LI. ПЯТОЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ^
Посмотрим далее: что получается от другого злоупотребления среди людей, а именно от нерасторжимости браков до смерти одного из супругов? Что из этого получается, спрашиваю я. Получается бесконечное множество неудачных и несчастных браков, плохих и неудачных пар, в которых мужья чувствуют себя несчастными мучениками с дурными женами или же жены чувствуют себя несчастными мученицами с дурными мужьями и часто семейная жизнь приходит от этого в расстройство. В этих плохих браках и семьях мужчина и женщина не любят друг друга и не могут приспособиться к мирной совместной жизни; наоборот, постоянно питают ненависть друг к другу, ссорятся и спорят между собой; пока существуют такие браки, не переведутся несчастливцы и несчастливицы, которые ненавидят и каждодневно проклинают свой брачный союз. Еще более усиливает их неудовольствие то обстоятельство, что они не могут никак освободиться от столь неудачной сделки и законным образом порвать узы и обязательства, которые им так неприятны, невыгодны, а иногда даже пагубны. Это положение в конце-концов не раз заставляет их прибегать к скандалу раздельного жительства и дележа имущества, а иногда даже покушаться на жизнь другого, чтобы окончательно избавиться таким способом от уз и от ига, столь для них ненавистных и невыносимых.
Что еще получается от этих плохих браков? Часто дети, рождающиеся от такого брака, оказываются жалкими и несчастными по вине своих отцов и матерей, под влиянием дурного поведения родителей, подающих им изо дня в день дурной пример и не дающих им ни надлежащего образования в науках и искусствах, ни воспитания в правилах нравственности. Далее, в большинстве случаев связаны таким браком люди бедные, которые сами были дурно воспитаны, необразованы, плохо питались и жили в бедности; у них нет ни средств, ни умения давать своим детям лучшее образование, воспитание, питание, чем они получили сами. В результате дети навсегда остаются в невежестве, в приниженности, в грязи, в засасывающей их тине, в бедности и жалком состоянии; многие умирают от голода и страданий, не имея возможности поправиться за отсутствием достаточных средств к жизни. Большинство людей из народа плохо питались, воспитаны в невежестве, в унижении, в бедности и невзгодах, приучены смолоду к грубой и тяжелой работе, находились вечно в зависимости и под властью богатых и сильных мира; поэтому им почти совсем незнакомы естественные права их человеческого состояния, они не сознают всей несправедливости и неправды, которые им причиняют, делая их жалкими и несчастными рабами. Поэтому они почти и не думают о выходе из своего бедственного положения, о том, чтобы стряхнуть с себя иго, которое делает их столь несчастными; думают только о том. чтобы прожить свою жизнь с грехом пополам среди привычных тягот и бедствий, словно они в самом деле родились только для того, чтобы служить другим и жить и умереть в бедности и нищете.
Что получается еще от этих нерасторжимых браков? Если отцы и матери умирают, оставив малых детей, то в случае бедности родителей дети оказываются несчастными вдвойне. Оставшись сиротами, без поддержки и защиты, они зачастую не знают, где им приютиться и укрыться, и вынуждены, как только научатся ходить, жалким образом выклянчивать себе на хлеб, идя от двери к двери. Вдобавок они встречают очень часто дурное обращение со стороны вотчимов и мачех, которые обращаются с ними сурово и грубо; и если на их долю остались некоторые средства, то с их достоянием часто так небрежно обращаются, что по достижении совершеннолетия им почти ничего не остается; в результате большой ущерб для них. Все эти непорядки и беды обычны и как бы неизбежный результат тех злоупотреблений, о которых я только-что говорил.
LII^
Если бы, как сказано выше, люди сообща и на равных основаниях владели и пользовались богатствами, благами и удобствами жизни; если бы они все дружно занимались каким-нибудь честным и полезным трудом или по крайней мере каким-нибудь честным и полезным делом; если бы они мудро распределяли между собой продукты земли и плоды своих трудов и своего производства, все они могли бы жить вполне счастливо и в довольстве; ибо земля производит почти всегда достаточное количество продуктов, производит их даже в изобилии для потребностей, если бы люди всегда делали благое употребление из этих продуктов; очень редко земля не производит необходимого для жизни. Таким образом каждый имел бы в достаточной мере все необходимое для мирного существования; никто не ощущал бы недостатка в том, что ему необходимо; никому не приходилось бы беспокоиться о том, чем ему с детьми кормиться и во что одеваться; никто не тревожился бы за себя и за своих детей, не боялся бы остаться без крова и ночлега, ибо в благоустроенной общине каждый имел бы все это наверняка, с избытком, легко и удобно. А поэтому не для чего было бы прибегать к обману, хитростям и плутовству с целью обойти своего ближнего; не нужны были бы судебные процессы для защиты своего достояния: незачем было бы завидовать своему ближнему и зариться на других, потому что все жили бы почти среди полного равенства. Никто не помышлял бы о воровстве, об убийстве для завладения мошной и состоянием своего ближнего, потому что это не дало бы ему никакой выгоды. Никому не нужно было бы, так сказать, убивать себя чрезмерной, утомительной работой, как это делает теперь множество бедняков, вынужденных трудиться до упада, чтобы уплатить то, чего от них безжалостно требуют. Никто, говорю я, не должен был бы убивать себя переутомлением, потому что каждый помогал бы нести тяжесть труда и никто не оставался бы в праздности.
Вы удивляетесь, бедняки, что в вашей жизни так много зла и тягот? Это оттого, что вы одни несете всю тягость полуденного зноя, как виноградари в евангельской притче; это происходит оттого, что вы и вам подобные несете на своих плечах все бремя государства. Вы обременены не только всем бременем, возлагаемым на вас вашими королями, государями, которые являются вашими главными тиранами; вы несете еще вдобавок бремя всей знати, всего духовенства, всего монашества, всего судейского сословия, всех военных, всех откупщиков, всех чиновников соляной и табачной монополии; одним словом, всех трутней и бездельников на свете. Ибо только плодами ваших тяжелых трудов живут все эти люди со своими слугами. Вы своим трудом доставляете все необходимое для их существования и сверх того все, что может служить к их развлечению и удовольствию. Что сталось бы например с самыми великими государями и с самыми великими властителями земли, если бы народ не содержал их? Ведь только от народа, с которым они однако так плохо обращаются, только от народа, повторяю, они имеют все свое величие, все богатство и могущество. Одним словом, они были бы такими же слабыми и малыми людьми, как и вы, если бы вы не поддерживали их величия; у них не было бы больше богатств, чем у вас, если бы вы не отдавали им своих богатств; наконец они не имели бы больше могущества и власти, чем вы, если бы вы не покорялись их законам. Если бы все эти люди, о которых я только-что говорил, разделяли с вами тягость вашего труда, если бы они оставляли вам, как и себе, надлежащую долю тех благ, которые вы зарабатываете и производите в таком изобилии в поте лица своего, то вы были бы гораздо менее обременены и утомлены и имели бы гораздо больше покоя и услад в жизни, чем имеете теперь. Но нет, все тяготы предназначаются для вас и вам подобных, а все приятное — для других, наименее того заслуживающих. Вот почему бедный народ имеет в жизни столько горя и тягот. Вы видите, — говорит де-Лабрюйер в своих «Характерах»(1), — каких-то диких животных мужского и женского пола, рассыпавшихся по полям, почернелых, посинелых и опаленных солнцем, прикованных к земле, которую они взрывают и вскапывают с непоколебимым упорством. У них как-будто членораздельная речь, и, когда они поднимаются, у них видно человеческое лицо, и в самом деле это люди; они на ночь укрываются в берлогах, где питаются черным хлебом, водой и кореньями. Эти люди избавляют прочих людей от труда сеять, возделывать землю и собирать плоды для поддержания своего существования; они заслужили этим, — говорит автор, — чтобы не оставаться без этого хлеба, который они посеяли и вырастили с таким трудом. Да, конечно они заслуживали бы иметь его вдоволь и даже первыми есть его и получать лучшую долю его, как и лучшую долю от того доброго вина, которое они тоже выращивают с громадной затратой сил. Но человек жесток. Богачи и сильные мира похищают у них лучшую долю плодов их труда и оставляют им, можно сказать, лишь мякину от того доброго зерна или подонки от того доброго вина, которые они производят с затратой стольких усилий и труда. Автор, которого я цитировал, не говорит это прямо, но в достаточной мере дает понять это.
Наконец если, как я уже говорил, мудро распоряжаться всеми благами, то никому не пришлось бы опасаться голода или нищеты ни для себя, ни для своих, потому что все блага и богатства были бы в равной мере достоянием всех. Это было бы без сомнения самым великим благом и счастьем для человечества.
Равным образом, если бы люди не считались, как это они делают теперь, с тщеславными оскорбительными различиями одних семейств от других, если бы они смотрели друг на друга действительно как на братьев и сестер, как этому учат даже правила суеверных религий, то никто среди них не мог бы выделять себя и хвастать, что он — лучшей крови, более благородного происхождения, чем его товарищи; стало быть, не имело бы места презрительное отношение одних к другим или оскорбительные попреки одних другими по поводу их происхождения или их семьи; каждый ценился бы по своим личным заслугам, а не по воображаемой заслуге лучшего или более благородного происхождения; это тоже оказало бы весьма благотворное влияние на отношения между людьми.
Равным образом, если бы люди, и в частности наши христопоклонники, не сделали брак нерасторжимым; если бы, напротив, всегда предоставляли одинаковую свободу мужчинам и женщинам беспрепятственно сходиться, следуя своему влечению, равно как свободу расходиться и расставаться друг с другом, когда им станет в тягость совместная жизнь или когда новое влечение побудит их к заключению другого союза, тогда без сомнения не было бы столько неудачных браков, столько случаев несчастной семейной жизни, как это наблюдается теперь; не было бы столько раздоров и несогласий, как наблюдается теперь между мужьями и женами. Им не надо было бы ссориться, оскорблять и нападать друг на друга, грубо обращаться друг с другом, как это столь часто бывает; они могли бы свободно расстаться с того момента, как перестанут любить друг друга и нравиться друг другу, могли бы каждый свободно искать своего счастья. Одним словом, не существовало бы несчастных мужей и несчастных жен, как теперь, когда столько их всю свою жизнь бедствует под роковым игом нерасторжимого брака; напротив, они всегда жили бы в приятных и мирных взаимоотношениях и получали бы только удовлетворение и удовольствие, потому что основой и главным побуждением их брачного союза было бы чувство непринужденной дружбы; это было бы великим благом для них, равно как и для их детей, их детям не пришлось бы разделять участь столь многих бедных детей, оставшихся сиротами по смерти отца или матери, а часто и обоих: такие дети как бы покинуты всеми или терпят от грубых вотчимов и злых мачех, заставляющих их голодать и подвергающих их побоям, или же дети оказываются под опекой опекунов, не радеющих о них и поедающих или расточающих их отцовское достояние. Не было бы и тех многочисленных случаев, когда дети под руководством отца и матери несчастны и терпят с самого раннего возраста все бедствия нищеты, зимний холод и летний зной, голод, жажду и наготу, постоянно в грязи, без воспитания и образования, не могут даже окрепнуть, как я уже сказал, за недостатком средств, необходимых для жизни. Все дети были бы одинаково хорошо воспитаны, одинаково хорошо питались бы и были бы снабжены всем необходимым, потому что все они воспитывались бы, содержались бы сообща, на общественный счет.
