LXXI^
Прежде всего, что касается этой мнимой творческой силы, я доказываю, что ее не может быть. Творить — значит делать нечто из ничего, но нет такой силы, которая могла бы делать нечто из ничего; следовательно не может быть и творческой силы. Я знаю хорошо обычный ответ на это, — что действительно нет созданной и ограниченной силы, которая могла бы сделать нечто из ничего, но сила несозданная и бесконечная, как сила всемогущего бога, может сделать нечто из ничего и следовательно может творить. Но этот ответ не удовлетворителен, потому что просто предполагает то, что является спорным. Я же доказываю, что не существует абсолютно никакой силы, которая могла бы сделать нечто из ничего. Нет такой силы, которая могла бы создать и сделать нечто из ничего; если нет такой вещи, которая могла быть созданной и сделанной из ничего, то это почти одно и то же, а ведь нет вещи, которая могла быть созданной и сделанной из ничего, следовательно и т. д. Я доказываю вторую посылку этого умозаключения, которую одну только можно отрицать. Если бы было нечто, могущее быть созданным и сделанным из ничего, то это было бы например время, место, пространство или протяженность и материя, ибо если эти вещи ни вместе, ни порознь не могут в действительности быть созданы и сделаны из ничего, то не трудно показать, что не существует вообще ничего, что может быть создано, ибо в действительности в природе нет ничего кроме места, времени, пространства, протяжения или материи, что можно было бы мыслить как нечто созданное или как нечто могущее быть созданным. Я не говорю здесь о том, что обычно называют духами или духовными сущностями, ибо эти мнимые сущности в действительности не существуют и даже не являются возможными, а поэтому они не могут быть созданными или сделанными из ничего. Итак, я доказываю, что ни время, ни место, ни пространство, ни протяжение, ни даже материя не сотворены и не могли быть сделаны из ничего, следовательно не существует силы, которая могла бы создавать и творить нечто из ничего.
LXXII^
Христос — сеятель всего,
царь и создатель времен
(из песнопений на великий пост).
Итак я начинаю с времени и доказываю, что оно не сотворимо, т. е. не могло быть создано. Вот как я доказываю это. Если бы время было нечто сотворимое и если бы оно было создано, как утверждают наши богопоклонники, то оно могло быть конечно создано только существом, ему предшествовавшим; ибо если бы это существо ему не предшествовало, то каким образом оно могло бы его создать? А если оно ему предшествовало, то оно могло ему предшествовать только во времени; ибо утверждение, что оно якобы предшествовало ему в вечности, а не во времени, есть чистый самообман; вечность есть не что иное, как сплошная непрерывность времени, без начала и без конца. Поэтому сказать, что оно (существо) предшествовало в вечности, значит допустить, не рассуждая, больше того, что требовалось; ибо это значит сказать, что оно предшествовало ему (времени) на бесконечное время, т. е. на время, которое никогда не имело начала и которое следовательно не могло никогда быть созданным и не могло иметь никакой предшествующей ему причины. Ибо ясно и очевидно, что ничто не может предшествовать тому, что никогда не имело начала; а это и есть то, что требовалось доказать.
Если сказать, что оно (существо) предшествовало ему (времени) только на ограниченный отрезок времени, равный например продолжительности нескольких дней, нескольких месяцев или нескольких лет, то это совершенно невозможно: 1) потому что нельзя согласиться, чтобы верховный творец всех вещей, которого необходимо предполагают вечным, предшествовал своим созданиям и творениям всего лишь на некоторое количество времени, равное некоторому конечному числу дней и лет; ибо если бы он предшествовал им лишь на такое ограниченное время, то необходимо должен был бы иметь и сам в таком случае начало, а если бы он сам имел начало, то он не мог бы быть вечен, как это предполагают; он не только не мог бы быть вечным, но не мог бы в таком случае когда-либо начать свое существование, потому что раз он не всегда был, то он не мог бы ни дать себе бытие, когда он его не имел, ни получить его от другого, потому что не было ничего, способного ему его дать. Таким образом, нельзя говорить, что время было создано существом, которое ему предшествовало лишь на некоторый ограниченный и конечный промежуток времени.
Во-вторых, я говорю, что если это существо, предполагаемый создатель времени, предшествовало времени лишь на ограниченный и конечный промежуток времени, то из этого с необходимостью следует, что этот ограниченный промежуток времени не мог быть созданным, потому что он предшествовал сотворению самого времени. Ведь если бы он сам был создан, то он никак не предшествовал бы сотворению самого времени, а лишь сотворению некоторых частей времени, созданного потом; другими словами, если допустить, что названный промежуток времени сам тоже был создан, то доказательство приобретает вновь всю силу, и я говорю, что время могло быть создано только существом, ему предшествовавшим и притом предшествовавшим на некоторый промежуток времени. А если допустить, что это время тоже было создано, как и другие времена, то необходимо придется восходить до вечности и допускать бесконечные творения времен одно перед другим и существование создателя, который всем им предшествовал; это совершенно идет вразрез с разумом, потому что ничто не может предшествовать бесконечным временам. И мало того, необходимо пришлось бы еще допускать в каждый момент времени новые творения времени, ибо время по существу своему находится в постоянном течении, и даже две частицы его, как бы они ни были малы, не могут быть и существовать вместе, поэтому пришлось бы в каждый неуловимый миг времени предполагать новое создание времени, что смешно и нелепо. Или, напротив, предположим, что бытие, которое, создало время, предшествовало ему на такое время, которое не было создано, тогда нет нужды предполагать еще творца времени, так как необходимо пришлось бы признать наличность времени, которое не было создано и не могло быть создано. Ведь если есть одно какое-либо время, о котором можно сказать, что оно никогда не было создано, то надо сказать также, что никакое время не может быть создано, так как никакое время не может быть более сотворимо, чем другое.
2. Время могло быть создано только причиной, ему предшествующей, как только-что сказано, между тем не может быть ничего, предшествующего времени, и следовательно ничто не может предшествовать времени. Вот доказательство, что ничто не может предшествовать времени.
Если бы что-нибудь могло предшествовать времени, то это нечто или это существо, ему предшествующее, было бы раньше времени и вместе с тем не могло бы быть раньше времени, а это одно другому противоречит и очевидно в действительности быть не может. Оно должно было бы быть раньше времени, потому что, согласно предположению, оно ему предшествует, и в то же время оно не может быть раньше времени, потому что не может быть раньше времени без самого времени, которое необходимо должно было бы быть столь же древним(1). Могут сказать, что это существо, творившее время, предшествовало ему лишь первенством своей природы, а не первенством во времени, и таким образом хотя одно и не предшествует другому в смысле времени, однако все-таки может быть причиной другого, и следовательно одно могло бы быть создателем другого. Например солнце и свет не предшествуют одно другому в смысле времени, однако это не мешает солнцу быть причиной света, ибо солнце производит или создает дневной свет. На это я отвечу, что если существо, предполагаемое как творец времени, предшествует времени лишь в смысле первенства природы, а не первенства во времени, то в таком случае время и его предполагаемый творец тоже должны быть ровесниками в смысле времени, т. е. должны быть оба вечны, раз предполагаемый творец вечен. Совершенно так же, как в приведенном примере солнца и света солнце и свет должны быть равными по давности, и если солнце вечно, то равным образом должен быть вечен его свет, раз предполагается, что один предшествует другому лишь по первенству природы. Если время и предполагаемый творец времени вечны, то в таком случае ни тот, ни другой не могут иметь начала, а то, что не могло иметь начала, не могло быть и созданным; следовательно если время вечно или совечно со своим предполагаемым творцом, как необходимо следовало бы предположить, то оно не могло быть созданным, и, стало быть, нет творца времени. Доказывается это с очевидностью еще и другим, нижеследующим рассуждением.
Если время сотворимо и если оно в действительности было создано, то необходимо должно быть в нем самом нечто реальное и определенное, отличное от всякого другого сущего; ибо творение должно необходимо привести к чему-то реальному, т. е. к какому-то особому сущему, явившемуся из ничего; ведь невозможно представить себе такое творение, когда из ничего не получается ничего. Значит, если время действительно было создано, то оно необходимо должно быть чем-то реальным и отдельным, получившимся из ничего и отличным от всякого другого сущего. Я говорю — отличным от всякого другого сущего, потому что ясно, что время не есть например то, что мы называем небом и землей, не есть какое-либо отдельное сущее из тех, которые заключены между небом и землей. Нельзя ведь сказать например, что камни, растения, люди или другие животные суть время. Мало того, все эти существа в себе самих заключают некоторую постоянную консистенцию; все их части могут существовать вместе и действительно существуют вместе, но время непрерывно течет и ни одна из его частей не может существовать вместе с другой; прошедшее например не может существовать с настоящим, настоящее с будущим, и к тому же настоящее так коротко и мимолетно, что не успевает наступить, как уже проходит; этo как бы неделимая точка без всякого протяжения. Затем можно легко себе представить, что все отдельные существа могли бы не быть или перестать быть. Можно легко себе представить например, что камни, растения, все животные и все другие подобные вещи могли бы не быть или перестать быть. Можно даже легко себе представить, что небо и земля могли бы не быть или перестать быть тем, что они есть, но невозможно себе представить, чтобы не существовало совсем времени и чтоб время могло кончиться и перестать быть. Ибо, в какой бы точке ни предположить его конец или начало, по необходимости всегда будет нечто, предшествующее его началу, и что-то, следующее за его концом. Эти «прежде» и «потом» необходимо указывают на различие времени, а если есть различие времени, то, значит, есть и время, ибо не может быть различия времени там, где нет совсем времени. Отсюда следует, что если время есть нечто сотворимое, т. е. сущее, могущее быть созданным, то это сущее должно быть реальным и отдельным, отличным от всякого другого сущего.
