидесяти месс в день, они не стоили бы все вместе, что называется, даже одного гвоздя. Гвоздь все же вещь полезная и необходимая, без которой в некоторых случаях нельзя обойтись; а все молитвы, проповеди, мессы, которые умеют служить постриженные монахи и другие церковники, совершенно бесполезны и годны только для того, чтобы доставлять доходы тем, кто их правит. Один удар лопаты, которым бедный работник обрабатывает землю, уже полезен и служит произрастанию зерна для питания человека; этими ударами лопаты добрые работники содействуют произрастанию зерна и пшеницы для своего прокормления. Хороший земледелец своим плугом содействует произрастанию такого количества зерна, которое превышает его потребности, но все церковники вместе взятые со всеми своими молитвами и мнимо святыми бескровными жертвами не содействуют произрастанию единого зерна и не в состоянии сделать чего-либо, что принесет хотя бы малейшую пользу миру. Профессия последнего ремесленника полезна и необходима во всех республиках, даже профессия флейтистов и скрипачей имеет свое достоинство и приносит свою пользу; ибо эти люди все же служат для увеселения и развлечения народа; и вполне справедливо, чтобы люди, которые изо дня в день занимаются полезным трудом, в том числе тяжелым, упорным трудом, развлекались по крайней мере несколько часов; стало быть, хорошо, если существуют флейтисты и скрипачи, чтобы время от времени развлекать и освежать людей, утомленных работой. Но профессия церковников, и в частности профессия монахов, связана с заблуждениями, суевериями и шарлатанством. Поэтому она не только не должна считаться в хорошей и мудрой республике полезной и необходимой, а напротив, она должна рассматриваться как нечто вредное и пагубное, и вместо того, чтобы так щедро награждать людей этой профессии, следовало бы безусловно воспретить им все суеверные службы, рассчитанные на невежество масс, и заставить их заниматься каким-нибудь честным и полезным трудом, как это делают остальные. Самые последние и неприятные профессии полезны и необходимы в хорошей республике, для них нужны люди, без таких людей нельзя обойтись. Во всех приходах требуются например пастухи, свинопасы, чтобы стеречь стада, повсюду имеется нужда в прядильщицах шерсти и прачках, но какая надобность может быть республике в стольких молитвах, стольких монахах и монахинях, живущих в праздности и безделии? Какая нужда во всех этих благочестивых бездельниках и бездельницах? Без сомнения, в них нет никакой надобности, они не приносят никакой пользы миру. Стало быть, еще раз, великое злоупотребление — допускать, чтобы столько священников и церковников являлись бесполезной обузой, обременяющей государство. Это явно идет вразрез со здравым рассудком и справедливостью, так что даже римская церковь не могла не признать этого злоупотребления, что касается монашества. Поэтому, чтобы воспрепятствовать непрерывному усилению этого злоупотребления, она издавала специальные запреты устанавливать впредь новые орденские уставы; она предвидела, что это великое множество и разнообразие монашеских орденов может внести беспорядок и путаницу в церкви. На Латеранском соборе, при папе Иннокентии III, впервые был издан такой запрет. Вот что говорят отцы этого собора: «Во избежание того, — говорят эти отцы, — чтобы великое множество и разнообразие монашеских орденов не произвело еще большей путаницы в церкви, мы определенно и решительно запрещаем всем, кому бы то ни было, устанавливать или вводить впредь какой-либо новый монашеский устав. А если кто хочет постричься, то пусть поступит в один из тех орденов, которые получили одобрение»(20). Тот же декрет был возобновлен и подтвержден на Лионском соборе, как видно из гл. Relig., Cod., tit. 6, где мы читаем: «Собор запретил, имея на то мудрые основания, излишнюю пестроту монашеских орденов из опасения, что это излишнее разнообразие может произвести смуту в церкви». Приводится содержание декрета этого собора, а затем сказано: «Мы строго запрещаем, чтобы кто-либо в будущем вводил новый орден или какой-либо новый монашеский устав». Отсюда явствует, что церковь сама признает наличие злоупотребления в этом институте и в допущении такой великой массы и такого великого разнообразия монахов и монахинь, представляющих бесполезное бремя для общества.
Император Антонин в такой степени не терпел праздных умов, что лишил содержания всех, кого он признал бесполезными для общества. Он говорил, что постыдно и жестоко давать проедать государство тем, которые на него не работают. Император Александр Север прогнал от своего двора не только всех опороченных лиц, но также всех тех, кто был признан бесполезными для государства; он говорил, что плохие хозяева государства — императоры, которые нутром и кровью жителей провинции кормят людей, без которых можно обойтись, людей, бесполезных для государства. В наше время тоже нужны Антонины и Александры Северы для того, чтобы искоренить всех этих монахов и монахинь и все эти монашеские ордена, которые так бесполезны и так в тягость народу; это принесло бы большую пользу обществу.