Они все одинаково получали бы также наставление в добрых нравах и в правилах честной жизни, в науках и искусствах, насколько это необходимо и целесообразно для каждого из них, т. е. поскольку знание этих наук полезно и необходимо. Все дети получали бы одинаковое воспитание в правилах морали, добропорядочности и честности. Поэтому легко было бы сделать их всех мудрыми и честными, заставить их стремиться к одному и тому же благу, сделать их всех способными служить с пользой своему отечеству; это тоже без сомнения было бы очень благотворно для общества.
Дело обстоит совсем иначе, когда люди воспитаны в различных принципах морали, ибо разнородное воспитание, образование и образ жизни вызывают в людях чувство отчуждения и создают различия в темпераменте, мнениях, чувствах; поэтому люди не могут мирно ужиться и следовательно не могут единодушно стремиться к общему благу; это создает и смуты и постоянные раздоры между ними. Но если все воспитаны и наставлены с юности в одних и тех же принципах морали и усвоили себе к руководству одни и те же правила жизни, тогда они все беззаветнее стремятся к благу, все единодушно и мирно стремятся к общему благу.
Итак гораздо лучше предоставить людям свободу в заключении браков; гораздо лучше для них, если детям дается одинаковое хорошее воспитание, одинаковое хорошее питание, содержание и наставление в добрых нравах, науках и искусствах. Гораздо лучше будет людям, если они будут смотреть друг на друга как на братьев и сестер и любить друг друга. Гораздо лучше для них не делать никаких различий между одними семьями и другими и не считать себя более знатного и благородного происхождения, чем другие. Гораздо лучше, если бы все занимались какой-нибудь дельной работой или честным и полезным делом, причем каждый нес бы свою долю в тягостях труда и жизненных неудобствах и не допускалось бы несправедливое возложение на одних всех тягот и предоставление другим лишь одних удовольствий. Наконец было бы гораздо лучше, если бы люди владели всем сообща и мирно наслаждались сообща благами и удобствами жизни под руководством и управлением наиболее мудрых лиц. Все люди без сомнения были бы тогда несравненно более счастливы и довольны, нежели сейчас, не видно было бы на земле несчастных людей, тогда как теперь мы их видим на каждом шагу. Вот что говорит по этому поводу один древний философ у Сенеки, основывающегося на данных Посидония, другого, более древнего философа; вот что он говорит в своем послании 90-м:
В те счастливые века, — говорит он, — которые зовутся золотым веком, все блага земли находились в общем владении и в безраздельном пользовании у всех; впоследствии жадность и безумная расточительность разрушили эту общность между смертными, и от общего пользования они перешли к хищничеству. Никто в мире, — говорит этот автор, — не может превозносить другой образ жизни людей или показать народам нравы и обычаи, более похвальные, чем те, которые, по рассказам, когда-то существовали у людей. Тогда у них не было пограничных столбов и межевых знаков, все жили одной семьей, даже земля, не выжидая посева, приносила все плоды в изобилии. Возможны ли более счастливые люди? Природой и всеми вещами пользовались сообща; она одна, как мать, держала всех под своей опекой. Общественные богатства находились во вполне надежном владении. Можно сказать с полным правом, что люди были тогда бесконечно богаты, между ними нельзя было найти ни одного бедняка. Жадность, — говорит автор, — первая посягнула на свято установленный порядок вещей; она пожелала выделить себе часть благ, обратить ее в свою личную пользу, этим самым она все отдала в распоряжение другого и вместо неограниченного обладания ограничила себя маленьким уголком; таким образом она привела к бедности и, возжелав многого, лишилась всего. Но, сколько бы она ни хлопотала, чтобы завоевать то, что потеряла, сколько бы она ни старалась присоединять один участок к другому и сгонять соседа с его участка за деньги или путем насилия, сколько бы ни простирала свои владения на целые провинции и ни занималась постоянно объездом своих земель, все же как бы велико ни было поле, оно не может привести нас опять к тому месту, от которого мы отправились. Приложив все усилия, мы будем иметь, если хотите, много, но ведь раньше мы имели все. Земля была более плодотворной, когда ее еще не возделывали; она была более щедрой в пользу народа, когда он с ней не обращался хищнически; люди, — говорит наш автор, — любили показывать другим свою находку, радовались этому так же, как и самой находке; никто не мог иметь ни слишком большой, ни слишком малой доли, все делилось между людьми в полном единодушии; сильнейший еще не налагал руки на слабейшего; скупец еще не прятал свои бесполезные сбережения(2), лишая другого того, что для него необходимо. О чужом заботились столько же, сколько о своем. Дремучий лес защищал от палящих лучей солнца, люди жили там в полной безопасности в шалаше, крытом листьями и хворостом в предохранение от суровой зимы и от дождей; в приятном покое люди проводили здесь ночь без единого тревожного вздоха; наоборот, — говорит наш автор, — теперь заботы и тревоги томят нас среди пурпура и жестоко уязвляют нас, тогда как те спали сладким сном на голой земле.
Автор «Исторического журнала»(3) передает почти то же самое о людях тех первых времен. Счастливы, — говорит он, — были народы, которые жили в золотом веке, в том невинном состоянии, о котором поэт говорит:
Век золотой был насажден сперва: без карающей власти
И без закона, по воле своей, блюл он веру и правду;
Не было кары и страха, на медной доске пригвожденной
Грозных не значилось слов, пред судьи лицом подобострастной
Не было в страхе толпы: без судьи были все безопасны(4).
Паскаль в своих «Мыслях»(5) ясно придерживается того же мнения; он отмечает, что захват всей земли и все бедствия, которые от этого последовали, произошли исключительно от того, что каждое частное лицо присваивало себе то, что ему надлежало оставить в общем пользовании. Эта собака — моя, говорили эти бедные дети земли; это — мое место под солнцем. Вот, — говорит этот автор, — как начался захват всей земли. Платон, божественный Платон, желая создать республику, в которой сограждане могли бы жить в полном согласии, с полным основанием изгоняет в ней слова «мое» и «твое», совершенно разумно полагая, что, пока есть, что делить, всегда найдутся недовольные, отчего происходят смуты, расколы и тяжбы.
LIII^
К этой жизни сообща, как лучшей и наиболее подходящей для людей, христианская религия вначале хотела по всей видимости привести своих последователей. Это явствует не только из того, что она внушала им смотреть друг на друга как на братьев и как на равных, но также и из практики первых христиан. Ибо в их книгах говорится, что они все отдавали тогда в общую казну и что между ними не было ни одного бедняка. Вся масса верующих, говорит их история(6), имела одно сердце и одну душу, никто не смотрел на имущество, которым обладал, как на принадлежащее ему лично, они все отдавали в общую казну, и не было между ними бедных, потому что все, кто имел землю, наследство или дома, продавали их и выручку приносили апостолам, которые распределяли эти суммы между всеми по нуждам каждого. Оттого-то они сделали одним из главных пунктов символа своей веры и своей религии «общину святых», т. е. общество благ, находившихся в распоряжении святых, желая этим сказать и подразумевая под этим, что они все были святые и что все блага были у них общим достоянием. Но эта якобы святая община, или общность имуществ, не долго продержалась у них; ибо жадность, прокравшись в их сердце, скоро разрушила эту общность имуществ и внесла между людьми ту же рознь, какая существовала у них прежде. Тем не менее они не желали, чтобы казалось, что они совсем уничтожили этот пункт своего символа веры и своей религии, самый главный и единственный, который они должны были хранить в самой строгой нерушимости. И что же они сделали? Они, а именно первые и главные среди них, заполучив себе львиную долю, решили сохранить навсегда в силе самый пункт их символа веры, но связать слово общность (соmmunion) с воображаемым причащением (соmmunion) благ духовных, на самом деле существующих лишь в фантазии; в особенности это причащение заключается в благоговейном жевании фигурок из теста, испеченных между двух железных листов и якобы освящаемых священником во время обедни. В первую очередь их съедают сами эти священники, затем эти фигурки дают съедать без различия всем мужчинам и женщинам, у которых является благочестивое побуждение предстать перед трапезой господней и получить свою долю. Вот к какому смешному извращению они свели этот пункт своего символа веры, касающийся общего участия в благах, пункт, который они должны были навеки сохранить нерушимым, как хотели сначала.
Таким образом, люди уже почти ничем не владеют сообща, за исключением разве тех, кого называют монахами; что касается прихожан или общин мирян, то если у них и есть некоторое количество благ в общем владении, это составляет такую малость, что не стоит и говорить об этом, потому что это почти ничего не дает каждому в отдельности.
Но монахи, как народ более разумный и предусмотрительный в этом отношении, чем прочие, всегда старались сохранить все свои блага в общем владении и пользоваться ими сообща. Оттого-то они все пребывают еще в цветущем состоянии, не имеют недостатка ни в чем и никогда не испытывают невзгод и неудобств, сопряженных с бедностью и делающих большинство других людей такими несчастными в жизни. Их монастыри отличаются такою же величавой архитектурой и таким же великолепным убранством и меблировкой, как дома господ и дворцы королей; их сады и цветники являются подобиями земного рая и садов наслаждений; их житницы, равно как и их птичьи дворы, всегда в изобилии преисполнены всего, что ни есть самого лучшего, т. е. лучших вин, лучших сортов хлеба и лучшей птичьей живности. Одним словом, их дома являются как бы хранилищами всех благ и удобств, которыми все отдельные монахи имеют счастье наслаждаться сообща. И можно сказать, что они были бы самыми счастливыми из смертных, если бы при всех благах, при всех удобствах, которыми они пользуются, они имели еще свободу следовать своим влечениям и желаниям и наслаждаться радостями брака и если бы они не оставались рабами самых глупых и смешных суеверий своей религии. Несомненно, что если бы они перестали владеть своим достоянием сообща и вздумали поделить все между собой и пользоваться каждый в отдельности своей частью и долей, как кому захочется, то они вскоре стали бы такими же, как прочие, и были бы подвержены всем бедствиям и всем трудностям жизни. Отсюда ясно, что лишь благодаря их хорошему правилу совместной жизни и общности благ, находящихся в их распоряжении, им удается так прочно поддерживать то цветущее состояние, в котором они находятся. Именно благодаря этому своему образу жизни они доставляют себе к своему удовольствию и выгоде все удобства жизни, и таким путем они к счастью для себя предохраняются от всяких тягостей и от всех невзгод материальной нужды.
Несомненно то же самое имело бы место и во всех приходах, если бы население их согласилось жить сообща, мирно и дружно работать на пользу общую, пользоваться сообща плодами своих трудов и благами, какие имеются в их владении, у каждого на его участке. Они могли бы в таком случае, если бы хотели, и даже гораздо легче, чем монахи, построить себе повсюду дворцы, удобные, уютные и прочные дома для себя и всех своих стад. Они могли бы, если бы хотели, повсюду устроить приятные и полезные сады, где у них были бы в изобилии всякого рода прекрасные и вкусные плоды; они могли бы повсюду заботливо возделывать и засеивать землю, чтобы потом снимать с нее обильную жатву всякого рода хлебов; наконец они могли бы, если бы хотели, благодаря этой жизни сообща создать себе всюду изобилие всех благ и таким образом обеспечить себя от всех бедствий и неудобств нужды; это дало бы всем им возможность жить счастливо и в полном удовлетворении. Теперь же, напротив, пользуясь благами и удобствами жизни все врозь друг от друга, как они это делают, они обрекают себя и вовлекают себя — во всяком случае большинство их — во всякого рода бедствия и злополучия, так как невозможно не быть множеству людей несчастными, пока блага земли так плохо распределены между людьми и так плохо управляются. Очевидно, стало быть, злоупотребление и даже величайшее злоупотребление, допускаемое людьми, — это владеть благами и удобствами жизни отдельно, порознь от других, как это у них обычно делается; ибо таким путем люди лишают себя великих благ и подвергают себя множеству великих зол и бедствий.