Это я с очевидностью докажу следующим аргументом. Если бы время было реальным существом, не отличным от других существ, то свойства времени могли бы прилагаться к этим последним, и равным образом их свойства могли бы прилагаться ко времени. Ибо, согласно правилу философов, вещи, имеющие ту же природу с какой-нибудь третьей вещью, имеют ту же природу между собой. Quae sunt еadem uni tertio, sunt eadem inter se. Значит, если время и все другие существа имеют тожественную природу, то свойства времени должны подходить к другим существам, как и свойства последних должны подходить ко времени. Но ясно, что свойства времени не могут подходить к другим существам и свойства этих последних не могут подходить ко времени. Значит, если время есть реальное существо, могущее быть созданным, то оно должно быть существом, отдельным и отличным от всякого другого существа. Прежде всего, докажем с очевидностью, что свойства времени не могут подходить к другим существам. Свойства времени заключаются в том, что оно может делиться на прошедшее, настоящее и будущее, может делиться на века, года, дни, часы и минуты. Но кроме времени нет другого существа, допускающего такое деление, следовательно свойства времени не могут подходить ни к какому другому существу, кроме времени. Во-вторых, докажем, что свойства всех других существ не могут подходить ко времени. Все прочие существа суть телесны или духовны, по мнению некоторых, т. е. являются телами или духом. Свойства тел заключаются в делимости по трем измерениям — в длину, ширину и глубину, в непроницаемости и в ограниченности той или другой фигурой. Но время не может быть ограничено никакой фигурой, ибо нельзя сказать, что оно может быть мягким или твердым, как тела, что оно может иметь три измерения тела, нельзя сказать о нем также, что оно кругло, четырехугольно или треугольно, и хотя и можно в некотором смысле сказать, что оно коротко и длинно, но нельзя сказать о нем, что оно широко или узко, толсто или тонко. Таким образом, свойства тел не могут подходить ко времени, равно как и свойства времени не могут подходить к телу. Точно так же и свойства духа не могут подходить ко времени. Вот доказательство этого: свойства духа (если только то, что называется духом, есть нечто отличное от тела) относятся к нематериальным субстанциям, способным мыслить, хотеть, познавать и чувствовать добро и зло. Но время не есть материальная или нематериальная субстанция, время не есть субстанция, способная мыслить, хотеть, чувствовать добро и зло, а стало быть, если время есть существо, то оно необходимо должно быть существом, отличным от тела и от духа и от всех прочих отдельных существ. Но невозможно представить себе, чтобы время могло быть реальным и отдельным существом; значит, оно не есть вещь, которая могла быть созданной.
Нужно однако заметить, что время не есть совсем ничто или нe существующее; ибо ничто лишено всякого свойства, а время, как мы видели и как отметили выше, имеет их несколько. Годы, часы и минуты, которые образуют собой доли времени, вовсе не суть ничто, ибо им повседневно ведется счет и они растут с каждым днем; а если они не суть ничто, то, значит, они должны быть чем-то и вместе с тем чем-то несозданным и несотворимым, так как ведь только о реальных существах можно предположить, что они были созданы или могут быть созданы. Чем же может быть время, раз оно не есть ничто и не есть в то же время реальное и отдельное существо? Если мы вдумаемся хорошенько, то неминуемо придем к заключению, что время есть не что иное, как длительность; так что собственно длительность и составляет время, и только в отношении долготы и краткости этой длительности говорят, что время кратко или длинно. Равным образом лишь в силу различного деления частей этой длительности ведется счет часам, дням, годам и векам.
Но этот термин «длительность» или «длиться» приложим только к тому, что есть и что длится в действительности, а то, что есть и что длится в действительности, не может быть без своей длительности; длительность же не может быть без того, что длится; и кроме того вовсе не длительность вещей, имеющих начало и конец, образует время, потому что время существовало и до их начала и существует и после их конца. Отсюда следует, что только длительность устойчивого и постоянного существа может составлять время, а так как только первоначальное бытие устойчиво и постоянно и так как только оно одно — без начала и без конца и так как оно не могло существовать без своей длительности, а его длительность не могла существовать без него, то отсюда следует, что его длительность, которая образует как-раз то, что мы называем временем, не имеет ни начала ни конца. Таким образом, время не есть существо, которое могло быть созданным, и следовательно у времени не может быть творца, равно как у первоначального бытия, которое конечно нельзя считать созданным.
Подтверждением этого может служить следующее соображение. Если бы время было действительно нечто созданное или некое существо, то отсюда следовало бы, что часы, годы и целые века могли бы быть созданы все сразу, вместе в одно и то же мгновение. Ни с чем несообразно, чтобы годы и целые века могли быть созданы вместе сразу, в одно и то же мгновение; следовательно время не есть реальное существо, которое могло бы быть созданным. Могут возразить на это, что природа времени такова, что составляющие его моменты могут быть созданы только последовательно одни вслед за другими и что поэтому часы, годы и целые века могут лишь следовать одни за другими, а не являться все разом, вместе в одно мгновение. Я признаю справедливость этого возражения, но на том же основании надо сказать, что время не есть существо, которое могло бы быть создано, ибо если бы оно действительно было таким существом, которое могло бы быть созданным, то все его части могли бы быть созданы вместе сразу, как части у прочих существ. Сказать же, что время есть реальное существо и что однако все его части не могут быть созданы сразу все вместе, — вce-равно, что сказать, что требуется время для создания времени и что например требуется час времени для того, чтобы создать один час, требуется год времени для того, чтобы создать один год, целый век, чтобы создать один век, и т. д.; это просто смешно и нелепо. Ведь это — все-равно что сказать, что для создания материи требуется материя; что для создания одного фунта или сажени материи требуется сажень или фунт материи, а для создания мира требуется целый мир. Ясно, что все это немыслимо, и потому следует заключить, что время не есть существо, могущее быть созданным.
3. Если бы время было существо, могущее быть созданным, то без сомнения оно могло бы быть создано только одно; ибо какая необходимость создавать другие существа с ним? Никакой надобности не видно. Но если бы время было создано только одно, то я желал бы знать: было ли это бытие телом или духом, было ли оно телесным или духовным?
Какое представление можно составить себе о таком существе? Ибо, когда говорят, надо в конце-концов знать, что хочешь сказать, и иметь отчетливое представление обо всех положениях, которые выдвигаешь(2) Противно разуму утверждать то, чего не знаешь и с чем незнаком. Это позор, — говорит один рассудительный автор(3), — это позор, что люди с умом и философы, на обязанности которых лежит на всевозможных разумных основаниях изыскивать и защищать истину, говорят, сами не зная, что они говорят, и довольствуются тем, чего сами не понимают(4) Выше даны были достаточные доказательства, что время не могло быть создано. Посмотрим теперь, нельзя ли доказать также, что место, пространство или протяженность, являющиеся как бы чем-то тожественным, тоже могли быть созданными.
Если место, пространство или протяжение, которые представляют собой почти одно и то же, — нечто созданное, как настаивают наши богопоклонники, то, разумеется, никакого места, никакого пространства, никакой протяженности не могло бы быть прежде, чем все они были созданы. Над пространством, местом, протяжением я разумею одно и то же, как я уже сказал, с тем только различием, что место есть ограниченное пространство или ограниченное протяжение, содержащее в себе данное тело; пространство есть протяженность более обширная, которая заключает в себе или может заключать много тел, а протяжение в общем есть пространство без границ и без конца, которое обнимает собой все существо, все места и все пространства, какие только можно себе вообразить. Итак я говорю, что если место, пространство или протяжение суть нечто созданное, то до создания их не могло существовать ни места, ни пространства, ни протяжения, ибо если бы они уже были тогда, то незачем было их создавать, раз они еще до предполагаемого своего творения были уже всем тем, чем они могли быть. Но если тогда не существовало никакого места, никакого пространства, никакого протяжения, то где был тот, кто их должен был создать? Очевидно он не мог быть ни в каком месте, ни в каком пункте, потому что не было еще никакого места, никакого пункта, где бы он мог быть, так что следовательно его нигде не было. Но то, чего нет нигде, не существует, а то, чего не существует, не может и творить, следовательно место, пространство, протяжение не могли быть созданы. Не имеет смысла говорить, что тот, кто их создал, не был в действительности ни в каком месте, ни в каком отдельном пункте, но что он был тем не менее в себе самом и что, будучи сам в себе всемогущим, он создал все пространства, места и протяженности, — не имеет смысла говорить это, ибо то, чего нигде нет, не имеет ничего от себя; оно есть в полном смысле ничто и не может быть в себе чем-либо, ибо не быть и не быть нигде — одно и то же. Итак, значит, мнимый творец места, пространства и протяженности, не будучи нигде, не мог быть и сам в себе чем-либо, потому что он ничего не имел от себя, ибо подобно тому, как небытие исключает возможность каких бы то ни было способов бытия, точно так же «существовать нигде» исключает все способы существования.