В настоящее время не только терпятся и узаконяются, как я уже сказал, целые разряды людей, не приносящие никакой пользы миру, но, что гораздо хуже, терпятся и узаконяются также другие категории людей, которые служат, так сказать, лишь к попиранию, ограблению и мучительству других людей, к вымоганию у них всего, что они имеют. К числу этих людей надо прежде всего отнести массу лиц, которых обычно называют служителями правосудия, но которые в действительности являются скорее слугами беззакония, как например судебные исполнители, прокуроры, адвокаты, регистраторы, нотариусы, члены суда и т. д. Большинство этих людей в действительности стремятся лишь к тому, чтобы объедать и обирать народные массы под предлогом отправления над ними правосудия. История рассказывает о короле португальском, дон-Педро, получившем прозвание Справедливого, что он изгнал из своего королевства всех прокуроров и адвокатов, потому что они занимались кляузами и затягивали процессы на разорение сторон. Рассказывается также о том, что папа Николай III, человек с большими заслугами, с светлым умом и покровитель ученых, изгнал из Рима нотариусов и кляузников, как пьявок или кровопийц, высасывающих кровь из бедняков, как язву общества. Остается только желать, чтобы эти большие люди имели силу окончательно изгнать их с лица земли. Во-вторую очередь, надо отнести к тому же разряду массу откупщиков податей, контролеров (rats de cave — подвальных крыс), канцелярских чиновников, сборщиков податей и налогов и наконец бесчисленных плутов, негодяев и мошенников по части соляной и табачной монополий, только и знающих, что колесить по стране в розысках добычи. Все эти люди находят удовольствие только в разорении бедного народа, они в восторге, когда им удается поймать кого-нибудь в свои сети и заполучить хорошую добычу. В таком королевстве, как наша Франция, пожалуй, не менее 40 или 50 тысяч человек занимаются таким образом угнетением и обиранием народных масс под предлогом службы королю и собирания для него податей, не считая великого множества насильников-солдат, которые любят лишь грабить и разорять все, что им попадается под руку. Короли и правители, действительно принимающие близко к сердцу благо своих подданных, желающие управлять ими справедливо и мирно, как они обязаны, не станут содержать столько ненужных плутов за счет своих добрых подданных и не допустят притеснения последних этими плутами, не допустят тех грубостей, несправедливостей и вымогательств, которые эти плуты осуществляют на каждом шагу. Добрые правители никогда так не поступали бы, и, стало быть, явное злоупотребление и вопиющая несправедливость, если государство допускает и даже узаконяет существование стольких категорий людей, которые только угнетают, обирают, разоряют и притесняют бедные народные массы.
ХLIХ. ТРЕТЬЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ^
Другое злоупотребление, принятое и узаконенное почти во всем мире, заключается в том, что люди присваивают себе в частную собственность блага и богатства земли, тогда как все должны были бы владеть ими сообща на одинаковом положении и пользоваться ими точно так же на одинаковом положении и сообща. Я разумею всех живущих в одной местности или на одной и той же территории; все мужчины и женщины из одного и того же города или из одного местечка, одной деревни, одного прихода должны составлять одну семью, видеть друг в друге братьев и сестер, детей одних отцов и матерей, они должны любить друг друга, как братья и сестры, и следовательно жить мирно друг с другом и сообща, пользоваться одной и той же или сходной пищей, иметь одинаково хорошую одежду, одинаково хорошие жилища, одинаково хороший ночлег и одинаково хорошую обувь: с другой стороны, должны все одинаково заниматься делом, т. е. трудом или каким-нибудь другим честным и полезным занятием, каждый по своей профессии или сообразно тому, что является более необходимым или желательным, сообразно обстоятельствам или временам года и соответственно потребности в тех или иных предметах. Все это должно происходить не под руководством лиц, желающих властно-тиранически повелевать другими, а исключительно под руководством самых мудрых и благонамеренных лиц, стремящихся к развитию и поддерживанию народного благосостояния. Все города и другие общины, граничащие друг с другом, должны стараться заключить между собой союз и хранить нерушимый мир и единение между собой, дабы помогать друг другу в нужде; ибо без такой взаимности не может быть общественного благосостояния, и большинство людей неизбежно оказываются в несчастном и жалком положении.