LIV. ШЕСТОЕ ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИЕ^
Наконец вот еще одно злоупотребление, которое делает большинство людей окончательно несчастными на всю жизнь. Это почти повсеместная тирания великих мира сего; тирания королей и князей, которые господствуют почти на всей земле и имеют неограниченную власть над всеми прочими людьми. Ибо все эти короли и князья в настоящее время — настоящие тираны, они тиранят и не перестают тиранить самым жалким образом бедные народы, которые им подчинены в силу множества обременительных законов и обязанностей, повседневно их гнетущих. Платон, — говорит Монтэнь(7), — в своем «Горгии» определяет тирана как того, кто имеет возможность своевластно делать в общине все, что ему вздумается. Следуя этому определению, можно совершенно определенно сказать, что все государи в настоящее время представляют собой тиранов, потому что они позволяют себе все, что им угодно, и не только в нескольких городах или общинах, как говорит Платон, но в целых провинциях и в целых королевствах, причем они дерзают даже в своем своевластии доходить до такой великой гордыни и такого высокомерия, что свое поведение и издаваемые ими законы и повеления они мотивируют не чем другим, как только своей волей и своим благоусмотрением; они именно так открыто говорят: таково наше благоусмотрение, подобно тому, кто сказал: Sic volo, sic jubeo, stat pro ratione voluntas (так я хочу, и так я приказываю; пусть воля заменяет собою основание).
Пророк Самуил имел полное основание упрекать народ Израиля, т. е. народ еврейский, за его ослепление и безумие, когда евреи просили его, чтобы он дал им царя для управления ими по примеру прочих народов. Пророк Самуил восстал против этого объявленного ему требования, и, чтобы отвлечь их от этой безумной мысли и от этого дурного намерения, он весьма серьезно предупредил о невыносимой тягости того ига, которое наложит на них этот царь. Знайте, — говорил он им(8), — что ваши цари возьмут ваших сыновей и ваших дочерей для всевозможных работ и надобностей, одних заставят править их колесницами, других пошлют на войну, где они ежедневно будут подвергаться опасности смерти, третьих оставят при своих особах для постоянного обслуживания всякого рода надобностей, четвертых заставят заниматься различными искусствами и ремеслами и наконец пятых заставят обрабатывать их земли, распоряжаясь ими, как рабами, купленными за деньги. Они возьмут ваших дочерей для того, чтобы употребить их на различные работы, и поставят их в положение служанок, которых заставляет работать страх наказания. Они возьмут ваше достояние и ваши стада, чтобы отдать их своим любимцам, своим евнухам и другим домочадцам; возьмут наконец всех ваших детей, и вы будете все подчинены не только царю, но и его слугам. Тогда, — сказал он им, — вы вспомните о том предсказании, которое я вам сегодня делаю, и, сожалея о своей ошибке, восстонете и в горечи сердца взмолитесь к богу о помощи, чтобы он избавил вас от тяжелого подчинения, но он не услышит вас и заставит вас терпеть наказания, которые вы заслужили своим неразумием и своей неблагодарностью.
Народ однако оказался глух и не слушал этих спасительных предостережений пророка; напротив, он стал еще более прежнего настаивать на своем требовании; это заставило Самуила в конце-концов дать им действительно царя; но это совершенно противоречило его желанию. Ибо этот пророк, который повидимому любил справедливость, не любил царской власти, потому что он был убежден(9), что аристократический образ правления самый счастливый из всех образов правления, как говорит тот же Иосиф.
Никогда еще пророчество, если только существуют вообще пророчества, не исполнялось с такою точностью, как данное тогда вышеупомянутым пророком. Ибо к несчастью для бедняков оно воочию исполнилось во всех царствах и во все века, которые прошли с того времени. И теперь еще народы к немалому своему несчастью видят исполнение его и в частности в нашей Франции и в том веке, в котором мы живем; короли и даже королевы теперь становятся неограниченными владыками надо всем, словно некие боги; льстецы внушают им, что они являются неограниченными владыками над жизнью и имуществом подданных. Поэтому они нисколько не щадят ни жизни, ни имущества их, всех приносят в жертву своей славе, своему честолюбию, жадности и мстительности, смотря по тому, какая страсть их вдохновляет и увлекает.
Чего они только не делают, чтобы обладать всем золотом и серебром своих подданных! С одной стороны они налагают, под различными ложными и пустыми ссылками на мнимую необходимость, огромные налоги, субсидии и тому подобные поборы во всех подвластных им приходах. Они увеличивают эти налоги, удваивают, утраивают их, как им вздумается, под различными другими пустыми и ложными предлогами мнимой необходимости. Почти повседневно вводятся новые поборы, издаются новые указы и распоряжения короля и его первых чиновников, чтобы заставить народ доставлять им все, чего они требуют, и удовлетворить все их притязания, и, если не повинуются немедленно, за невозможностью удовлетворить все предъявляемые требования и доставить в кратчайший срок чрезмерные суммы, которыми облагают народ, тотчас отправляют в деревни солдат для насильственного принуждения народа к уплате и исполнению приказов. К ним отправляют солдатские гарнизоны или другую подобную сволочь, которую они обязаны кормить и содержать изо дня в день на свои средства, пока полностью не исполнят то, что от них требуется. Часто даже из опасения не получить платежа к ним посылают солдат заранее, еще до наступлении срока, так что на бедное население обрушиваются постой за постоем, взыскания за взысканием; его преследуют, притесняют, попирают, обирают на все лады. Напрасно жители жалуются и делают представления о своей бедности и о своем несчастном положении; на это не обращают внимания, их даже не слушают, а если бы их и слушали, то скорее на манер царя Ровоама, т. е. для того, чтобы еще более обременить их, а не облегчить. Как известно, этот царь на жалобы подданных относительно податей и налогов, которыми их обременил его отец царь Соломон, и на просьбу об уменьшении их дал следующий гордый и высокомерный ответ: Мой мизинец, — сказал он им, — толще чресл моего отца; если мой отец вас обременял налогами и податями, то я вас обложу еще больше; мой отец бичевал вас розгами, а я, — сказал он им, — буду бичевать скорпионами(10). Вот какой ответ он им дал.
Жалобы бедного народа и теперь не встречают более благосклонный прием, чем в то время; ибо государи и их первые министры поставили себе главным правилом доводить народы до истощения, делать их нищими и жалкими(11) для того, чтобы сделать их более покорными и отнять у них всякую возможность предпринимать что-либо против власти. У властей теперь установленное правило — допускать откупщиков и сборщиков податей обогащаться за счет населения, с тем чтобы потом, впоследствии обобрать и их и пользоваться ими, как губкой, которую выжимают, дав ей предварительно набухнуть. У власти теперь правило — принижать вельмож своего королевства и ставить их в такое положение, чтобы они не могли ей вредить; точно так же правило верховной власти — сеять ссоры и раздоры среди своих главных сановников и даже среди своих подданных, чтобы они не помышляли о заговоре против власти. В этом короли достигают своей цели, обременяя народ огромными поборами; ибо таким способом они обогащают себя, как хотят, и в то же время доводят своих подданных до истощения. Они таким образом вносят смуты и рознь в среду народа; ибо отдельные лица в каждом приходе ссорятся друг с другом, ожесточенно враждуют и спорят по поводу подушного распределения этих налогов между собою; каждый из них жалуется, что чрезмерно обложен сравнительно с соседом, который, мол, богаче его, а платить будет, пожалуй, меньше его. И вот, говорю я, пока они между собою ссорятся и спорят по этому поводу, осыпая друг друга тысячью упреков и проклятий, им не приходит в голову обратиться против своего короля и его министров, которые однако являются единственными и настоящими виновниками их смут и взаимной вражды; они не смеют открыто роптать против своего короля или его министров, они не решились бы пойти против них, у них нет даже мужества объединиться и стряхнуть с себя общими усилиями тираническое иго одного человека, который повелевает ими так жестоко и заставляет их терпеть столько зла. Они скорее готовы передушить друг друга, чтобы утолить свою личную ненависть и вражду.
Итак раз короли желают без конца обогащаться и стать неограниченными владыками всего, то бедным народным массам приходится исполнять все, что те требуют от них, приходится отдавать им все, что у них спросят; и все это под страхом разных принудительных мер: наложения секвестра и продажи за долги их имущества, заключения в тюрьму и других насильственных мер, заставляющих стенать население под игом жестокого рабства.
Гнет этого ненавистного и возмутительного правления усиливается еще на каждом шагу жестокостью множества сборщиков податей. Это обыкновенно люди гордые и заносчивые, от которых бедному населению приходится терпеть всевозможные грубости, хищничества, плутни, лихоимства и другие несправедливости и кривду. Нет такого мелкого чиновника, сборщика, канцеляриста, стражника, чиновника соляной и табачной монополий, который под предлогом королевской службы или сбора податей не считал бы нужным разыгрывать из себя важного господина, не считал бы себя вправе притеснять, угнетать, тиранить бедное население и издеваться над ним. С другой стороны, короли налагают большие налоги на всякие товары для того, чтобы получать пользу от всего, что продается и покупается: они облагают налогом вино и мясо, водку и пиво и масло; они облагают ими шерсть, полотно и кружева, перец и соль, бумагу и табак и всякого рода съестные припасы; они взимают пошлины за право въезда и выезда, за контроль и запись, заставляют платить себе за бракосочетания, крестины, погребения; они заставляют платить себе за резьбу на домах, за отхожие места, за дрова и лес, за воды, и недостает только, чтобы они заставляли платить себе за ветер и облака. Представьте простор Эргасту, — остроумно говорит де-Лабрюйер в своих «Характерах», — и он(12) потребует особой платы от всех тех, кто пьет воду из реки или кто ходит по земле; он умеет превращать в золото все вплоть до тростника, камышей и т. п. Кто хочет торговать на подвластных им землях и свободно передвигаться для купли и продажи или для перевозки товаров, тому нужно получить, как сказано в Апокалипсисе, печать зверя, т. е. пометку откупщиков и пометку о королевском разрешении; нужно иметь удостоверение от этих людей, квитанции, проходные свидетельства, охранные грамоты, пропуски, паспорты и другие тому подобные документы, действительно представляющие собой, так сказать, знак зверя, т. е. знак разрешения тирана; кто, не имея такой пометки, имеет несчастье попасться стражам или чиновникам этого королевского зверя, тому грозит разорение и гибель; его тотчас же арестуют, на его товары налагают запрещение или конфискуют их, уводят его лошадей, повозки; и сверх того купцов и возчиков упомянутых товаров присуждают еще к крупным штрафам, тюремному заключению, каторге, иногда даже к позорной смерти. Так строго запрещено торговать и переходить с товарами с места на место, не имея, как сказано выше, клейма или знака апокалиптического зверя. И положено будет (начертание)… чтобы никто не мог ни покупать, ни продавать кроме того, кто имеет это начертание или имя зверя, или число имени его(13).
LV^
Когда эти короли вздумают расширить границы своих королевств или своей империи и воевать со своими соседями, чтобы захватить их государства или их провинции под пустыми предлогами, которые взбредут им в голову, это делается каждый раз за счет жизни и достояния бедных народных масс. Короли заставляют давать себе столько людей, сколько им угодно, для своих армий, велят забирать их добром или силой, где только чиновники могут их поймать; они делают запасы денег и продовольствия для того, чтобы кормить и содержать свои войска, что однако нисколько не предохраняет сельское население от постоянных оскорблений, обид и насилий со стороны грубых солдат; последние забирают все, что встречают на своем пути; когда их армиям удается проникнуть во вражескую страну, они дотла разоряют и опустошают все провинции, предают все огню и мечу. Это обычные результаты жестокости всех государей и королей, и в особенности последних королей Франции, ибо никто не зашел так далеко в утверждении своей абсолютной власти и не сделал подвластное население таким бедным, рабским, жалким, как эти короли. Никто не пролил столько крови, не был виновником убийства стольких людей, не заставлял вдов и сирот пролить столько слез, не разорил и не опустошил столько городов и провинций, как последний король Людовик XIV, прозванный Великим (конечно не за какие-нибудь великие и похвальные деяния, он вовсе не совершил ничего достойного этого имени, а за великие несправедливости, великие хищения, великие захваты, великие опустошения, великое разорение и избиение людей, которые по его вине происходили повсюду — как на море, так и на суше).