Мало того, — то, что не находится нигде, не может действовать, не может нигде ничего делать; следовательно то, чего нигде не было, не могло и создать ничего нигде. Было бы весьма удивительно, если б то, чего нет нигде, могло сделать и действительно сделало все то, что стало всеобщим и повсеместным; это превосходит всякое разумение и всякую возможность. Мало того, это существо, которое предполагают существовавшим в самом себе, хотя в действительности оно не было нигде, это существо, говорю я, либо было протяженно в самом себе, либо же не было им; если оно было протяженным само в себе, то, значит, уже была протяженность и пространство там, где было это существо, ибо невозможно, чтобы существовала протяженность без пространства или пространство без протяженности; а так как предполагается, что это существо не находилось нигде, то надо, значит, сказать, что эта протяженность, это пространство не находились нигде; это уже, в последней своей части, противно разуму. И если, согласно тому же предположению, эта протяженность или это пространство предшествовало всякому творению, то выходит, что оно не могло быть созданным и следовательно вообще протяженность или пространство не могли быть созданными, потому что они предшествовали всякому сотворению. Если, с другой стороны, говорят, что это существо, нигде не находившееся и тем не менее в себе самом пребывавшее, не имело никакой протяженности, то как же могло оно создать пространство, имеющее такую огромную протяженность, и даже беспредельную? Это совершенно невозможно, потому что должно быть по крайней мере хоть какое-нибудь соотношение или какая-нибудь соразмерность между причиной и ее действием, между производящим вещь и произведенною вещью. Но ясно, что нет никакого соотношения, никакой соразмерности между существом, не имеющим протяженности, и имеющим беспредельную протяженность, и следовательно существо, не имеющее протяженности, не может быть производящей причиной сущего, протяженность которого безраздельна. Конечное не может произвести бесконечного, а то, что не имеет никакой протяженности, необходимо является конечным и даже столь малым, меньше чего быть не может. Значит, то, что не имеет протяженности, не могло создать протяженность, необходимо являющуюся бесконечной. Я говорю — необходимо бесконечной, потому что, как бы далеко ни раздвигать ее границы, всегда необходимо будет нечто за пределами ее, необходимо предполагающее еще известную протяженность; стало быть, эта протяженность не имеет предела и не могла быть создана существом, не имеющим протяжения. Далее, все, что произведено или создано, необходимо зависит в своем создании или в своем произведении от воли или от силы того, кто производит или кто создает, но протяжение, будучи, как я уже сказал, в своем целом необходимо беспредельным, не может ни от чего зависеть, не может зависеть от воли или силы какого-либо творца, ибо, если бы оно могло от него зависеть, творец мог бы его сделать и создать таким, как ему бы вздумалось, т. е. он мог бы его создать большим или меньшим, много или мало, как бы вздумал, мог бы даже совсем его не создавать да еще и теперь уничтожить его все; но нет, это немыслимо, протяжение в своем целом, как я уже сказал, необходимо бесконечно, оно есть необходимо и действительно все, что оно может быть; ничего нельзя прибавить к нему и ничего от него убавить; оно необходимо было всегда таким, какое оно есть, и будет всегда необходимо оставаться таким же; оно независимо от всякой воли и от всякой какой бы то ни было силы и следовательно не могло быть когда-либо создано.
4. Чтобы творить, надо действовать; чтобы действовать, надо двигаться, а для того, чтобы двигаться, требуется пространство, ибо ясно, что только в пространстве может происходить движение и что только путем движения может происходить действие; действие невозможно без движения и без изменения как того, кто действует, так и того, что производится действием, поэтому невозможны также какое-либо движение или какая-либо перемена места или положения при отсутствии пространства. Итак раз всякое творение есть действие и всякое действие влечет за собой некоторое движение или некоторую перемену места или положения и раз всякое движение или перемена места или положения с необходимостью предполагают некоторое пространство, где они происходят, то отсюда с неизбежностью следует, что пространство должно предшествовать всякому действию и всякому движению и что следовательно оно не могло быть создано никаким действием.
Скажут, быть может, что сотворение времени и пространства и всех других вещей произошло без какого-либо движения и изменения в том, кто их создал. Но это немыслимо: ибо так как он ничего не творил прежде, чем начал творить, то он не мог начать творить и делать то, чего не делал, если бы в нем не произошла некоторая перемена. Вот доказательство. Всякое действие есть изменение бытия, и различные действия суть различные изменения бытия. Но ведь творение есть или должно быть некоторым действием со стороны творца, и следовательно оно должно было произвести в нем какое-то новое видоизменение бытия, а стало быть, и какую-то новую перемену в нем, потому что если бы в нем не было вовсе никакой перемены, он не мог бы сделать ничего нового. А вот еще другое доказательство. То, что остается всегда тем же caмым, может делать всегда только то же самое — это положение принято среди философов и неоспоримо (idem manens idem semper facit idem). Но то существо, которое, как предполагают, создало все сущее, ничего не творило до того, как начало творить; следовательно оно никогда не стало бы творить, если бы оно всегда оставалось все тем же, каким оно было, когда ничего не творило. Это очевидно в силу того положения, которое я только-что привел (idem manens idem semper facit idem).
Если тем не менее его считают создателем всех вещей, то оно не могло оставаться все время таким, каким оно было, когда ничего не творило, и следовательно с ним должна была произойти какая-то перемена, в силу которой оно стало делать то, чего раньше не делало. Это явно говорит против возражения на вышеприведенное доказательство, основанное на необходимо присущих всем действиям движении и перемене; следовательно указанное возражение отпадает, а доказательство остается во всей своей силе. Итак если рассматривать бытие лишь как действующее и недействующее, т. е. в двух разных состояниях или в двух различных способах бытия, то невозможно представить себе, чтобы какое бы то ни было бытие (существо) могло перейти из одного состояния в другое без всякого изменения, без всякой перемены; я так как никакое изменение не может произойти без некоторого движения и без некоторой перемены места или положення, а всякая перемена места или положения неизбежно происходит в каком-нибудь пространстве, то отсюда тоже следует, что пространство неизбежно должно предшествовать всякому движению и всякому действию и, значит, оно не могло быть созданным без движения в том или ином действии.
Это находит свое подтверждение еще в следующем доказательстве. Если бы пространство было чем-то созданным, то несомненно, что тот, кто его создал, мог бы его создать только там, где его не было, т. е. там, где не было никакого пространства и никакой протяженности, ибо если бы оно уже было, то очевидно, что не для чего было бы его там создавать, потому что оно было бы там, поскольку могло быть. Ибо то, что существует уже само собой, насколько оно может существовать, не может получить еще раз свое бытие через творение. Смешно сказать, что бог создал вещи, которые уже созданы, т. е. вещи, которые уже имеют свое бытие и свое существование; итак если пространство или протяженность были созданы, то они необходимо должны были быть созданы там, где не было никакого пространства и никакой протяженности, и следовательно тот, кто их создал, не имел нужды в пространстве, чтобы создать пространство, и в протяженности, чтобы создать протяженность. Все это ясно и очевидно.
Но если предположить это, то получается явная нелепость, а именно, что бог, создавши например пространство и протяженность по своей воле там, где их не было, мог бы еще и теперь, при желании, сотворить другие подобные пространства или протяженности там, где их не было, или там, где их было очень мало, т. е. что он мог бы создать например пространство и протяженность, равную объему всей нашей вселенной, в пустоте например маленькой бутылки или внутри орешка, или даже внутри булавочной головки. Это явно нелепо. Ибо нелепо утверждать, что внутри орешка или внутри булавочной головки возможно такое же пространство или же такая же протяженность, как во всей вселенной. Тем не менее очевидно, что такая нелепость получилась бы, если бы пространство или протяженность были созданы, как того хотят наши богопоклонники. Ибо что может помешать тому самому богу, который уже создал все пространство и всю протяженность этой вселенной, создать еще такое же пространство и даже в тысячу и тысячу раз большее внутри орешка или внутри булавочной головки? Уж во всяком случае не недостаток могущества может помешать ему в этом, так как предполагается, что он всегда равно всемогущ, в одно время, как и во всякое другое. Точно так же не помешал бы ему и недостаток места или отсутствие достаточной протяженности внутри орешка или внутри булавочной головки, потому что ему их совсем не надо для того, чтобы создавать достаточно пространства: ведь именно путем творения он создает такое пространство и протяженность, как он хочет, там, где их нет, ведь так предполагают. Это, повторяю, нисколько не лишило бы его возможности сотворить внутри орешка или булавочной головки пространство такого протяжения, как протяжение всей вселенной. Очевидно, стало быть, при этом предположении, что ничто не могло бы ему в том помешать. Но так как этот вывод нелеп, то очевидно следует, что предположение ложно и что следовательно пространство ни в коем случае не могло быть созданным. Подтверждается это тем, что невозможно представить себе полное отсутствие протяженности. Если невозможно представить себе полное отсутствие протяженности, то по необходимости она должна существовать, а если она по необходимости ныне существует, то по необходимости она была всегда и должна существовать и по необходимости всегда будет существовать. Ибо если бы она не всегда была, то не было бы необходимости для ее существования теперь, как и тогда, когда ее якобы не существовало. А если она существовала всегда, то, значит, она вечна, и бытие ее не имело начала; если она не имела начала, то она не могла быть созданной, и следовательно нет творца места, пространства или протяженности, как нет его у времени.
Остается теперь доказать, что материя не могла быть создана; если это будет доказано, то в таком случае надо считать окончательно установленным, что нет решительно ничего созданного и что следовательно нет и создателя. Если бы все наши богопоклонники и все философы были одного мнения с этими новыми последователями Декарта, которые всю сущность материи сводят к одной протяженности и не делают никакой разницы между материей и протяженностью, как и между протяженностью и материей, и говорят, что это решительно одно и то же, то было бы легко доказать, что материя не могла быть созданной; ибо все вышеприведенные доводы и доказательства, наглядно доказывающие, что протяженность не может быть созданной, доказывают, значит, в равной мере и с такой же наглядностью, что и материя не может быть созданной, как не может быть созданной протяженность, раз они с точки зрения картезианцев одно и то же. Но так как не все богопоклонники разделяют это мнение и я сам не разделяю его, то надо обратиться к другим доказательствам, что материя не могла быть созданной.