В самом деле, 1) посмотрим, что получается от этого распределения благ и богатств земли в частную собственность для использования их порознь отдельно от других, как каждому вздумается? Получается то, что каждый стремится получить их возможно больше всякого рода путями, как хорошими, так и дурными; ибо жадность ненасытна, и, как известно, в ней корень всех зол. Имея полный простор для удовлетворения своих вожделений, она не упускает случая и заставляет людей итти на все, чтобы иметь обилие благ и богатств, как в обеспечении себя от нужды, так и для удовлетворения всевозможных своих прихотей. Оттого и получается, что наиболее сильные, хитрые и ловкие, зачастую они же и самые злые и недостойные, лучше всех других наделены земными угодьями и всякими удобствами жизни.
Оттого получается, что одни имеют больше, другие меньше, а часто одни присваивают себе даже все, а остальные не имеют ничего; одни богаты, а другие бедны; одни хорошо питаются, хорошо одеваются, имеют хорошее помещение, прекрасную обстановку, спокойный ночлег и хорошую обувь, а другие плохо питаются, плохо одеты, живут в плохих помещениях, имеют плохой ночлег и плохо обуты; многие не имеют даже места, где приютиться, и должны изнемогать от голода и зябнуть от пронизывающего холода. Оттого одни опиваются и объедаются, роскошествуют, а другие умирают с голоду. Оттого одни почти всегда веселы и радостны, тогда как другие вечно в трауре и печали. Оттого одни живут в чести и славе, а другие — в грубом невежестве и презрении; богачи всегда пользуются известным почетом и уважением, а к беднякам обычно питают презрение. Оттого одним совершенно нечего делать, дела у них только что отдыхать, играть, гулять, спать, сколько им вздумается, пить да есть всласть и жиреть в приятной, полной неги праздности; между тем как другие истощают себя в работе, не имеют покоя ни днем, ни ночью и обливаются кровавым потом, добывая свой хлеб насущный. Оттого богачи в случае болезни или будучи в нужде встречают всякую помощь и уход, всякие отрады, утешения и целебные средства, какие только доступны человеку, а бедняки в случае болезни или нужды покинуты, заброшены и умирают без лекарств, без помощи и утешения в своем горе. И наконец одни всегда живут в достатке и изобилии, среди удовольствия и веселья, как бы в раю, а остальные, напротив, всегда живут среди тягостей, страданий и бедствий нищеты, как бы в аду; причем замечательно то, что часто лишь самый небольшой промежуток отделяет этот рай от этого ада, ведь часто лишь ширина улицы или толщина внешней или внутренней стены отделяет дома богачей, где царят изобилие всех благ и все радости и услады рая, от домов бедноты, где царят горькая нужда и все муки и бедствия ада. Всего возмутительнее, что очень часто те, кто больше всего заслуживает услад и удовольствий этого рая, терпят муки и казни ада и, напротив, те, кто более всего заслуживал бы терпеть муки и бедствия этого ада, оказываются в числе тех, которые преспокойно наслаждаются усладами и удовольствиями этого рая. Одним словом, честные люди терпят на этом свете мучения, которые должны бы терпеть дурные. А негодяи обычно наслаждаются благами, почестями и усладами, которые должны бы были доставаться лишь хорошим людям. Ибо честь и слава должны принадлежать только хорошим людям, а стыд, срам и презрение должны быть уделом только злых и порочных. Между тем обычно в мире случается наоборот, и это очевидно есть величайшее злоупотребление и вопиющая несправедливость. Это без сомнения дало повод другому автору, которого я уже цитировал, сказать, что все перевернуто вверх дном коварством людей или же бог не есть бог; ибо невероятно, чтобы бог желал терпеть подобные ниспровержения справедливости.
Это еще не все. От злоупотребления, о котором я говорю, а именно от неправильного распределения благ людьми, получается еще другое зло. Если одни имеют все или гораздо больше, чем полагалось бы им по справедливости, а у остальных, напротив, нет ничего или они испытывают недостаток в большинстве вещей, для них необходимых, то в результате возникают чувства ненависти и зависти между людьми. Потом возникают ропот, мятежи, жалобы, смуты и войны, причиняющие бесконечное зло в жизни людей. Из этого источника рождаются также тысячи тысяч неприятных процессов, которые частные лица вынуждены вести между собой, чтобы отстаивать свое достояние и права, на какие они претендуют. Эти тяжбы доставляют им тысячу физических мук и тысячу тысяч душевных тревог и часто приносят полное разорение обеим сторонам. Поэтому те, у кого ничего нет или у кого нет самого необходимого, как бы вынуждены волей-неволей прибегать ко многим неблаговидным средствам для того, чтобы существовать. Отсюда возникают обманы, мошенничества, плутни, несправедливости, хищения, кражи, налеты, убийства, разбои и грабежи, причиняющие великое зло людям.
L. ЧЕТВЕРТОЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ^
К каким результатам ведут неосновательные, возмутительные и оскорбительные различия между семьями, различия, которые люди совершенно напрасно устанавливают между собой, словно они существа различных видов и различной природы, словно одни из них лучшего, более чистого происхождения сравнительно с другими? Что получается от этого? Получается то, что принадлежащие к разным семействам презирают и сторонятся друг друга, считая, что они более высокого и почетного происхождения, чем другие. Отсюда получается, что они презирают и бесчестят друг друга, стараются обесславить друг друга и даже отказываются родниться друг с другом браком на том основании, что род таких-то и таких-то вызывает против себя некоторые возражения; эти возражения обычно основаны лишь на пустых и глупых слухах и на ложных выдумках и мнениях, какие люди вбили себе в голову, будто существуют роды колдунов и ведьм, причем эти фантазии строятся на безделицах, на пустяках, на пересудах невежественных, пристрастных и злонамеренных людей. Если бы слушать все эти наветы, то ни один род, ни одна семья не могли бы быть уверены, что они совершенно чисты от подобных воображаемых пятен: ибо, как можно видеть на каждом шагу, семьи, считающие себя самыми чистыми и больше всего нарекающие на других, сами оказываются жертвой пересудов и толков других. Впрочем в тех или иных фамилиях отдельные лица могут вести себя дурно или совершить дурной поступок; это довольно частое явление, так как нет таких семейств, в которых никто никогда не вел себя дурно. Спрашивается, справедливо ли, чтобы все остальные члены семьи, будучи, быть может, честными людьми, становились из-за этого предметом косых взглядов и презрения? Должны ли честные люди страдать за виновных и наравне с ними? Должны ли честные нести клеймо стыда за пороки и преступность других? Это без сомнения несправедливо, так как каждого надо оценивать по его собственным заслугам, а не по чужим заслугам и недочетам. Что еще получается от этих пустых и возмутительных различий между фамилиями? В результате люди с более высоким положением желают использовать это преимущество и воображают, что имеют гораздо большую цену, чем все прочие. Поэтому они хотят всегда властно и тиранически господствовать над людьми, подчинять их своим законам, словно они только и родились для того, чтобы господствовать и командовать, а все остальные родились для того, чтобы служить им и быть их рабами.
Дети знатных, говорится в «Телемахе», воспитываются и растут в атмосфере такого высокомерия и гордости, что в них стирается все, что могло бы быть в них хорошего. Они смотрят на себя как на существа другой породы, чем остальные люди; все прочие кажутся им посланными на землю богами только для того, чтобы им угождать, служить и предупреждать все их желания и приносить им все как божествам. Счастье служить им, по их мнению, — достаточно высокая награда для тех, кто им служит. Все должно быть для удовлетворения их, малейшее промедление уже раздражает их пылкую и страстную натуру: они неспособны любить ничего на свете кроме самих себя. Они чувствительны только к своей личной славе и к своим удовольствиям; только несчастье в собственной жизни, говорит тот же автор, обычно делает князей и вельмож более сдержанными и чувствительными к несчастью других; пока они не отведали ничего, кроме сладкого яда успеха, они считают себя чуть ли не богами на земле; они хотят, чтобы горы стлались равнинами перед ними для их удовлетворения. Они ни во что не считают людей, хотят играть природой. Когда они слышат разговор о страданиях, они не знают, что это такое; для них это сон; они никогда не видели расстояния, разделяющего добро и зло; только несчастье может привить человечность и превратить их каменное сердце в сердце человеческое; тогда они чувствуют, что они — люди и что надо щадить других людей, им подобных.
Все эти непорядки явно обнаруживают, какое злоупотребление заключается в этих пустых и возмутительных фамильных отличиях, совершенно ни к чему устанавливаемых людьми в своей среде.
(1) Матф., 5 : 28.
(2) Матф., 5 : 39.
(3) Луки, 6 : 32.
(4) Quesnel на св. Иоанна Злат., 16 : 1.
(5) Пропуск в оригинале. – Прим. пер.
(6) Лабрюйер.
(7) В главе «Об обычаях».
(8) De benef., кн. 3 : 28.
(9) Матф., 20 : 25.
(10) Там же, 23 : 8.
(11) Иак., 2 : 1.
(12) Espion (в тексте опечатка: Esprit) Turc. Tit. De Mold. T. 5, lettre 22
(13) Espion Turc.
(14) Espion Turc.
(15) Пс. 72.
(16) В своей книге «К Гермодору».
(17) Деяния, 20 : 35.
(18) Иисус Сирах. 29 : 24. (В оригинале ошибочно дана ссылка на Иис. Сир., 29 : 31 и, кроме того, перепутаны сноски. — Прим. пep.).
(19) Притчи, 30 : 8.
(20) Concil. Later. Cap. Fin. De Relig. Dom. (В оригинале дан также латинский текст. – Прим. пер.).