Вот что говорит об этом автор одной книги «Дух Мазарини». Я, — говорит он, — нахожусь в таком состоянии, что мне нет больше нужды скрытничать; я говорю правду, потому что не боюсь никого. Если король Людовик XIV получил прозвание Великого, то весь мир согласится, что той степени величия, на которую он возведен в настоящее время, способствовали: отмена эдиктов, измена своему слову, нарушение клятв, которые он принес над евангелием, чтобы легче обмануть тех, кто вступал с ним в договор; он никогда не был щепетильным исполнителем своего честного и королевского слова, за исключением тех случаев, когда этого требовал его личный интерес. Действительно, — продолжает автор(14), — если этот государь носит название Великого, то потому, что он ослабил империю(15) и Испанию, а это произошло благодаря тому, что он нарушил договоры, которые сам заключил. Если этот государь велик тем, что искоренил гугенотов в своем королевстве, то это произошло благодаря отмене эдиктов, которые он сам же в день своего коронования клялся соблюдать; он нарушил клятву и привилегии, данные им его предшественниками в столь многих и торжественных королевских декларациях и доверяясь которым гугеноты мирно прожили более полутора веков. И наконец, — говорит этот автор, — если король велик в своем королевстве своим остроумием и своими любовными интригами, то благодаря нарушению им супружеской верности. Мадам де-Ментенон, наложницу этого государя, сравнивали(16) с богиней Юноной, один автор назвал ее любовницей Юпитера Бурбонского. По всем провинциям Франции, — говорит тот же автор, — только и слышны, что вопли да жалобы на тиранию и злоупотребления, на грабительства и хищения, которые практикуются во Франции и довели всех ее жителей до сумы, принудили их продать свои одежды, снять с себя все, чтобы едва сберечь себе хоть рубашку; все бегут, знать покидает свои земли, крестьяне свои пашни, горожане свои ремесла.
Франция, — говорит тот же автор, — в настоящий момент наводнена великим множеством сборщиков податей и откупщиков, которые обгладывают народ дочиста, так что я боюсь, как бы король не лишился своих доходов. Следовало бы, — говорит он, — посоветовать ему не объявлять впредь войны соседям без справедливого основания и не нарушать более мира без справедливого основания, не нарушать перемирия до истечения срока; таким путем он избежит того трудного положения, в котором находится он в настоящее время, будучи вынужден искать мира. Пусть он не тиранит более свой бедный народ, как он это делал, пусть не прибегает к постоянным насилиям, чтобы заставить народ дать ему то, чего у него нет; напротив, пусть будет отцом, вместо того чтобы обременять народ новыми налогами и поборами(17). Пусть предоставит всем почетную свободу. Иначе, — говорит этот автор, — приходится ожидать великих революций в его королевстве.
Короли, как и народы, — говорит тот же автор, — одинаково подчинены законам, и совершенно неправильно короли Франции считают себя выше законов божеских и человеческих. Король Людовик XIV(18), видя, что счастье ему благоприятствует, охотно поверил, что он послан небом для того, чтобы безраздельно господствовать на всем свете и повелевать всей землей; что, как на небесной тверди лишь одно солнце, так не должно быть больше одного монарха во всем мире. В этой надежде, — продолжает автор, — король сделал это светило своим девизом. Если бы я смел, — говорит автор, — говорить с королем, я ему сказал бы то, что один пират ответил Александру Великому(19), упрекавшему его в хищничестве: я, сказал корсар, — маленький разбойник, а ты — большой, ибо ты не довольствуешься тем царством, которое дал тебе бог, а желаешь захватить всю землю.
Самые заброшенные, нищие и презираемые, — говорит один иностранный автор, — это крестьяне во Франции: они работают всегда на других и при всей своей тяжелой работе еле добывают себе хлеб насущный. Одним словом, — говорит он, — крестьяне во Франции являются полными рабами тех, чью землю они обрабатывают или арендуют(20). Они подавлены не только государственными налогами и податями, но и теми тяготами, которые налагают на них их помещики, не считая того, что несправедливо вымогают у этих несчастных церковники. Эти притеснения, — говорит он, — заставляют их желать того, чтобы произошла революция в образе управления, в надежде, что их положение станет лучше. Короли Франции, — говорит тот же автор(21), — захватили в свои руки всю соль в королевстве и принуждают своих подданных покупать у них ее по цене, которую они назначают сами. Для этого они всюду держат чиновников, продающих ее. Это называют gabelle. Они как бы прибегают к этому для того, чтобы подданные их не протухли, не сгнили заживо; ибо нет ни одного человека в их владениях, который не был бы принужден брать соль в таком количестве, в каком ему навязывают ее чиновники короля. Исключение сделано для некоторых провинций, которые изъяты по государственным соображениям или потому, что имеют особый договор. Доход короля от этого соляного налога составляет ежегодно почти 3 миллиона экю; 8 миллионов король получает от налогов на привозимые крестьянами съестные припасы сверх особых налогов на мясо, вино и другие товары. Между тем, — говорит этот автор, — король теряет значительную часть своих доходов, отдавая их в откуп своим подданным или отдавая их в залог во время войны, чтобы иметь деньги на текущие расходы. Имеется, — говорит он, — не менее 30 тысяч чиновников, а теперь, быть может, и более 40 тысяч, причем все они употребляются для сбора этих налогов. Уплата жалованья такому множеству чиновников уменьшает доходы короля более чем наполовину, так что из 80 миллионов экю, которые он вырывает ежегодно у народа, едва 30 миллионов идут в сундуки короля. Ты будешь изумлен, — говорит автор, описывая все это своему великому Муфти(22), — ты будешь удивлен бесстыдством этих неверных, и ты осудишь в то же время их произвол и тиранию, которая давит, грабит и разоряет тех, кто доставляет им все необходимое для человеческого существования; причем тирания поступает так не только ради собственного обогащения, но для обогащения сверх того гурьбы жадных гусениц, ибо трудно назвать иначе тех, которые производят сбор доходов в этом государстве. Совсем не так, — говорит автор, — обстоит дело в Оттоманской империи, где справедливость воздвигла свой трон и угнетение не посмело бы поднять свою голову. Вот что говорит этот автор.
LVI. ВОЗНИКНОВЕНИЕ И РОСТ НАЛОГОВ^
Согласно автору «Исторического журнала», Филипп, по прозванию Длинный, первый обложил во Франции каждую осьмину соли налогом в один грош. Филипп Валуа прибавил второй грош, Карл VI увеличил налог еще двумя грошами, Людовик XI довел налог до двенадцати грошей. Но Франциск I под предлогом военной необходимости увеличил это обложение до двадцати четырех грошей на мюйд (muid)(23),и с этих пор его еще увеличивали в различных случаях до нынешнего времени и размера. Говорили много раз, — прибавляет автор, — что если бы король ограничил свои сборы с соли теми местностями, где ее вырабатывают, и затем предоставил народу свободу торговли ею, то его величество извлек бы гораздо более крупный доход, чем извлекает теперь, и разгрузил бы свое государство от издержек на содержание бесконечного множества канцеляристов, приказчиков и стражников, которые поглощают почти половину этих налогов.
Первые короли Франции не имели коронных земель и доходов с налогов и соли; собравши штаты королевства, они устанавливали расходы на содержание своего королевского дома и на военные нужды; они принимали меры к тому, чтобы взимать с дохода своих подданных суммы, которые они считали достаточными. Пипин, добившись короны, присоединил к ней все прекрасные земли, которыми он владел в Австразии(24) и других местах и которые с того времени стали называться коронными землями; короли третьей династии сильно увеличили эти коронные земли за счет выморочных ленов, которых тогда было много вследствие войн за святую землю; к этому другие короли прибавили земли, которыми они владели до получения ими короны; например Филипп Валуа, Людовик XII, Франциск I и Генрих IV. Наконец другие короли увеличили свои доходы подушным налогом (taille), соляной монополией (gabelle) и другими сборами, очень многочисленными и обременительными для народа. Первоначальные коронные земли, хотя и весьма обширные, были недостаточны для удовлетворения нужд государства и военных расходов, поэтому пришлось взимать с народа известные вспомогательные сборы, которые называют стрижками (tailles) и которые вначале взимались только в случае чрезвычайных и неотложных надобностей. Король Людовик Святой первый дал название taille сборам, которые возлагались на каждую семью по разверстке. Карл VII сделал их постоянными, предназначил их на содержание учрежденной им жандармерии, не делая различия между военным и мирным временем; это вызвало восстание почти во всей Франции против его преемника короля Людовика XI под предводительством герцога де-Берри, брата короля и герцога Бретани и Бургундии; они воспользовались тем предлогом, что якобы хотят освободить народ от этих сборов, бывших прежде чрезвычайными и добровольными, а теперь ставших постоянными; вот поэтому они назвали это восстание весьма благовидным именем — войны за общественное благо. Но король Людовик XI сперва нашел средство удовлетворить честолюбие этих принцев, а потом, разъединив их, покарал каждого в отдельности и, когда образумил их, довел до конца свое начинание относительно тальи; с того времени ее стали платить без сопротивления, и не было надобности собирать штаты по этому поводу кроме провинций Лангедока, Прованса, Бургундии, Дофине и Бретани, которые на этом основании назывались Pais d’Etats.
Дополнительный налог (tallion) был установлен затем королем Генрихом II в 1549 г. для увеличения жалования ратным людям. Продовольственный сбор (la subsistance) — другой налог, который стали взимать всего только несколько лет тому назад; этот налог называется так потому, что он предназначается на продовольствование солдат на зимних квартирах, за что население должно быть освобождено от постоя жандармерии в зимнее время.
Король Карл VII, — говорит сьер де-Коммин, — первый добился того, что стал сам вводить налоги только по своему усмотрению, без согласия штатов своего королевства. Таким образом, — говорит Коммин, — собраны были большие средства для благоустройства завоеванных стран и для оплаты ратников, грабивших королевство. На это дали свое согласие сеньеры Франции, причем им обещаны были известные возмещения (pensions) за налоги, взимаемые в их землях. Но всем этим и последовавшим затем Карл VII, — говорит Коммин, — взял большой грех на свою душу и души своих преемников и нанес жестокую рану своему королевству, которое долго еще будет истекать кровью и в настоящее время страдает больше, чем когда-либо; по всей видимости оно будет все более разоряться, если не положат конец этому. Король Карл VII, — говорит автор, — ко времени своей смерти в общей сложности получал с своего королевства 1 800 000 франков и содержал около 17 тысяч ратников, главным образом жандармов; они стояли в добром порядке на страже провинций его королевства, причем они уже задолго до его смерти перестали рыскать по королевству, что было большим облегчением для народа. Король Людовик XI к моменту своей смерти получал 4 700 тысяч франков и имел около 4 или 5 тысяч полевой пехоты (на жалованьи) и более 25 тысяч ратников (без жалованья); так что не нужно удивляться, — говорит автор, — если у него были всякие мысли и он думал, что его не очень жалуют его подданные, и поэтому сильно трусил; в самом деле, — говорит этот автор, — уж тогда жалко было видеть всю нищету и бедствия народа: Король брал, — говорит Коммин, — у бедных, чтобы давать тем, которые вовсе не нуждались. Положение, в котором мы сейчас находимся, несомненно гораздо хуже, и если уже в то время нищета и бедствия народа вызывали жалость и сострадание, то они должны теперь вызывать гораздо больше жалости и сострадания, потому что население теперь несравненно более обременено и более измучено во всех отношениях, чем было в то время, т. е. в 1164 г. Доходы короля уже превысили 63 миллиона, а теперь они еще гораздо больше, как мы увидим ниже.