Вот первое доказательство. Если материя создана или если она могла быть создана, то она могла бы быть созданной только таким существом, которое не является материей, ибо если бы это создавшее ее существо было тоже само материей, как это думали когда-то многие серьезные авторы, то это значило бы лишь, что материя создала другую материю; это невозможно. В самом деле, откуда же у той или иной материи скорее, чем у другой, явилась способность или сила создать нечто себе подобное? И почему одна материя не была такой же несотворимой, как другая, якобы создавшая ее? Разумеется, нет основания приписывать одной материи творческую силу преимущественно перед другой; та ли, другая ли, — материя все-равно остается материей. Нельзя себе представить, чтобы материя могла создать другую материю. Разве например атом мог бы создать другой атом? разве песчинка могла бы создать другую песчинку? разве гора могла бы создать другую гору? Или разве весь этот мир мог бы создать другой мир? Конечно нет. А поэтому нет также смысла утверждать, что такая-то материя создана, а другая нет. Таким образом, если признать, что есть какая-то несозданная материя, то надо признать вместе с тем, что вообще нет никакой созданной материи, т. е. что нет материи, сделанной из ничего. Ибо ведь именно так понимают слово «творить» в отличие от слова «породить», от слова «произвести», от слова «построить», т. е. от слов, которые все означают сделать что-нибудь из чего-нибудь другого, что уже существовало. Можно легко себе представить, что материальное существо может породить, произвести или сделать какую-нибудь другую вещь или какое-нибудь другое существо, такое же материальное, как оно само: ибо это совершается повседневно и повседневно наблюдается в искусствах, где действует труд человека, и в природе, где смена поколений порождает новые существа, являющиеся плодом нового сочетания частиц материи. Но невозможно, чтобы материя или какое-нибудь материальное существо создало из ничего другую материю или другое материальное существо; это и для материи невозможно. Итак нельзя утверждать, что материя создана существом, которое само является материей. Посмотрим, могла ли она быть создана существом, которое не является материей. Повидимому это тоже невозможно, и вот доказательство этого.
Существо, которое не имеет ни тела, ни частей, могущих шевелиться и двигаться, неспособно ничего сделать, ничего создать. А существо, которое не есть материя, не имеет тела и частей, могущих шевелиться и двигаться; следовательно существо, которое не есть материя, не могло сделать или создать материю. Что существо, у которого нет ни тела, ни частей, могущих шевелиться и двигаться, не может ничего сделать, ничего создать, — это очевидно; ибо, как я уже сказал, действовать — значит двигаться, и существо, у которого нет ни тела, ни частей, могущих двигаться, остается необходимо и всегда в том же состоянии и не может привести себя в действие, если оно не находится в действии. А то, что не может привести себя в действие, не может действовать или что-либо делать; следовательно то, что не имеет ни тела, ни частей, могущих двигаться, не может действовать, не может творить, и следовательно существо, которое не есть материя и не имеет ни тела, ни частей, могущих двигаться, никак не могло создать материю. Мало того, существа, которые не имеют ни тела, ни частей и которые предполагают существами духовными (если есть такие существа, с чем не приходится соглашаться), никак не могут воздействовать на материю и производить на нее какое-нибудь действие или оставлять на ней след, ибо для того, чтобы воздействовать и оставлять след на ней, нужно иметь возможность касаться ее и орудовать ею. Но то, что не имеет ни тела, ни частей, могущих двигаться, не может прикасаться к материи и орудовать ею, а следовательно не может действовать на нее и оставлять на ней следы. Tangere enim nisi corpus nulla potest res (прикасаться не может ничто кроме тела). Согласно этому правилу, прикасаться и испытывать прикосновение могут только тела. Обычно возражают на это, что существо, которое не является материей, будучи субстанцией духовной, воздействует не телесно, через движение своих частей, как телесные существа, а духовно, разумением и волей, без движения тела и его частей. Но очевидно, что этот ответ состоит только из туманных слов, которые не означают ничего реального. Ибо 1) утверждать, что существа, не имеющие ни тела, ни частей, являются субстанциями, значит говорить то, чего сам себе не представляешь; это почти то же, что сказать, что ничто, или вещи, которые ничего собой не представляют, являются субстанциями. 2) Сказать, что существуют существа и даже субстанции, совершенно духовные и целиком свободные от всякой материальности и протяженности, значит сочинять, строить догадки, предполагать без нужды и без основания такие вещи, которых не представляют себе и не понимают и которые даже невозможно понять, потому что никто не может составить себе представление об этих мнимых существах и субстанции, которые предполагают свободными от всякой материи и протяженности. 3) Сказать, что существа, не имеющие ни тела, ни частей, способных двигаться, действуют тем не менее разумением и волей, значит все-равно, что сказать нечто, чего не понимаешь и что невозможно понять или себе представить; следовательно это значит говорить вещи, которые не стоит слушать. 4) Утверждать, что чисто духовные существа и субстанции, не имеющие ни тела, ни частей, способны иметь разумение и волю, значит утверждать, что они способны к жизнедеятельности; ибо разумение и воля суть настоящее проявление жизнедеятельности. Но сказать, что существа, не имеющие ни тела, ни частей, способных двигаться, способны к проявлению жизнедеятельности, значит тоже выдумывать, строить догадки, предполагать без нужды и без основания вещи невозможные и немыслимые; ибо невозможны проявления жизнедеятельности без жизни и жизнь без движения, потому что сама жизнь есть в сущности и в действительности жизненное движение; действие и жизнь являются по существу модификациями бытия, и различные модификации бытия с неизбежностью влекут за собой различные перемены, которые не могут иметь место в существах, не имеющих ни тела, ни частей, способных двигаться. 5) Сказать, что духовные субстанции действуют разумением и волей, значит сказать только, что они способны мыслить или желать; но мышление и хотение сами-по-себе ничего не производят во-вне; следовательно существа, способные только мыслить и хотеть, не могут ничего произвести, ничего создать во-вне своими мыслями или своими желаниями. Тут могут возразить, что мышление и хотение в существах сотворенных и ограниченных действительно ничего не в состоянии произвести во-вне, но что в существе несотворимом и всемогущем мышление и хотение может производить все, что угодно; повторяю, это только выдумки и произвольные предположения, ненужные и безосновательные, вещей совершенно немыслимых. Мудрить таким образом — не значит философствовать, потому что это значит говорить, не зная сам, что говоришь; и было бы безумием придавать веру подобным измышлениям и склонять других к вере в них; ибо в конце-концов все, что говорится о такого рода духовных субстанциях, об их мнимом могуществе и воле, — лишь фикции и фантазии, которые никогда не проявляли себя ни на чем реальном и действительном. 6) Такого рода воображаемые духовные субстанции, которые не имеют ни тела, ни частей, способных к движению, не могут конечно иметь и никакого протяжения; если они не имеют протяжения, то, значит, они превращаются в неуловимые геометрические точки и даже еще в нечто, если возможно, более малое, чем геометрические точки. Но если это так, то как возможно, чтобы существо таких поразительно малых размеров могло создать материю, обладающую бесконечной протяженностью? Конечно думать и говорить подобные вещи совершенно нелепо и смешно.
Но могут сказать, что есть существо, не созданное и обладающее верховным всемогуществом, которое, хотя и не имеет никакой протяженности, никаких частей, тем не менее оказывается необъятным и при своей необъятности вездесущим и всемогущим. Но я опять скажу, что говорить так — это значит плодить все новые нелепости и выставлять утверждения все более невозможные, немыслимые и нелепые. Ибо говорить, что существо, не имеющее никакой протяженности, никаких частей, тем не менее находится всюду благодаря своей необъятности, — значит говорить вещь противоестественную и внутренне противоречивую, это значит утверждать, что существо, не имеющее никакой протяженности, имеет в то же время бесконечную протяженность и является бесконечно протяженным. В самом деле, что такое безграничная необъятность, как не бесконечная протяженность, не имеющая границ? Говорить об этом существе, что оно благодаря своей необъятности вездесуще, хотя и не находится нигде, и утверждать в то же время, что оно не имеет никаких частей, соответствующих различным частям всего обнимаемого им неизмеримого пространства, говорить, что оно все целиком находится повсюду в силу своей необъятности и все целиком в каждой части этого неизмеримого пространства в силу своей простоты и неделимости своей природы; утверждать все это — значит переходить все границы нелепости; это значит говорить и сочинять в своем воображении самые смехотворные вещи, какие только можно себе вообразить. Вот до какой крайности необходимо доводит наших богопоклонников их желание отстаивать существо, являющееся лишь плодом воображения; им поневоле приходится утверждать тысячу и тысячу вещей, которые нелепы, немыслимы и которых они и сами не представляют себе и не понимают.
Они сами не знают, что говорят, потому что не понимают и не представляют себе, что говорят. Они хотели бы доводами, которых они сами не понимают, заставить нас верить мнениям, которых они не могут сами понять, как говорит один автор(5). Но люди, которые не знают сами, что говорят; люди, которые сами не представляют себе, что они говорят, конечно не заслуживают даже и того, чтобы их слушали. Отсюда очевидно, что наши суеверные богопоклонники находятся в заблуждении и что они теперь в своей вере в единого духовного и нематериального бога стоят нисколько не на более твердом основании, чем стояли некогда, веруя во многих богов телесных и материальных. И так же, как они наконец были принуждены признать заблуждением свою веру во всех этих ложных телесных и материальных божеств, так и теперь они должны были бы и подавно признать заблуждением свою веру в это единое божество, духовное и бестелесное, потому что такое божество может быть только существом воображаемым и совершенно химеричным.
LXXIII^
Но будем продолжать изложение наших мыслей и будем всегда стараться ничего не говорить такого, что не покоилось бы на прочных основаниях. Не легко познать начало движения и понятие о том, каким образом материя движется или может двигаться. Богопоклонники отстаивают мнение, что она ни в коем случае не может двигаться сама собой. Очевидно, — говорит один из наших знаменитых богопоклонников(6), — что все тела, большие или малые, не имеют сами силы двигаться. Гора например, — говорит он, — дом, камень, песчинка, наконец самое малое или самое большое тело, какое только можно себе представить, не имеют силы двигаться. У нас, — говорит он, — только два рода представлений: о духе и теле; мы должны говорить только то, что мы понимаем; поэтому мы должны следовать в своих рассуждениях только этим двоякого порядка переживаниям. Таким образом, — говорит он, — раз наше представление о всех телах показывает нам, что они не могут двигаться, то надо заключить, что их двигают духи. Но когда рассматривать, — продолжает он, — представления обо всех духах, ограниченных и конечных, то совершенно не видно необходимой связи между их волей и движением какого бы то ни было тела. Видно, напротив, — говорит он, — что такой связи нет и не может быть, и потому нужно также заключить, если рассуждать правильно, следуя разуму, что нет никакого сотворенного духа, который мог бы двигать каким бы то ни было телом, точно так же, как считают, что ни одно тело не может само двигаться.
Но когда, — говорит он, — мыслят идею бога(7), т. е. существа бесконечно совершенного и следовательно всемогущего, тогда узнают, что есть такая(8) связь между его волей и движением всех тел, и невозможно представить себе, чтобы он желал двигать какое-нибудь тело, а это тело оставалось без движения(9). Мы, значит, должны сказать, — продолжает он, — что только его воля может двигать тела, и таким образом, — прибавляет он, — силы, движущие телами, находятся не в движущихся телах, потому что эти движущие силы не что иное, как воля бога.
Но, — говорит он, — не только тела не могут быть настоящими причинами чего бы то ни было; духи, даже наивысшие, столь же бессильны, они не могут ничего знать, если бог их не просветит(10), они ничего не могут чувствовать или ощущать, если бог не произведет в них изменений, они способны хотеть чего-либо только потому, что бог к тому их направляет. Они могут действительно направить на другую вещь то побуждение (impression), которое бог влагает в них по отношению к себе, — говорит тот же автор; — но я не знаю, — прибавляет он, — можно ли это назвать силой (puissance). Если бы люди, — продолжает тот же автор, — от себя самих имели способность любить добро, можно было бы сказать, что они имеют некоторую силу; но люди, — говорит он, — способны любить только потому, что бог хочет, чтобы они любили, и потому, что его воля действенна… Правда, — продолжает автор, — мы по своему желанию двигаем своими руками, но мы, — говорит он, — вовсе не являемся настоящими причинами этого движения. Каким образом в состоянии мы двигать своими руками? Чтобы двигать ими, надо иметь животных духов (esprits animaux) и направлять их по известным нервам, к определенным мускулам, чтобы заставить их набухать, сокращаться и растягиваться; ибо именно так приводится в движение связанная с организмом рука или же, согласно мнению некоторых других, еще пока неизвестно, как это делается. Но мы видим, что люди, которые даже не знают, есть ли у них духи, нервы и мускулы, двигают своими руками и своими ногами с большей ловкостью и с большей легкостью, чем те, кто в совершенстве знает анатомию. Это значит, — заключает автор(11), — что люди хотят двигать своими руками и своими ногами, но только бог может и умеет приводить их в движение.
Согласно этому взгляду, не только неодушевленные тела нe имеют силы сами двигаться, но даже все тела, в высшей степени одушевленные, оказываются столь же бессильными, потому что нельзя усмотреть, чтобы была или могла быть какая-нибудь необходимая связь между нашим представлением о телах и их движением. Не видно, говорят нам, каким образом какое-нибудь тело, большое или малое, способно двигаться само собой. Вот и все доказательство, которое приведенный мною автор дает и может дать в пользу своего взгляда на движение тел. Уже много значит, что ни он, ни кто другой не могут привести более сильного доказательства в пользу своих утверждений и что, с другой стороны, они не усматривают ничего несуразного и ничего нелепого в утверждении, что тело может двигаться само собой. Ибо если кто-нибудь из наших богопоклонников мог бы заметить в этом какую-нибудь несуразность или нелепость, то без сомнения они не преминули бы отметить это. Стало быть, раз они не могли ничего такого отметить, это является достаточно очевидным доказательством, что в действительности ничего такого нет. Посмотрим, так ли обстоит дело с утверждениями самого автора; но раньше, чем перейти к ним, целесообразно будет показать преимущество того взгляда, который я защищаю.
Хотя не видно необходимой связи между представлением о телах и их движением и хотя нельзя ясно усмотреть, как тела могут двигаться сами собой, однако, как я только-что сказал, нет никакой несообразности и нелепости в утверждении, что они могут двигаться сами собой. А если нет никакой несообразности и нелепости в утверждении, что они могут двигаться сами собой, то, значит, ничего нет невозможного в том, что они могли бы двигаться сами собой; ибо если бы невозможно было, чтоб они двигались сами собой, то было бы несообразностью и нелепостью утверждать, что они могут двигаться сами собой. А потому, не опасаясь здесь никакой несообразности и нелепости, можно утверждать, что нет ничего невозможного в том, что тела могут двигаться сами собой. Если нет препятствий утверждать, что тела могут двигаться сами собой, то в таком случае нет конечно препятствий утверждать также, что они действительно движутся сами собой. И если находят несуразность в этом утверждении или если оно порождает какие-либо нелепости, то нужно показать, каковы эти несуразности, каковы эти препятствия и нелепости, от него проистекающие; но этого нельзя ожидать от всех богопоклонников. Следовательно ясно, что тела могут двигаться сами собой и что нет нужды отыскивать другие причины их движения кроме самой материи, из которой все тела состоят.
Не имеет смысла, как я уже заметил, говорить, что нет необходимой связи между нашим представлением о телах и их движением, потому что, если бы в действительности даже не было такой связи между этими двумя вещами, отсюда не следовало бы еще, что несообразно и нелепо утверждать, что тела могут двигаться сами собой. Да впрочем не следует даже удивляться, что не видно необходимой связи между этими двумя вещами, так как ее и не должно быть в действительности, так как движение не составляет сущности тела, а только некоторое свойство его природы. Если бы движение было существенным для материи или относилось к сущности тел, то надо думать, что тогда была бы необходимая связь между нашим представлением о телах и их движениях. Но раз это движение не составляет их сущности, потому что тело может быть и без движения, то не должно быть необходимой связи между этими двумя вещами, и напрасно искать у них таковую. По этой же причине не видно и даже не может быть видно, что заставляет материю двигаться таким или иным способом, т е. с той или иной скоростью, что заставляет ее двигаться справа налево или слева направо или что заставляет ее двигаться сверху вниз или снизу вверх, или наконец, что заставляет ее двигаться по прямой линии, по окружности или по кривой, хотя она движется во всех этих направлениях с бесчисленными вариациями. Все это потому, что ни один из этих видов движения не является существенным признаком материи, и поэтому без сомнения для нас невозможно ясно видеть сущность и принцип всех этих различных движений; разве только о круговом движении можно сказать, что материя сама-по-себе стремится всегда двигаться по прямой линии, так как это движение — самое простое и самое естественное, но что она однако не всегда может так двигаться, потому что все пространство заполнено материей и последняя поэтому не всегда может найти мест для движения по прямой линии, не встречаться с другой материей, препятствующей ей продолжать свое движение в этом направлении. Не имея всегда возможности двигаться по прямой линии, она оказывается вынужденной двигаться по дуге или окружности. Это с необходимостью заставляет некоторые определенные части материи или определенные объемы материи двигаться постоянно по окружности и образовывать таким образом несколько вихрей материи. И не следует сомневаться в том, что именно отсюда получается шаровидность Земли, Солнца, Луны и всех прочих звезд и планет, как это очень хорошо отметили наши картезианцы. И вот, хотя мы не можем с ясностью видеть, что собственно составляет начало движения материи, мы однако не усматриваем и не можем усмотреть какого-либо противоречия, несообразности или нелепости в утверждении, что все эти различные движения и все их различные модификации имеют источником самое материю, а этого достаточно, чтобы утверждать, что они действительно имеют своим источником самое материю, а не какую-либо другую причину.
Но покажем теперь противоречия и несообразности, неизбежно проистекающие из противоположного взгляда. Если бы материя не имела от самой себя силы двигаться, она могла бы получить эту силу только от того существа, которое не было бы материей; ибо если бы это существо было само тоже материей или если бы оно от себя самого имело силу двигаться, то, значит, было бы правильно сказать, что материя от самой себя имеет силу двигаться, а если oна не имеет от самой себя этой силы, то по необходимости должна ее получить от существа, которое не есть материя. Но невозможно, чтобы материя получила силу двигаться от существа, не являющегося материей; следовательно она от самой себя имеет силу двигаться.
Докажу вторую посылку этого умозаключения. Ничто не может двигать недвижимую материю, если неспособно ее толкать и шевелить; ибо ясно и очевидно, что то, что неспособно толкать и шевелить ее, неспособно и приводить ее в движение. Так например то, что неспособно толкать камни или кусок дерева, без сомнения неспособно и двигать их. То же самое имеет место и в отношении всякой другой материи, которая в данный момент не находится в движении: ничто неспособно двигать ее, если неспособно толкнуть или встряхнуть ее. Но ведь ничто неспособно толкнуть материю и встряхнуть ее кроме самом материи, и следовательно надо сказать, что она от самой себя имеет начало своего движения.