LVII. «СПАСЕНИЕ ЕВРОПЫ В 1694 г.»^
Вот как один автор прошлого столетия говорит о поведении и тираническом управлении последних королей Франции. Было бы достойно удивления, — говорит он, — что Франция предлагает мир среди своих побед, если бы история ее королей не свидетельствовала на основании горького опыта, что мир более способствовал ее завоеваниям, чем сама война. Не удивительно, — замечает он, — если какой-нибудь французский писатель в тоне гнилой шутки заявит, что Францию этот путь мира и разрыва договоров в конце-концов приведет к превращению во всемирную монархию, к чему она, как видно, мчится на всех парусах. Но еще более возмутительно в ее поведении, что она не довольствуется нарушением всех договоров, она сопровождает свои нашествия самыми чудовищными жестокостями, как-будто, став выше всех прав божеских и человеческих, считает себя в праве безнаказанно следовать всем влечениям своей ярости и беззакония, какие внушает ей ее гений. Железо, огонь, поругание, — все, что только можно вообразить себе как самые разнузданные неистовства солдатчины, пускаются в ход для опустошения стран, куда проникают ее армии; никакого уважения к возрасту и полу, никакого внимания к духовному или светскому достоинству, никакого почтения к святости места, к святыням религии; надо стереть с лица земли все за исключением того, что она надеется сохранить в своих руках. Если возможно надеяться на мир с нею, то это только на такой мир, о котором говорит Тацит как о несчастном следствии всеобщего отчаяния: грабить, убивать, под мнимыми предлогами захватывать власть — вот их дело, и когда они обратят все в пустыню, они называют это миром(25). Излишне, — говорит автор, — входить здесь в подробности производимых ею опустошений и чинимых ею жестокостей, как по той причине, что все эти примеры еще совсем свежи, так и потому, что рассказ мог бы дать только очень несовершенное представление. Речь идет здесь не о беспорядках, являющихся результатом военных действий, в разгаре войны, как это случается во всех войнах. На этот счет были определенные распоряжения двора, генералы должны были руководить их исполнением, и если некоторые из них останавливались перед гнусностью преступления, то они получали строгое наказание для острастки; это свидетельствует об определенном плане совершать и впредь все свои завоевания по способу самых варварских наций.
Я не буду распространяться, — продолжает автор, — о подробностях всех злоупотреблений, ни доказывать их несправедливость и гнусность, потому что другие сделали это прежде меня; достаточно, — говорит он, — заметить здесь, что захваты стали таким общим и узаконенным делом, что никто в королевстве не хотел быть исключением(26). Юристы подвизались в тысяче чудовищных измышлений по части придирок и насилия, скрывали их под словами «зависимость» и «объединение»; они вели себя при этом так храбро или, лучше сказать, с такою наглостью, что по-своему переделывали все законы, старые и новые, и этот подвиг и теперь еще славится, как победы парламента в Меце. Церковники сделали еще больше, по моему мнению; чтобы поразить чем-нибудь особенным в своей области, они посягнули, во главе с парижским архиепископом, на права святого престола и церкви и принесли их в жертву тщеславию правительства; это было все, что можно было от них ожидать по части завоеваний. Наконец что сказать о выходках и насилиях в разгаре разнузданного грабежа! Не разбирали друзей, союзников, врагов, и если делали какое-нибудь различие, то лишь потому, что встречали, препятствия или боялись мести. Нельзя без ужаса вспомнить о чудовищном поступке с папой Иннокентием II, ибо никогда еще не было гонения более свирепого и более скандального: святой отец помогал императору и его союзникам против неверных, это было преступлением. До чего она (Франция) способна дойти, когда, свободная от всякого страха, строит свое право на могуществе! Лучше всего ее можно характеризовать словами Иорнанда: она желает поработить весь мир, поводы для войны ей не нужны, все что она заполучит, она уже считает своим законным достоянием, силой мышц измеряет она размах воли, она ищет насытить свой произвол и, презирая право и правду, выставляет себя природным врагом всех(27). Такова, в нескольких словах, Франция, такою будет она всегда, пока счастье будет ей благоприятствовать.
В царствование Людовика ХШ Франция начала внушать к себе страх благодаря своему могуществу и своим вторжениям в чужие государства. Подчеркивают, что она тогда содержала пять больших военных корпусов: один в Италии, один в Нидерландах, один в Германии, один в Руссильоне и пятый наконец внутри королевства, чтобы давать отпор мятежам, поднимаемым там время от времени неугомонным герцогом Орлеанским… Прибавим к этим издержкам еще суммы, которые нужно было аккуратно выплачивать Швеции, Голландии и различным государям Германии и Италии, чтобы удержать их на своей стороне(28). Прибавим еще расход на содержание морского флота, который достиг внушительных размеров на двух морях, и на содержание бесчисленного множества креатур и агентов при всех дворах для того, чтобы получать точные сведения о том, что там происходит… Эти расходы и многие другие, о которых я уже не говорю, чтобы не слишком распространяться, поглощали несметные суммы, но государство не останавливалось перед ними, хотя доходы короны были тогда далеки от нынешнего уровня и не превосходили 50 миллионов ливров, тогда как Кольбер в это царствование увеличил их до 80 миллионов и больше, несмотря на непорядки в администрации, против которых были приняты меры при том же министре. Отсюда можно видеть, что все стало возможным для Франции с тех пор, как королевство стало жертвой насилия и произвола своих королей.
Что касается знатных господ и принцев крови, то даже их вес до такой степени снизился, что на них нельзя иначе смотреть как лишь на именитых рабов двора; никакого влияния они не имеют у правительства, никаких преимуществ в провинциях. Только путем раболепства могут они добиваться отличий…(29) Кардинал Ришелье, первый министр Людовика ХIII и самый гениальный человек своего времени, задался мыслью сделать монархию мощной во внешней политике; он рассчитал, что та самая необузданность в характере народа, которая так долго задерживала его прогресс, могла бы пойти на пользу этой цели, если бы можно было связать последнюю со страстностью народа; это побудило его создать план управления, совершенно отличный от предыдущего. Он заметил, что из всех монархий только монархия Оттоманская более прочна и устойчива, так как она не только всегда сохранялась в целости с самого своего возникновения, но кроме того не переставала расширяться, между тем как прочие империи сами себя привели к разложению своей роскошью, ослаблением дисциплины и спесью знати, так что впали в состояние бездействия или должны были уступить силе нового завоевателя. Поэтому им овладело желание перестроить французскую монархию на основе этих принципов; он не хотел, чтобы она была чисто военной державой, как Турция, потому что получились бы слишком опасные на случай революции крайности, не говоря уже о том, что это значило бы изгнать искусство, промышленность и торговлю, которые должны были служить ему источником всех богатств. И вот он нашел нечто среднее, заключавшееся в том, чтобы привязать к военной службе знать и всех праздных людей в королевстве, а за народом сохранить те отрасли, о которых я только-что говорил… Составив такой план, он все свои начинания стал сообразовывать с ним; это и сделало его министерство таким ненавистным всем(30) и навлекло на него ненависть всех вельмож из-за страха их перед тем рабством, которое им грозило. И все-таки благодаря той ловкости, с которой он умел всегда выставлять себя слугою короля и поборником блага государства и таким образом опираться на весь авторитет закона и государственной власти, он успел поднять государство на такую высоту, что его преемникам уже было легко довести дело до конца. И действительно, в провинциях были назначены интенданты, которые должны были, опираясь на двор, сосредоточить в своих руках всю гражданскую и военную власть, во всех укрепленных местах назначены были королевские наместники, делившие власть с губернаторами и ставленниками министерства; при всех назначениях им отдавалось предпочтение перед лицами, имеющими рекомендации знати, и перед лицами высокого происхождения. Наконец раз ниоткуда нельзя было больше чаять благ кроме как от двора, то приходилось отказываться от всех частных союзов и всецело предаться двору. Все эти новшества были смертельными ударами по прерогативам тех, которые до тех пор играли самую видную роль в государстве; они видели, что их влияние падает и они лишаются всякого значения. Но самодержавная власть уже пустила корни, и, когда самые смелые все без исключения поплатились, остальные вынуждены были уступить насилию. Под действием этих главных причин, равно как и некоторых других, о которых было бы слишком долго говорить, во Франции при короле Людовике XIII произошла перемена, она стала послушным орудием честолюбия своих королей; это слишком явно дало себя знать при короле Людовике XIV. Об этой перемене лучше всего судить по составным частям государства, сравнивая их состояние с прошлым.
Прежде духовенство было первым, главным членом государства, пользовалось почетом внутри государства и уважением за пределами его, потому что церковные сановники предавались занятиям наукой и стремились к добродетели; они уходили в университеты и в одиночество, чтобы культивировать их. Но перемена произошла с тех пор, как Франциск I получил по конкордату право назначать высших церковных чиновников королевства; правда, довольно долго все еще соблюдали некоторую осторожность, как для того, чтобы не давать попам повода к жалобам, так и потому, что нуждались тогда в знающих и добродетельных людях для противопоставления их гугенотам; но в настоящее время, когда перестали считаться с такими соображениями, протекция заменяет собой личную заслугу у всякого церковника, желающего выдвинуться; наблюдается бесстыдный повальный торг всеми правами церкви, которые приносятся в жертву честолюбию короля и насилиям министерства. Это можно было наблюдать на собрании духовенства в 1682 г.(31) По вопросу о религии(32) духовенство не отстаивало своих прав против посягательств двора, как оно обязано было бы поступить в силу правоты дела и ради собственных интересов; вместо этого оно имело низость не только предать эти права, но даже подписать акт, оскорбительный для достоинства главы церкви, потому что двор хотел его уязвить. Всего любопытнее и вместе с тем всего смешнее в этих прениях то, что несколько лет перед тем ученые Сорбонны поплатились изгнанием за то, что поддерживали положение о погрешимости папы, на этом же собрании той же каре подверглись другие за то, что поддерживали обратное положение. Отсюда можно видеть, что король в области духовной власти достиг такого же первенства, как в области светской власти, и что все здесь в настоящее время вершится по его благоусмотрению, которое сделалось законом государства.
Но особенно ярко обнаруживает эту поголовную испорченность то, что в настоящее время духовенство пускает в ход все церковные прерогативы для узаконения насилий власти(33). Прелаты оправдывают здесь лихоимство в провинциях то ссылками на религию, то ссылками на государственную необходимость. Проповедники из белого и черного духовенства в своих проповедях отожествляли славу короля с словом божиим, а профессора права и богословия всю свою изощренность употребляли на то, чтобы представить в благовидном свете все злоупотребления власти и согласовать с ними все, божеские и человеческие законы; такого рода продажными выступлениями они делают себя заметными при дворе. Самая низкая и часто самая высокая преступная продажность получает там отличие как заслуга.