Вот доказательство, что ничто не может давать толчок материи и встряхнуть ее кроме самой материи. Давать толчок материи и встряхнуть ее может только то, что в себе имеет некоторую плотность и некоторую непроницаемость, такую же, как материя; ибо очевидно также, что то, что не имеет в себе никакой плотности, никакой непроницаемости, ни в коем случае не может давать толчок материи и заставлять ее перемещаться; ведь оно не могло бы оказать на нее никакого воздействия, даже упираясь и налегая на нее как-нибудь, потому что оно тотчас бы проникло во внутрь ее, не встречая и не вызывая никакого противодействия; получалось бы, как если бы не было никакого соприкосновения, раз одно не могло бы и не имело бы чем оказать воздействие или давление (effort) на другое. Но только материя имеет некоторую плотность или некоторую непроницаемость в себе самой, так как все согласны, что мнимые духовные и нематериальные существа их не имеют. Стало быть, только материя может давать толчок материи, может оказывать на нее действие и давление, может ее двигать, и следовательно то, что не есть материя, не может двигать материей. Ведь касаться и быть предметом прикосновения, как говорит поговорка, может только тело.
Итак, еще раз, существо (бытие), которое не есть материя, не могло создать материю: ибо каким образом оно могло бы ее создать, раз оно не имеет даже простой возможности ее двигать? Отсюда с очевидностью следует, что материя не была создана и что она oт себя самой имеет свое бытие и свое движение(12) (и даже что она несотворима, точно так же как время, место, пространство и протяжение); ибо в конце-концов невозможно себе представить, чтобы бытие не существовало, как и невозможно также, чтобы его действительно не было; невозможно представить себе, чтобы не было времени, как и невозможно также, чтобы его действительно не было; невозможно представить себе, чтобы не было протяжения, и невозможно также, чтобы протяжение не существовало в действительности; невозможно себе представить, чтобы не существовало числа, как невозможно также, чтобы его действительно не существовало; и наконец все перечисленное не может не быть в самом себе бесконечно, каждое в своем роде и на свой лад. Естественный разум ясно показывает нам это даже при малом внимании с нашей стороны, и не требуется особенного напряжения, чтобы ясно видеть, что все вещи, как только-что доказано, не могли быть созданными; отсюда явствует с очевидностью, что ничего нет созданного, а следовательно, и нет создателя.
Я отлично знаю, что наши богопоклонники утверждают, что их бог, создатель всех вещей, все творит единственно своей волей; стоит ему только захотеть, говорят они, и все тотчас же осуществляется, как это говорится в их мнимо священных книгах. Сам рече и быша; сам повеле и создашася(13). Это легко сказать, но я знаю также, что говорящие это не сознают, что говорят, потому что у них просто нет истинного представления о том, что такое сознание, могущество, воля этого существа; у них нет даже никакого истинного представления о его природе и сущности: ибо, согласно их же воззрениям, все, что говорится ими о его жизни, сознании, воле, силе и могуществе, не разумеется и не может разуметься в обычном и естественном смысле слов, но исключительно в смысле условном, т. е. в смысле, никак не вяжущемся с нашим образом жизни, нашим образом мыслей, нашими стремлениями и действиями. Мы можем составить себе иное представление о жизни лишь в связи с тем, что мы сознаем и что мы ощущаем сами в нашей собственной жизни, необходимо состоящей в жизнедеятельности (mouvemеnt vital) тела и души; это наше представление о нашей собственной жизни совсем не вяжется с предполагаемой жизнью бестелесного и нематериального бога. Отсюда следует, что когда наши богопоклонники говорят, что их бог — живой и что в нем есть жизнь, они сами не знают, что говорят, потому что они неспособны составить себе настоящего представления о жизни, которая ему свойственна и прилична. Равным образом мы не можем составить себе другого представления о мышлении, как в соответствии с актами мышления и воли и с теми актами познания, которые мы осуществляем и чувствуем в себе самих, когда мы мыслим и испытываем желания. Но акты мышления, познания и воли не происходят и не могут происходить в их боге согласно какому-либо другому представлению о познании и воле; значит, когда они говорят, что их бог знает и хочет, т. е. что он имеет познание и волю, они не знают сами, что говорят, и говорят то, чего не понимают и не представляют себе. Точно так же мы не можем составить себе другое представление о силе, мощности и действии иначе, как в связи с тем, что мы о них знаем и чувствуем, и с тем, что мы сами делаем; а так как наше представление об этой силе и об этой мощности совершенно не подходит к их богу, то отсюда тоже следует, что когда они говорят, что он всемогущ и действует с безграничным всемогуществом, то они сами не знают, что говорят. Наконец мы не можем составить себе иного представления о бытии и субстанции, как лишь в связи с тем, что мы знаем о существах и субстанциях, которые мы видим и знаем; но этo представление не подходит к богу, и даже сами слова «существо» и «субстанция» применяются к богу и другим духовным существам и субстанциям лишь двусмысленно, т. е. в двух различных значениях, из которых одно соответствует существам и субстанциям, нам известным, а другое должно соответствовать только богу; сами наши богопоклонники неспособны составить себе настоящее представление о том, что они разумеют в своем боге под словами «сущность» и «субстанция». Отсюда следует, что у них нет настоящего сознания того, что они ему приписывают, когда они говорят, что он есть существо и субстанция. Мы говорим, — замечает сьер де-Монтэнь(14): — бог боится, бог гневается, бoг любит и т. п., immortalia mortali sermone notantes (выражая бессмертное языком смертных). Все эти, — говорит он, — треволнения и движения чувств не могут иметь места в боге так, как они бывают у нас; с другой стороны, мы не можем также вообразить их по его подобию. Когда мы говорим, — продолжает тот же автор(15), — что бесконечность веков как прошлых, так и грядущих является для богa только мгновением, что его благость, его мудрость и его могущество составляют лишь одно и то же с его сущностью, то мы высказываем это на словах, но наше разумение не осмысливает этого. Стало быть, когда наши богопоклонники говорят о своем боге и приписывают ему жизнь, силу, могущество, познание или когда они называют его существом и силой, они не знают, что говорят, потому что они не понимают того и не имеют никакого истинного представления о том, что хотят сказать этим; они безусловно не заслуживают, чтобы их слушали: ибо те, которые не знают, что они говорят, не заслуживают, чтобы их слушали; а если они не заслуживают того, чтобы их слушали, то еще менее заслуживают они, чтобы им верили и придавали веру тому, что они говорят.
Но вернемся к нашему доказательству и покажем те нелепости, которые получаются, если материя не имеет сама от себя силу двигаться. Получается, что 1) все тела, раз произведенные и образованные, по своей природе неизменны и неразрушимы и следовательно они не имеют в себе самих не только деятельного начала, но также естественного начала производительности (principe de génération) и распада; а это сразу оказывается нелепым. Они не имеют в самих себе деятельного начала, потому что, чтобы действовать, надо двигаться, как я уже сказал, а если в них нет начала движения, то у них не может быть и деятельного начала, и следовательно они никак не могут действовать сами собой. Таким образом, у людей не было бы свободы, потому что они не имели бы возможности сами собой двигаться и возможности действовать. Какая же возможна свобода у людей, бессильных действовать и двигаться? 2) Живые тела оказываются здесь лишенными в самих себе начала производительности и распада и по природе своей неразрушимыми и неизменяемыми, ибо началом производительности и распада в природе является движение частиц материи, и если тела не имеют сами от себя начала движения, то они не могут иметь от себя и начала производительности и распада. Что движение частиц материи является началом производительности и распада в природе, это довольно очевидно, потому что, как можно наблюдать, рождение происходит в действительности только вследствие нового соединения и нового сочетания частиц материи, а разрушение происходит в действительности только вследствие разъединения и отделения тех же частиц материи. Но соединение и разъединение частиц материи может происходить только от движения. Следовательно если тела не имеют от себя начала движения, то они не могут иметь от себя или в себе и начала производительности и распада. 3) Если соединение или разъединение частиц материи не производится движущей силой самих тел, то они должны происходить от посторонней причины; если они происходят от посторонней причины, то тела никак не будут настоящими причинами зарождения и упадка, а только причинами случайными или посредствующими; это относится также ко всяким другим действиям и изменениям, которые происходят в телах, и не только в телах неодушевленных, но и в телах одушевленных. Таким образом, например люди и животные не двигались бы сами, когда мы их видим движущимися, действующими, бегущими или делающими что-либо; какая-то посторонняя невидимая причина двигала бы их, приводила бы их в движение и заставляла бы их делать все то, что они как-будто делают сами от себя. Точно так же например, как пила не движется сама собой, когда пилят, нож не движется сам собой, когда режет, молот не поднимается сам собой для удара, жернова на мельнице не вертятся сами собой, чтобы молоть зерно, марионетки пляшут и скачут не сами собой, а внешние, посторонние причины двигают ими и заставляют их делать все то, что делают с их помощью — точно так же живые тела не сами от себя имели бы силу двигаться; люди и животные не сами двигали бы своими членами, когда действуют и делают что-либо; какая-то посторонняя невидимая причина будто бы двигала бы ими, пользовалась бы их членами и заставляла бы их проделывать все, что люди и животные по-видимому делают сами от себя. Итак когда кто-нибудь приятно играет на музыкальных инструментах, весело распевает песни или с ученым видом толкует о различных вещах, когда люди приятно танцуют или с легкостью прыгают, или искусно проделывают всякого рода ловкие фокусы, или наконец когда люди приходят в гнев и ярость, или в состоянии безумия и помешательства с пеной у рта говорят тысячу несообразностей, делают тысячу дерзостей или тысячу мерзких гадостей, — во всех этих случаях получилось бы, что эти люди не сами приходят в такое возбуждение, что вовсе не они сами приводят в движение свои руки и ноги, болтают своим языком, вращают своими глазами, как это представляется нам; как я уже сказал, получилось бы, что посторонняя и невидимая причина приводит их в такое движение и совершает через их посредство все правильное и неправильное, хорошее и дурное, что имеется в их поведении, будь то в словах или в их поступках, в их мыслях, желаниях и чувствах. Точно так же вышло бы например, что блоха и муха не сами двигаются, когда одна прыгает, а другая совершает свой легкий полет; пришлось бы допустить, что посторонняя причина необходимо приводит в движение все незримые пружины их тела и заставляет их так быстро и ловко совершать свои движения. Отсюда следовало бы с очевидностью, что люди нисколько не являются настоящими виновниками добра или зла, совершаемых ими, и следовательно не заслуживают порицания и похвалы, точно так же как простые неодушевленные орудия, которые действуют благодаря руке мастера; а раз так, то на чем же, спрашивается, основаны мнимые награды людей праведных и наказания злых; ведь ни праведные, ни злые не могут ничего сделать сами от себя(16), могут делать только то, что заставляет их делать или делают в них высшая сила и власть(17).
Не возражайте на это, что есть большая разница между людьми и простыми орудиями, равно как и между образом действия людей и образом действия неодушевленных орудий, что неодушевленные орудия лишены всякого чувства, познания и свободы, тогда как люди — одушевленные существа и одарены не только чувством и сознанием, но также волей и свободой и поэтому делают лишь то, что хотят, действуют свободно и непринужденно во всем и поэтому заслуживают порицания и наказания, когда делают зло, и — напротив — похвал и наград, когда делают добро. Не возражайте таким образом, повторяю я, ибо хотя и есть большая разница между существами, одаренными жизнью и чувством, и существами, не одаренными ими, тем не менее свободы не больше у одних, чем у других, раз те и другие ничего не могут сделать сами, одни так же, как и другие. Но ведь согласно гипотезе ни те, ни другие в одинаковой мере не могут ничего сами от себя, потому что они не могут двигаться сами собой; следовательно те и другие в одинаковой мере не располагают свободой действовать или не действовать, делать добро или зло и одинаково не заслуживают ни похвалы или порицания, ни награды или наказания, если не считать, что похвалы и награды, так же как порицания и наказания, более уместны по отношению к тем, кто обладает сознанием и чувством, нежели по отношению к тем, кто их лишен; но это не касается свободы, которой, согласно гипотезе, нет ни у тех, ни у других.
Прибавьте к этому, что сознание и воля одушевленных существ при данной гипотезе ничем не могут служить свободе тех, которые действуют, ибо все их мысли, все их познания и все их желания были бы только последствиями и необходимыми действиями различных тенденций (déterminations) или различных модификаций самых тонких частиц материи, причем вcе эти различные тенденции и модификации движения самых тонких частиц материи не имели бы большей свободы или меньшей силы или действенности в предметах одушевленных, нежели в предметах неодушевленных, и не допускали бы больше свободы у одних, нежели у других. Но очевидно, что одушевленные предметы, как например животные, естественно имеют в самих себе больше силы или способности двигаться, чем неодушевленные орудия; и мы несомненно чувствуем непосредственно на самих себе, что мы естественно обладаем силой самостоятельного движения, потому что мы двигаемся и отдыхаем фактически, когда хотим этого. Животные тоже двигаются сами, когда нет препятствия; следовательно одушевленные предметы двигаются вовсе не посторонней силой и властью, а внутренней силой, которая им присуща и естественна; значит, материя сама от себя обладает способностью движения. Но конечно скажут, что эта внутренняя сила и способность двигаться, которой обладают одушевленные предметы, исходит не от материи, из которой они состоят, а от внутренней силы, которая им сообщается верховным существом, действующим внутренне во всех одушевленных предметах и сообщающим им то движение, которое кажется у них самостоятельным. Но если бы признать, что это так, я опять делаю свой вывод: все одушевленные предметы и даже люди суть лишь орудия, не могущие двигаться самостоятельно, и следовательно у людей нет свободы, как нет ее и у неодушевленных орудий. Но утверждать это смешно и нелепо.
Далее, если материя не имеет самостоятельной способности движения, то необходимо всегда и везде должно быть какое-нибудь другое существо или несколько существ, постоянно занятых приведением материи в движение. А ведь она движется постоянно и всюду движется различными бесчисленными способами, во всех различных состоящих из нee телах; даже в одном теле, как например в теле какого-либо растения или животного и маленькой мошки, движение материи происходит различными способами, причем этих способов чуть ли не бесчисленное множество. Поэтому то существо или существа, если их несколько, которые двигают материю, должны быть всегда непосредственнo связаны с ней и тесно примыкать к ней; кроме того это существо или эти существа, двигающие материю, должны в совершенстве знать природу и особые нужды каждой вещи, в совершенстве знать все мельчайшие части материи, входящие в состав этих вещей. Ибо если бы они не знали в совершенстве этих вещей, то как могли бы они образовать надлежащим способом природу каждой вещи? И как могли бы они двигать и располагать каждую часть материи для образования совершенных тел, каковыми являются все находимые нами в вселенной? Каким образом например могли бы они создать в известных местах земли столько различных металлов, столько различных минералов, столько различных видов камней, находящихся в стольких различных местах? Как могли бы они образовать на земле столько различных видов растений и трав и в земле столько различного рода кореньев и волокон всевозможного рода. Как могли бы они образовать на земле столько людей и столько других родов животных столь разнообразных видов? Как могли бы они образовать столько различных родов птиц и насекомых, летающих в воздухе, и столько различных пород рыб, плавающих в водах? Как могли бы они образовать так правильно у каждого вида трав, растений и деревьев ствол, ветви, кору, почки, цветы, листья и плоды, соответствующие всем разновидностям? И как бы они могли внутри этих плодов образовать семечки или косточки, в которых таятся зародыши, способные произвести новые растения? Иногда новые плоды вырастают на том же стволе дерева, у которого отрублены главные ветви и которому сделаны затем прививки различных сортов плодов, например различных сортов яблок у яблони, различных сортов груш у грушевого дерева, различных сортов вишен у вишневого дерева. Каким образом, спрашиваю я, этот предполагаемый первичный двигатель всех тел может помнить все это и всякий раз безошибочно вызывать на каждом дереве и даже на каждой ветви, получившей прививку, именно те плоды, которые соответствуют природе дерева или прививки, никогда не ошибаться и не путаться, хотя бы на каждом дереве было 20 или 30 различных прививок? Как мог бы он образовать столько живых тел и все виды животных и насекомых, а в этих телах столько внутренних и внешних частей, так правильно расположенных и связанных, так хорошо соразмеренных, столько костей и связок, так хорошо подогнанных друг к другу, столько шкур различных цветов и видов на теле животных? кожу и мягкие части, покрывающие все тело, столько нервов в этих мягких частях, столько мускулов, столько артерий, столько вен, столько крови в этих венах и столько животных духов, которые своей работой и упорядоченным движением составляют всю жизнь, все чувство, всю силу и все здоровье одушевленных тел? Очевидно, что первичные двигатели материи, если их несколько и если они отличны от самой материи, и не могли создать такое множество столь превосходных и тонких произведений, если не знали в совершенстве их природу и не обладали совершенным знанием того, как надо сложить, повернуть и распределить все самые большие и самые малые части материи. Это необходимо для того, чтобы привести все эти части в тот порядок или в то положение, которое они должны сохранять между собой, чтобы составить природу и тело каждой вещи. Невозможно, говорю я, чтоб все это делалось сознательно, без того, чтобы тот или те, которых считают виновниками всех вещей, обладали при этом совершенным знанием. Точно так же например строительные материалы, не обладая способностью самостоятельного движения, никогда сами собой не соединятся в одно целое, не пристанут друг к другу, никогда сами собой не придут в тот порядок, который они должны иметь и сохранять между собой, чтобы составить законченное строение; необходимо, чтобы плотники их обтесали, собрали, привели в порядок и разместили, отвели каждому из них свое место; таким путем создаются разные строения в законченном виде. Вce естественные тела являются в своем роде как бы законченными строениями, состоящими из различных частей материи, соединенных и связанных между собою. Если бы эти тела не обладали сами способностью движения, то тот или те, кто придал бы им это движение, должны были бы в совершенстве знать природу и свойства каждой вещи, знать в совершенстве, как нужно приспособлять, подбирать, соединять, располагать и связывать каждую часть материи для того, чтобы эти части образовали собой строения, т. е. законченные тела, каждое согласно своей природе.
Какую ловкость, какую силу, какую тонкость, какую проницательность, какую тщательность, какую широту ума и знания надо было бы иметь для того, чтобы образовать сознательно и преднамеренно во всей вселенной такое множество больших и малых различных удивительных механизмов? Это, так сказать, бесконечно превосходит бесконечность. Как вообразить себе такую силу, такое могущество, такую мудрость и такую широту ума и знания в существе или нескольких существах, у которых нет ни образа, ни вида, ни тела, ни частей, ни какого-либо протяжения и о которых невозможно составить себе никакого истинного представления? Когда хотят доказать слишком много, то, как говорится, ничего не доказывают; на этом основании можно сказать богопоклонникам, что те доказательства, которыми они хотят доказать существование своего бога, не доказывают ничего, потому что они приводят к слишком большим нелепостям.