Знать, которая занимает второе место или является вторым составным членом государства, имела тоже весьма большое значение в государстве как благодаря прерогативам на своих землях, так и в силу влияния при дворе; но в настоящее время, когда управление провинциями находится в руках интендантов и министерство все забрало в свои руки, нельзя себе представить ничего раболепнее, ничего более пресмыкающегося, чем эта знать(34), ибо все спасение для нее только в службе. Интенданты, эти ищейки в провинциях, сумели откопать ее во всех ее обиталищах в сельских округах. Нет таких притеснений, самых оскорбительных, к которым они не прибегали, чтобы поставить ее в необходимость служить. Стоило только дворянину обладать некоторым достатком, и его уже имели на виду. Он должен был снарядить полк или роту, смотря по средствам, чтобы быть в почете; и горе тому, кто уклонялся от этого, желая жить спокойно. Поддерживали крестьянина против его господина; присуждали последнего к штрафам и унизительным возмещениям, то-и-дело оспаривали его титулы и привилегии, и если он апеллировал против этих преследований к суду, то там он встречал отрицательное отношение и при первом же слушании дела после бесполезных затрат и хлопот получал отказ. Благодаря этим непрекращающимся насилиям и притеснениям вся знать устремилась на военную службу; а так как она вся разорилась на нее, у нее не остается других средств к существованию кроме служебных окладов и пенсий.
Нечего говорить здесь о притеснениях народных масс, потому что они всем известны; достаточно сказать, что насильственные меры нынешнего царствования до такой степени истощили население, что у него едва-едва остается чем поддерживать свое жалкое существование. Но то, что составляет несчастье подданных, создает внешнее могущество монархии; ибо таким путем получаются деньги на военные расходы, на морское и сухопутное вооружение, никогда еще не достигавшее таких размеров; это дает толчок индустрии, торговле и мануфактурам, которые привлекают во Францию все богатства чужих стран(35). При этом следует заметить, что парламент был некогда посредником между королем и народом и, являясь умеряющим фактором между властью одного и покорностью другого, мудро сохранял привилегии и свободы в королевстве. Эта корпорация(36), повторяю, которая в предшествующие века вызывала восхищение соседних народов своим правосудием и своей неподкупностью, в настоящее время служит лишь продажным орудием для двора, для узаконения всех его несправедливостей и лихоимств; но ему можно было бы простить эту низкую угодливость в такое время, когда так опасно возражать, если бы он сохранил свою прежнюю безупречность в отправлении правосудия, но и этого нет более, можно сказать, что его трибунал сделался подводным камнем, о который разбивается естественная справедливость(37), кляузы и формальности удушают ее на каждом шагу. Это, можно оказать, открытый театр, где интриги, протекция двора и личный интерес безнаказанно играют правосудием и законами. Одним словом эта корпорация, когда-то столь почетная, теперь не более как призрак того, чем она была, сохраняя от былого величия только имя, судейский плащ и судейскую шапочку.
Ясно, как день, что в силу всех этих перемен естественный порядок совершенно извратился в королевстве и что Франция сама оказалась первой жертвой честолюбия своих королей: в ней все рассчитано на пустой призрак славы, которая существует только для королей; этот пустой призрак все больше отягощает цепи, под тяжестью которых она стонет в последние царствования. А поэтому приходится удивляться, что французы, которые считают себя образованнее и культурнее всех остальных наций, могли так долго служить этому фантому и что теперь, когда они убеждены непререкаемым опытом, что внешние завоевания содействуют лишь их угнетению, они не стараются использовать эту войну в интересах своей свободы. Ибо кроме того, что разница в положении их и соседей должна на них влиять в этом смысле, несомненно также, что если бы они могли себе вернуть прежнюю свободу, то жизнь их у себя дома была бы более счастливой и при дворе они имели бы больше веса. К этому можно прибавить, что если бы министерство не имело таких широких полномочий, то совершалось бы гораздо менее несправедливости и насилий в делах государства и религии. Но нет, это все-равно, что проповедывать глухим; французы издавна освоились с своей рабской зависимостью, благоусмотрение короля для них — высший закон, для них как-бы святотатство отказываться жертвовать для короля своим достоянием, своей жизнью, честью и совестью; и если прав Тит Ливий, что для варваров закон есть только подчинение своим повелителям, то можно сказать теперь, что нет нации более варварской, чем французы. Итак пусть Франция стонет под подавляющим ее бременем и пусть даже погибнет, если это так надо: не этим озабочено министерство; для славы короля нужно завоевать все государства Европы, и долг его подданных итти навстречу его честолюбию, не спрашивая, справедливы ли войны, которые он ведет с этой целью. В действительности на войне и воруют, и разоряются, жертвуют собой; французы готовы на все, чтобы отличиться на войне, соглашаются сами терпеть несчастья, лишь бы служить орудием для причинения несчастий соседям. Руководствуясь подобными правилами, ширилась Оттоманская империя, с той разницей, что министерство во Франции(38) отбросило соблюдавшуюся там своего рода честность и создало себе новую мораль и новое право, не требующее этой честности; в настоящее время все здесь стремится к несправедливости, насилию и захвату.
Благодаря всем этим прекрасным принципам Франция достигла за последнее царствование такой высокой степени могущества; по тем же принципам она всегда будет возвышаться, если не будут сделаны последние усилия в настоящую войну, чтобы ее принизить… Можно сказать, что Франция отравила всех соседних государей медленно действующим ядом и он усыпляет их пред лицом опасности, в которой они находятся… или же что они, довольные, что их оставляют пока в покое, ожидают от нее милости Полифема, заключающейся в том, что она их пожрет напоследок. Однако я не вижу, чтобы на этот счет можно было обольщаться; ибо опасность, пожалуй, не так далека, как они себе воображают. Но предположим, что Франция обяжется в договоре не оказывать никакой помощи туркам ни прямо, ни косвенно. Спрашивается, какое доверие можно питать к этому обязательству, раз она является госпожой положения и даже считает себя в праве не соблюдать никаких своих обязательств(39). Она обманула Испанию подобными же обещаниями в Вервенском и Пиренейском договорах и наверное точно так же поступит с императором и при настоящем договоре.
Надо было, чтобы Франция убедила всех союзников в неправоте своих принципов, чтобы они испытали все вместе и каждый в отдельности тысячу пагубных их последствий, чтобы наконец общая опасность объединила всех в силу неизбежной необходимости защищаться, — нужно было, говорю я, чтобы эта держава с легким сердцем нападала на одних и поставила под угрозу остальных, и только после 40 лет несправедливости, насилий и захватов образовалась лига, столь справедливая и необходимая. И наконец, если бы даже дело шло только о справедливой мести за все эти пожары, святотатства и ужасные жестокости, с помощью которых она во время своих войн превратила в пустыню прекрасные провинции Германии, куда проникли ее войска, несомненно этого достаточно для того, чтобы вся Европа вступила в ее пределы и в общих интересах установила для потомства жестокий пример. Как! Франция могла решиться поднять Турцию на завоевание Венгрии и империи и потом под влиянием выпавших ей к несчастью успехов оживить свои надежды с помощью небывалого вероломства! она, говорю я(40), способна была не только к этому возмутительному союзу и вероломству, она все предавала огню: города, церкви, села, дворцы, замки, одним словом, все, что только могло стать жертвой этих зверских поджигателей; она могла решиться предавать пламени мужчин, женщин и детей, осквернять святилища бесчисленными святотатствами и гнусностями и вменять себе, так сказать, в честь ниспровержение всех законов божеских и человеческих? Да, она могла совершить все эти чудовищные преступления с заранее обдуманным намерением в стране, где она не встречала никакого сопротивления, и Европа не объединилась для примерного возмездия! Напротив, нужно было еще, чтобы она стала угрожать одним и напала на других, как бы глумясь над их бесчувственностью! И неужели после всего этого, даже на закате ее счастливой звезды, проявят подлую слабость и даруют ей мир на тех условиях, которые ей угодно будет предписать? Этому трудно будет поверить людям грядущих поколений.
Все государи Германской империи должны быть в особенности проникнуты справедливым чувством мести, так как они происходят от тех великих императоров, прах и усыпальницы которых в Шпейере подверглись на глазах этих государей столь возмутительному поруганию; среди них лишь немногие — другого происхождения; а потому надо полагать, что такое ужасное поругание заставит вскипеть кровь в их жилах в силу естественного чувства. И надо думать, что они не положат оружия, не отмстив за это(41) и не исполнив в то же время свой долг пред своим родом, пред отечеством, пред славой империи, которая была в данном случае проституирована, и т. д.
Сказанное здесь о тираническом управлении князей и королей и в частности наших последних королей Франции ясно показывает, что они являются лишь тиранами, что они сильно злоупотребляют своим могуществом и властью, тогда как эта власть и могущество даны лишь с тем, чтобы мудро управлять народом, соблюдать справедливость и право и поддерживать мир. Не народы, по совершенно верному замечанию сьера Дюмулена, созданы дли князей, а князья созданы для народа и могут быть с полным правом названы слугами общества. На свете существовали раньше народы, чем князья. Долг князя обеспечивать спокойствие народа своим неусыпным трудом, безопасность его — ценой своих опасностей, а бдительностью своей обеспечивать своим подданным возможность спать спокойно и в безопасности; одним словом, говорит автор, князь как бы отрешился от себя самого, раз он отдал себя на служение государству. Князья должны любить своих подданных, как отцы должны любить своих детей; но тиран поступает совершенно наоборот: он обходится со своими подданными, как с рабами. Хороший король внушает к себе любовь, а тиран внушает страх. Добрый царь жертвует собой для спасения своего народа, а тиран приносит свои народы в жертву своей гордыне, своему честолюбию, своей мести; отнимать у бедного народа все отрады жизни, вырывать у него из рук хлеб, который он с таким трудом и усилиями выращивает, делать его несчастным и жалким в жизни и заставлять его стонать от бедствий, — это великая жестокость и гнусность; это совершенно противно званию и высокому достоинству царей и князей, такое поведение должно повсюду служить для них позором, к посрамлению и осуждению их. Добрый царь покоряется законам, а тиран хочет, чтобы все было ему позволено. Александр и Цезарь, два самых великих государя и императора из всех, о которых говорится в истории, были лишь поджигателями, разрушительными потоками, разорившими мир в различных местах; каждый из них опустошил то, что было на его пути.
Бог, говорит этот автор, пользуется злыми правителями как своими палачами и послушными орудиями для наказания их провинций и королевств. Однако, воспользовавшись ими, как розгами своей ярости, он бросает их в огонь, как это сказано в житии святого Антонина под 2 мая. Император Антонин Благочестивый говорил, что предпочитает спасти жизнь одного из своих подданных, нежели убить тысячу своих врагов. Король Людовик XIV был совсем иного нрава: он конечно предпочел бы пожертвовать тысячью своих подданных, нежели простить одного из своих врагов.
Благо государства, — говорит кардинал Ришелье, — есть цель, которую сам бог поставил всем королям, возлагая на их голову корону; для них ничего не должно быть важнее ее: к этому центру должны направляться все их действия. Передавая меч главному префекту империи, император Траян произнес следующие прекрасные и достопамятные слова, достойные величия и великодушия великого государя: Пока я буду творить правосудие, — сказал он, — употребляй этот меч на поддержание моей власти; но, если я стану тираном, обнажи его против меня. Бесчеловечно, — говорит Ментор Телемаху, — вырывать из рук народа ради своих нечестных и честолюбивых планов сладкие плоды земли, получаемые им исключительно благодаря щедрости природы и своим трудам в поте лица своего. Природа сама доставит из своего плодоносного лона все необходимое для великого множества людей умеренных и трудолюбивых; но из-за гордости и изнеженности известного круга людей масса других людей ставится в самое ужасное и бедственное положение. Жадные и недальновидные государи обременяют налогами тех своих подданных, которые самым прилежным образом трудятся над их землями, с них эти государи надеются скорее получить, чем с других; в то же время они меньше облагают тех, которые попадают в бедственное положение благодаря своей лени. Свергните, — говорит он, — дурной строй, который подавляет благонамеренных, награждает порок и который вносит беспорядок, столь же роковой для королевской власти, как и для всего государства. Установите, — говорит Ментор, — налоги, штрафы и даже, если надо, другие суровые кары для тех, кто оставляет без надлежащей обработки свои поля, подобно тому, как вы покарали бы солдат, оставляющих свой пост перед лицом неприятеля. Сделайте послабление и изъятие для многосемейных, увеличьте соответственно обрабатываемый ими участок, тогда профессия земледельца не будет более презренной, потому что не будет столь нищенской; плуг опять будет в чести, управляемый руками, победоносно отразившими врагов отечества; будет считаться не менее почетным обрабатывать наследие своих предков в счастливую пору мира, чем героически отстаивать это наследие во время военных потрясений; все поля снова зацветут. Церера будет увенчана золотыми колосьями, Вакх будет давить виноград и заставит течь со склонов гор потоки вина, более сладкого, чем нектар; глубокие долины будут оглашаться дружными песнями пастухов, которые у берегов светлых ручейков будут петь под звуки своих свирелей про свои труды и свои радости, в то время как их стада будут прыгать и пастись по траве среди цветов, не боясь волка. Разве не будете вы чувствовать себя сверх меры счастливыми, о Идоменей, — говорит Ментор, — являясь источником стольких благ, давая под сенью вашего имени жить стольким народам в приятном покое? Разве не более убедительна такая слава, чем слава, которая покупается ценой опустошения страны, несет повсюду убийства, смятение, ужас, изнеможение, панику, жестокий голод и отчаяние, причем чуть ли не столько же у себя дома даже в разгар побед, сколько среди побежденных иноземцев? Счастлив король, который настолько угоден богам и имеет настолько благородное сердце, чтобы стать таким образом отрадой целого народа и всем векам явить в своем царствовании такое восхитительное зрелище. Весь мир, не думая обороняться войной против его могущества, повергнет к его стопам просьбу царствовать над ним. Но народы, скажете вы, находясь, таким образом, в довольстве, обратят свои силы против меня и восстанут. Нет, не бойтесь этого, — говорит мудрый Ментор, — этот предлог всегда приводится льстецами расточительным государям, которые хотят отягчить народы налогами.
Что за отвратительный принцип искать своей безопасности лишь в угнетении народов, не давать им никакого образования, не поднимать их нравственного уровня, не внушать им к себе никакой любви, но террором толкать их в бездну отчаяния, ставить их пред ужасной необходимостью либо никогда не иметь возможности даже свободно вздохнуть, либо стряхнуть с себя иго вашей тирании! Что это за господство? Неужели это путь, ведущий к славе? Вспомните, что в стране, где государи имеют более абсолютную власть, они в то же время менее могущественны: они берут и разоряют все, они одни владеют всем государством, но государство приходит в упадок, поля не возделываются и остаются заброшенными; в городах население с каждым днем уменьшается, торговля падает. Король может быть королем не сам-по-себе, а только через свой народ, и мало-по-малу он сам себя уничтожает, неразумно обессиливая народные массы, из которых черпает свое богатство и могущество. Его абсолютная власть делает каждого подданного рабом; они делают вид, что обожают его, дрожат при малейшем его взгляде; но подождите малейшей революции, и это нелепое могущество, дойдя до крайнего насилия, окажется недолговечным; у него нет никакой опоры в сердце народов; оно утомило и раздражило все корпорации в государстве, оно заставляет все члены его одинаково горячо жаждать изменения порядка вещей, и при первом же ударе, какой ему нанесут, идол падает и попирается ногами(42)…Король во время своего мишурного благоденствия не находил ни одного человека, который бы решился сказать ему правду, а в своем несчастьи не находит человека, который захотел бы оправдывать его или защищать его от врагов.
LVIII^
Никто из королей и сеньеров, — говорит сьер де-Коммин, — не имеет власти за чертой своей вотчины налагать подати на своих подданных без одобрения и согласия тех, кто должен их платить. Иначе это есть тирания и насилие. Можно было бы возразить, — говорит он, — что бывают моменты, когда не следует дожидаться собрания, что это было бы слишком долго. На это он отвечает: не следует так торопиться, когда начинают войну и предпринимают поход; когда нужно, время найдется. Пертинакс, достигнув императорской власти, проявил величайшую заботу о населении, стараясь снять с него тяготу налогов, которые тирания наложила на все провинции империи, облагая ворота, мосты и проходы через города и реки; таким путем он вызвал вновь процветание торговли и повсюду восстановил прежнюю гражданскую свободу. Он роздал также все невспаханные земли, не исключая даже принадлежащих князьям, с обязательством возделывать их; для того чтобы возбудить желание у всех приложить к ним свой труд, он помимо предоставления их в постоянное владение тем, кто их возделывает, дал последним еще на 10-летний срок свободу от всех налогов и повинностей.
Император Марк Аврелий(43) проявил свою доброту тем, что, истощив финансы за время долгой и томительной войны против аллеманов, не хотел ни за что допустить обложение чрезвычайными налогами ни одной провинции империи; нуждаясь в деньгах, он велел продать с торгов на площади Траяна императорские драгоценности, прекрасные золотые, серебряные и хрустальные вазы, драгоценные каменья и богатые столы, которые он нашел среди своей мебели или в покое Адриана; он составил себе таким образом настолько внушительную сумму, что ею можно было покрыть расходы, необходимые при таком великом передвижении, и даже вызывался потом вернуть деньги покупателям, если они пожелают вернуть купленное ими, но не принуждая к этому нежелающих. Ничего подобного нельзя видеть в истории наших последних королей: они были очень далеки от таких прекрасных поступков. Один турецкий государь перед лицом смерти выразил сожаление по поводу налогов, которые он только-что наложил на своих подданных; в своем завещании он приказал отменить их. Что же должен сделать после этого христианский государь, который, по словам д’Аржантона, не имеет никакой разумно обоснованной власти облагать своих подданных без одобрения и согласия своего народа?
LIX^
Но льстецы внушают теперь королям, что они имеют право быть абсолютными господами всей земли, что они одни — хозяева над всем в их королевстве, что только они могут заключать союзы с иностранными государями и государствами, объявлять войну и заключать мир; что они могут взимать пошлины и налоги по своему произволу и наконец издавать законы, указы и распоряжения, как им заблагорассудится; оттого они и заканчивают последние всегда следующими решительными словами: ибо таково наше благоусмотрение: sic volo, sic jubeo, stat pro ratione voluntas (так я хочу, так я приказываю, вместо основания да будет моя воля).
Те же льстецы уверяют их, что все те реформы, какие им советуют мудрые менторы, опасны и являются крайностью. Льстецы ловят их на удочку их личных интересов. Если вы, говорят они, сделаете население вполне довольным, оно перестанет работать, зазнается, выйдет из повиновения и будет всегда готово поднять мятеж; только нищета и слабость делают людей податливыми; стало быть, желая дать облегчение народу, вы понижаете королевское могущество и этим наносите непоправимый ущерб народу, ибо он нуждается в том, чтобы его держали в подчинении ради его собственного блага.
На все это мудрый Ментор(44) отвечает: неужели нельзя подчинить народ, не моря его голодом? Какая бесчеловечность! Какая дикая политика! Сколько мы видим народов, которые встречают к себе мягкое отношение и остаются притом весьма верными своим государям! Источником мятежей являются честолюбие и беспокойство вельмож, если последним дано слишком много воли и допущено безграничное расширение их владений; затем множество великих и малых паразитов, живущих в изнеженности, роскоши и праздности; множество людей, предающихся войне, забросивших всякие полезные занятия мирного времени; и наконец отчаяние притесняемых народов. Жестокосердие, надменность, изнеженность королей делают их неспособными следить за состоянием всех членов государства для предотвращения смут. Вот, — говорит Ментор, — причины возмущений, а вовсе не то, что вы позволите земледельцам мирно есть хлеб свой, добытый в поте лица своего. Когда народ отягощен невыносимыми вымогательствами жадных и гордых правителей, которые бесчеловечно облагают его налогами, всегда можно опасаться мятежа. Если подсчитать, то окажется, что 45 греческих императоров, половина из всего числа их, окончили свою жизнь насильственной смертью, — достойное наказание за их надменную тиранию. У 11 из этих императоров или принцев крови были выколоты глаза, у 6 из них были отрезаны носы. Повидимому Сенека заимствует некоторые черты тирании у современных ему императоров. Но я считаю несомненным, — говорит Монтэнь, — что его осуждение благородных убийц Цезаря было вынужденным. Дикари, — говорит он, — поджаривающие и поедающие тело умерших, не возмущают меня так, как возмущают те, которые мучат и преследуют людей при жизни; можно сказать, что они хуже тех, которые съедают людей после их смерти.
Народы, как говорится в «Телемахе», несчастны вследствие честолюбия королей, их надменности и недальновидности; ибо народы страдают обыкновенно только по вине королей, которые должны бы были непрестанно предупреждать их страдания. Delirant reges, plectuntur Achivi — цари безумствуют, платятся ахеяне (народ). Царь существует только для того, чтобы иметь попечение о своем народе, как пастух о своем стаде или как отец о своем семействе; царь поставлен не столько для того, чтобы самовластно командовать людьми, сколько для того, чтобы ими мудро править. Сам кардинал де-Ришелье, при всей своей лести и обоготворении величия короля Людовика XIII, не мог не признать и не высказать в своих «Политических размышлениях», что король тяжко грешит против своего государства, если во всех своих действиях не руководится исключительно общим благом, а имеет более в виду удовлетворение отдельных лиц. Хорошие государи, — говорит он (Ришелье), — всегда ставили интересы государства выше интересов своих отцов и детей; такие государи действительно должны на первый план ставить государство и не обращать внимания на желания своих присных, если они направлены в ущерб государству. Общественное благо — цель государей; оно есть не что иное, как благо всего населения. Король, — говорит он, — не достоин носить корону, если терпит и оставляет безнаказанным угнетение своих народов, так как бог вручил ему меч правосудия лишь для того, чтобы держать народ в повиновении и оградить его от обид. Естественно частным лицам иметь попечение о своих личных интересах, но обязанность короля — иметь в виду исключительно лишь общественное благо. Угнетение бедного народа, — прибавляет он (Ришелье), — есть преступление, вопиющее к небесам и требующее от бога отмщения тех обид, каким подвергается народ. Король, — говорит он, — имеет то преимущество перед богачами и ту замену их богатства, что бог признает его своим и принимает отдельных царей как бы за части своего тела, так что насилия, причиняемые царям, бог рассматривает как посягательства на него самого и не хочет, чтобы они оставались безнаказанными. Бог дает, — продолжает Ришелье, — достаточно силы королям, чтобы они сами себя защищали; но он не предоставил этой силы народу и сам становится его покровителем и строго обязывает королей, имеющих честь быть живыми образами его могущества и его наместниками на земле, быть справедливыми к народу. В другом месте он говорит, что благо государства есть цель, которую сам бог поставил перед всеми царями, возложив им на голову корону; что ничто не должно быть важнее и что к этому должны направляться все их действия, потому что цари, как сказано в «Телемахе», являются царями лишь для того, чтобы иметь попечение о своих народах, как пастухи имеют попечение о своих стадах или как добрые отцы семейств имеют попечение о своих детях, и что они поставлены не столько для того, чтобы самовластно командовать людьми, как для того, чтобы мудро управлять ими.
Однако, несмотря на то, что большинство государей и королей представляют собой теперь лишь гордых и надменных тиранов и что большинство народов являются лишь бедными, несчастными рабами под их тираническим игом, никто не решится перечить им или хотя бы осуждать открыто или порицать их поведение. Напротив, тысячи подлых, низких льстецов, чтобы подслужиться и занять более видное положение, стараются угождать им во всем, скрывают от них их недостатки и пороки и стараются даже представить их пороки в виде добродетели. Как ни мало талантов и добродетели у государей, льстецы представляют их редкими, выдающимися талантами и героями добродетели и умеют удивительно расписывать ту каплю добра, какую случается им иногда оказать отдельным людям. Отсюда безудержные и пустые похвалы и дифирамбы государям. Судьи и власти, поставленные для поддерживания повсюду справедливости и доброго порядка, для обуздания пороков и строгого наказания виновных, не дерзают ничего предпринять против пороков и несправедливостей царей: они преследуют и сурово наказывают мелких преступников, они вешают и колесуют мелких воришек и убийц; но не смеют сказать ни слова крупным и могущественным ворам, важным и могущественным убийцам и поджигателям, которые терзают всю страну, предают ее огню, заливают ее кровью и губят тысячи и миллионы людей.
Замечательно поведение людей, которые по своей профессии являются хранителями благочестия и религии и мнимыми служителями бога, отцами и духовными пастырями народов, — таковыми являются в частности наши святые отцы, папы, их преосвященства епископы, богословы и вообще все духовные лица и проповедники евангелия; хвалящиеся своей непогрешимостью в вопросах веры и следовательно обязанные также быть безупречными в своих нравах и жертвовать собой ради истины и справедливости в интересах народов. Эти люди, говорю я, которые должны были бы быть ревностными защитниками справедливости и истины и самыми твердыми и верными защитниками народа от несправедливых притеснений и несправедливых посягательств князей и царей, оказываются часто именно в числе самых рьяных льстецов и угодников государей. Они самым подлым и недостойным образом изменяют долгу своего служения, так что и теперь еще можно повторить, даже с большим основанием, чем когда-либо, то, что некоторые так называемые пророки говорили в древности о царях, священнослужителях и лжепророках своего времени. Князья и цари, говорили они, посреди народов — все-равно, что волки хищные и львы рыкающие, которые ищут свою добычу; они всегда готовы пролить кровь и отнять жизнь у людей, а священники, равно как и лжепророки, действующие с ними заодно, льстиво одобряют их пороки и злодеяния; они публично заявляют о своих преступлениях, о своих насилиях и беззакониях и уверяют, будто бог говорил к ним, хотя бог не говорил с ними(45).
Это можно наблюдать воочию еще и теперь каждодневно на князьях и царях мира; ибо цари действительно являются как бы волками хищными и львами рыкающими, которые ищут свою добычу; они всегда готовы обременять массы податями и налогами, устанавливать новые и увеличивать старые, всегда готовы также зажечь пламя войны и следовательно пролить кровь и отнять жизнь у людей; они всегда готовы разорять города и опустошать поля; а священники, которые являются служителями религии, рукоплещут их дурным намерениям, как это делали помянутые лжепророки. Они одобряют их дурные замыслы и все их насильственные и несправедливые действия; они, которые с такой горячностью ораторствуют, кричат, мечут громы и молнии со своих кафедр против малейших пороков и проступков населения, оказываются немыми псами пред пороками и отвратительной извращенностью царей и князей земли; они учат даже, что те поставлены от бога, что надо им повиноваться и во всем подчиняться, и внушают бедным невежественным массам, что, кто восстает против государей, тот противится порядку, установленному богом, и навлекает на себя вечное осуждение. Противящийся власти противится божьему установлению, противящиеся сами навлекут на себя осуждение(46). Словно для блага и спасения народов необходимо, чтобы у людей всегда были командующие ими тираны! Повседневно возносятся всенародные молитвы о сохранении последних и об успехах их оружия, так что когда счастье на войне им не благоприятствует и их армии разбиты неприятелем, их города взяты и отданы на разграбление, то причиной этого объявляют грехи народа, его уверяют, что бог раздражен против него и что он должен стараться умилостивить его гнев делами покаяния и истинно обратиться к богу в сердце своем. Тогда они поют заунывным тоном: господи, не по грехам нашим соделай нам и не по беззакониям нашим воздай нам, господи, беззаконий наших не помяни. А также: господи, помоги нам и избави нас.
Но когда случается, что короли, наоборот, одерживают большие победы над своими врагами, наносят поражения их войскам, захватывают их города, опустошают их страны и получают с врагов значительную добычу, они во всех этих победах усматривают видимые знаки покровительства и благословения своего бога. Власти и население устраивают по этому случаю народные увеселения и в знак ликования зажигают повсюду костры, устраивают шествия в свои храмы и церкви, воспевают с церковниками торжественное «тебе бога хвалим», т. е. торжественные гимны радости, и хвалы в благодарение их богу, как бы для того, чтобы отблагодарить его наиболее достойным образом за победоносную резню, за произведенные победоносные разгромы, победоносные опустошения. И все они до такой степени слепы, что способны находить в этих великих гибельных и ужасных бедствиях великие поводы для радости и веселья; можно с полным правом сказать, что они являются безумцами в своих радостях и ликованиях, как говорится и в одной из мнимо священных книг: Безумствуют и ликуют и называют миром столько великих зол(47).
И так как священники и церковники, подлые льстецы богатых и сильных земли, знают, что тираны не уверены в своей безопасности и что у них всегда есть поводы бояться заслуженной ими участи, то, чтобы сделать им приятное и хоть отчасти содействовать их безопасности, они поучают публично, что непозволительно частному лицу убивать тирана; они даже провозгласили на своем соборе в Констанце(48) ересью мысль о позволительности тираноубийства для частного лица. Это ясно показывает, что христианская религия терпит, одобряет и даже узаконяет тиранию князей и царей, равно как и все прочие злоупотребления, о которых я только-что говорил. А так как все эти злоупотребления и тирания князей и царей целиком противоречат справедливости и естественной правде, так как они совершенно идут вразрез с благим управлением народами и, как я уже сказал, суть источник, корень и причина всех пороков, всех зол, всех бед и всех злодеяний людских, то очевидно, что христианская религия терпит, одобряет и даже узаконяет таким путем дурное управление. Ясно следовательно, что она питает, поддерживает и даже узаконяет таким путем пороки и беззакония людей, тогда как она должна была бы открыто осуждать их и стараться устранять их и совершенно искоренять. Это она конечно и не замедлила бы сделать, если бы была действительно такой чистой и святой, какой она себя хвастливо выставляет.
Отсюда я вывожу ясное и убедительное заключение: религия, которая поучает заблуждениям, которая терпит злоупотребления, противные справедливости и, естественной правде, противные доброму политическому управлению и наносящие ущерб общественному благу; религия, которая их одобряет и узаконяет, которая даже узаконяет тиранию или тираническое правление царей и князей земли, заставляющих стенать народы под игом тиранического господства, — такая религия не может быть истинной. Это положение ясно и очевидно и не может встретить возражения. Между тем христианская религия поучает всем тем заблуждениям, о которых я выше говорил; она терпит, одобряет и даже узаконяет все злоупотребления, о которых я только-что говорил, и наконец она узаконяет тиранию и тираническое правление царей и князей земли, как я только-что доказал и как это воочию показывает ежедневный опыт. Следовательно христианская религия не может быть основанной на авторитете бога, и следовательно она ложна и даже в такой степени, как только может быть вообще ложна какая-либо религия. Я не буду останавливаться здесь на опровержении в отдельности многих других злоупотреблений, как например на призываниях умерших, на религиозном поклонении изображениям и останкам мнимых святых, на паломничествах, юбилеях, индульгенциях, на раздаваемых народу благословениях, на всяких других злоупотреблениях и на других подобных суевериях, потому что все эти пустые и глупые вещи уже достаточно опровергнуты всем тем, что я уже сказал, и всем тем, что я скажу еще в дальнейшем.
LX. СЕДЬМОЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ОБМАНЧИВОСТИ И ЛОЖНОСТИ РЕЛИГИЙ, ВЫВОДИМОЕ ИЗ ЛОЖНОСТИ САМОГО ПРЕДСТАВЛЕНИЯ ЛЮДЕЙ О МНИМОМ СУЩЕСТВОВАНИИ БОГОВ^
Ввиду того, что все указанные злоупотребления, равно как и все прочие злоупотребления и заблуждения, о которых я говорил, основываются на веровании и на убеждении, что существует бог, т. е. на веровании и убеждении, что есть верховное существо, всемогущее, бесконечно благое, бесконечно мудрое и бесконечно совершенное, которое желает, чтобы люди ему поклонялись и служили известным способом; ввиду того, что короли и князья земли точно так же хотят обосновать свое могущество и свою власть на власти всемогущего бога, милостью которого они якобы поставлены править и командовать всеми прочими людьми, — следует теперь доказать и сделать очевидным, что нет такого существа и не существует бога и что следовательно люди совершенно ложно и неправильно пользуются именем и авторитетом бога для установления и поддержания заблуждений своей религии, равно как и для поддержания тиранического господства своих царей. Это я сейчас с очевидностью покажу путем убедительных доводов, заимствуя их из положений метафизики, физики и морали. Это будет моим седьмым очевидным доказательством пустоты и ложности всех религий в мире.
(1) Ch. De Th., p. 410.
(2) Сенека, посл. 90.
(3) Январь 1710 г.
(4) Овидий «Метаморфозы», кн. 1, ст. 89 – 93 (У Мелье имя Овидия и его произведение не называется. – Прим. пер.).
(5) Паскаль, с. 331.
(6) Деяния, 2 : 44.
(7) Ess., p. 243.
(8) I Сам., 8 : 11.
(9) Иосиф Флавий.
(10) І Царей, 12 : 10.
(11) Кардинал де-Ришелье.
(12) P. 205.
(13) Апокал., 13 : 17.
(14) Esprit de Mazarin, p. 14
(15) Подразумевается: германскую (Священную Римскую). – Прим. пер.
(16) Esprit de Mazarin, p. 44.
(17) Там же, р. 335.
(18) Esprit de Mazarin, стр. 260.
(19) Там же, стр. 74.
(20) Espion Esprit) Turc. Tome 6, lettre 17.
(21) Espion Turc. Tome 2, lettre 34.
(22) Там же, tome 2, lettre 34.
(23) Старинная французская мера емкости, различная в различных районах.
(24) Восточная часть королевства франков в 511 – 752 гг. (Прим. пер.). Au supplement des Etats. Tome 2 (в конце).
(25) Agric., 30 : 7.
(26) Salut de l`Europe en 1694.
(27) Lib. rer. gest.
(28) Доходы французской короны при Карле VII составляли только 1 800 000. При Людовике XIII они составляли 50 миллионов ливров, при Людовике XIV таланты сьера де-Кольбера подняли их свыше 80 миллионов. С той поры они очень увеличились и увеличиваются все время благодаря ловкости министров этого короля.
(29) Salut de l`Europe 1694.
(30) Политика кардинала Ришелье.
(31) Испорченность духовенства.
(32) Права короля на доходы вакантных духовных должностей и на их замещение. – Прим. пер.
(33) Испорченность и низость духовенства.
(34) Принижение и низость знати во Франции.
(35) Угнетение народа.
(36) Рабский парламент.
(37) Продажность суда
(38) Извращение всего правосудия и добродетели.
(39) Вероломство Франции.
(40) Жестокость французов.
(41) Salut de l`Europe 1690.
(42) «Телемах».
(43) Таких императоров теперь более не видно.
(44) «Телемах».
(45) Иезекииль, 22 : 27, 28.
(46) Римл., 13 : 2.
(47) Премудр., 14 : 22.
(48) Сессия 15.