Это не все. Когда все естественные тела образованы посредством различных соединений и группировок составляющих их различных частей материи, тот или те, кто сообщил им движение, необходимое для их образования, должны также уметь сообщить им в каждый отдельный момент движения, необходимые для их сохранения. В частности, если это тела одушевленные, надо уметь придавать им в каждый момент изнутри все движения, необходимые для сохранения их жизни, равно как всякие другие движения, которые отвечают их природе, их влечениям и их особому предрасположению. Таким образом, они должны уметь во-время и там, где полагается, в определенный, так сказать, момент во всех случаях запечатлевать в их сердце и мозгу при посредстве животных духов все движения, необходимые для того, чтобы они могли чувствовать удовлетворение, радость, боль или печаль и т. п., или для того, чтобы возбудить в них страсти и чувства, к которым они способны. И наконец надо уметь, когда и где нужно, при всяких встречных явлениях, сообщать движение жизненных и животных духов всем членам и нервам животных, всем их жилам, всем мускулам; это движение необходимо им для того, чтобы действовать тем или другим образом или делать что-либо. Таким образом, во всех телах и даже на всем протяжении вселенной не должно быть ни одного атома, который не получил бы все свое движение и всех модификаций этого движения от существа, в совершенстве знающего его природу и в совершенстве знающего, на что он может служить. Это тоже необходимо предполагает в этом первичном двигателе, если он один, если можно так выразиться, бесконечно бесконечную широту познания и могущества. Ибо существует бесчисленное множество всех частей материи; различные модификации их движения, их фигур, их сочетаний и их взаимной связи тоже бесчисленны; положение этих частей по отношению друг к другу почти ежеминутно меняется; поэтому, чтобы все это знать и охватывать все это, необходимо действительно бесконечное познание в полном смысле слова. Все различные тела, образуемые из этих частей материи, и все различные действия, непрерывно производимые в телах этими частями своим движением, своими различными сочетаниями, тоже бесконечны; поэтому и для образования всех их требуется в полном смысле слова бесконечная сила.
Это уже слишком; совершенно невозможно, совершенно немыслимо предполагать таким образом в одном существе, у которого к тому же нет ни тела, ни протяжения, ни рук, ни ног, ни ступней, ни костей, ни головы, ни глаз, ни мозга, вообще ничего другого, что можно было бы себе представить; повторяю, совершенно невозможно, совершенно немыслимо предполагать в подобном чисто воображаемом существе познание и могущество подлинно бесконечные. Наше представление о познании возможно лишь в связи с нашим собственным опытом на почве актов нашего познания и нашего разумения; точно так же наши представления о силе и могуществе строятся только в связи с тем, что мы знаем о них по той движущей силе, которую мы чувствуем в себе и видим во всех прочих телах, движущихся самостоятельно. Поэтому очевидно, что согласно этому представлению невозможно и немыслимо никакое познание и никакое могущество в существе, не имеющем ни тела, ни протяженности, ни рук, ни ног, ни ступней, ни костей, ни головы, ни мозга, ни чего-либо подобного: этого, говорю я, не может быть, это нелепо и немыслимо. Равным образом очевидно, что, согласно нашему представлению о познании и могуществе, никакое отдельное существо, одаренное разумом, не может иметь действительно бесконечное познание и бесконечную силу, потому что всякое отдельное существо является конечным и никакое отдельное конечное существо не может заключать в себе бесконечные силу и могущество.
Но вот что еще превышает эту веру и всякое разумение человеческое: для того, чтобы одно особое существо, всемогущее, бесконечно мудрое и просвещенное, могло производить таким образом все действия природы, могло, как я уже сказал, сообщать движение и давать направление всем частям материи во всяком теле и во всяком месте всякого тела, — это единственное существо, предполагаемое всемогущим, бесконечно мудрым и знающим, производя таким образом все эти действия и движения, должно проникать целиком все тела и таким образом двигать самой малой частицей их. А для этого тот, кто образует тела животных, кто двигает, руководит, управляет всеми тончайшими и деликатнейшими частями их, должен целиком проникать всю субстанцию их тел, все их мягкие части, все их кости, весь мозг костей, все волокна мясистой части, все их мускулы, внутренности, сердце, головной мозг, жилы, кровь и вообще все, что входит в состав их тел: иначе как мог бы он образовывать, двигать, направлять и вести порознь все эти части, если бы он не проникал все их насквозь? Как мог бы он образовывать и двигать в нервах и жилах животные духи и притом направлять как следует их движение во всех частях тела, если бы он сам непосредственно не работал над их образованием, не сообщал непосредственно сам всем и каждому из них то движение, какое требуется согласно их свойствам и особенностям, для того, чтобы произвести то или иное действие в той или иной части тела? Несомненно все это возможно только в том случае, если виновник или первый двигатель тел может видеть, различать и непосредственно сам касаться всех самых деликатных и тонких частей формируемых им тел. Но как может он их видеть и различать, когда у него нет ни глаз, чтобы видеть их, ни пальцев, ни рук, чтобы шевелить их, трогать и приводить в порядок, связывать их между собой, соединять и как следует прилаживать их? Если бы этот предполагаемый перводвигатель и искусный мастер имел даже достаточно тонкое зрение, чтобы всех их различать, и достаточно тонкие руки и пальцы, чтобы так искусно производить и формировать такое множество столь прекрасных и удивительных вещей — больших, малых и средних, он все же, как я уже сказал, должен был бы целиком проникать всю субстанцию образуемых им тел. А если б он проникал их целиком, то в таком случае он сам должен был бы не только находиться весь целиком в каждом теле, но также весь целиком в каждой части всех этих тел, т. е. весь целиком в сердце каждого животного, весь целиком в его голове, в желудке, в кишках, в глазах, в печени, в легких, в ногах, в руках и наконец в каждой из частиц всех этих частей. Таким образом, он оказывался бы весь целиком в каждом атоме материи, т. е. весь целиком в каждой из самых малых частиц материи, а это в некотором роде все-равно, что предполагать столько богов, сколько существует атомов материи, или предполагать, что каждый атом материи уже есть бог или содержит в себе всю природу и всю субстанцию бога. А так как всех этих атомов, составляющих самые малые части материи, бесконечное множество, то, значит, существует бесконечное множество богов, причем все эти боги тем не менее составляют одно целое и являются все вместе одним и тем же богом; не имея никакого протяжения и никакой части в себе, он однако оказывается вместе с тем обладающим бесконечным протяжением и повсюду безраздельно всемогущим. Что может быть нелепее и смешнее этих фантазий? Очевидно, что это невозможно. В самом деле, если бы такое всемогущее существо находилось, как предполагают, все целиком во всех телах и в каждой части их, то это возможно было бы либо путем деления его, либо без этого деления; но ни то, ни другое невозможно. 1). Это невозможно без деления его, ибо каким образом мог бы он без деления самого себя находиться весь целиком в стольких различных телах, столь разнящихся и столь отдаленных друг от друга? Это немыслимо. Но это не могло быть и при условии деления его; ибо ясно, что ничто не может быть разделено и в то же время продолжать оставаться целым; между тем это всемогущее существо, проникающее таким образом все существа, должно было бы проделать столько делений, сколько существует различных субстанций или даже атомов, отдельных друг от друга, на всем протяжении материи. Но что можно себе вообразить более пустого, более смешного и более нелепого, чем это? Нужно закрывать глаза на все указания разума, чтобы поверить подобным вещам.
И затем — как это столь полное и всеобщее проникновение и такая верховная сила и деятельная мощь могли остаться незамеченными нигде? Конечно субстанция этого существа, проникающего таким образом все остальные, должна быть очень тонкой, очень воздушной и легкой, раз она всюду проскальзывает и внедряется так незаметно и нечувствительно, не занимая нигде никакого места и нигде не показывая себя. Но все же каким образом сила его могущества может быть такой полновластной и такой действенной, раз нет никого, кто мог бы ощущать ее или воздействие ее? Ясно, что при ближайшем рассмотрении все это оказывается чистейшей фантазией и химерой, которые превосходят не только всякое разумение, но и всякую возможность; надо, как я уже говорил, совершенно отказаться от света разума, чтобы поверить подобным вещам. К тому же, если всемогущее, бесконечно мудрое и просвещенное существо образует и направляет в нас и во всех прочих существах все внутренние и внешние движения тел и всей природы, то как возможны у нас и во всех прочих существах хоть сколько-нибудь неправильные и неупорядоченные движения? Конечно не может быть никакой неправильности и неупорядоченности в наших движениях и в движениях во всей природе, если существо всемогущее, бесконечно мудрое и просвещенное образует и направляет их всех. А между тем бесспорно и очевидно, что повседневно как в нас, так и во всей природе происходят тысячи неправильных и неупорядоченных движений, которые причиняют повсюду бесчисленное множество зол; стало быть, нельзя сказать, что эти движения образуются и направляются существом всемогущим, бесконечно мудрым и просвещенным.
С другой стороны, утверждают, что одного первичного двигателя недостаточно для производства движения и сообщения его всему бесконечному и беспредельному протяжению материи и что следовательно одного такого двигателя во всяком случае недостаточно или же ему не легко было бы правильно двигать всеми телами, составленными из материи. Утверждают, что есть несколько первичных двигателей, которые придают движения телам, и что главным образом оттого и происходят все противоположности, все противодействия и все естественные и случайные антипатии между различными видами как одушевленных, так и неодушевленных предметов: первичные двигатели этих предметов оказываются по своей природе и характеру несовместимыми друг с другом, каждый из них не может согласовать движение своей части материи с тем, как другие двигатели двигают свою часть материи, каждый двигает материю в противоречии и противоположности с другими. Я признаю, что, следуя этому последнему предположению, можно было бы дать довольно правдоподобное объяснение противоположности, противодействию и антипатии среди некоторых естественных тел, но я тем не менее всегда буду отрицать состоятельность такого предположения: во-первых, потому, что нет нужды прибегать к множественности и противоположности первичных двигателей для объяснения естественного противодействия и антипатии между телами; во-вторых, потому, что множественность этих предполагаемых первичных двигателей встречает не менее возражений, чем существование одного единственного такого двигатели. В самом деле:
1) Что касается их числа, то как определить это число? Сколько предположить их? один? два? четыре? сотню? две сотни? несколько тысяч? или несколько миллионов? На каком числе остановиться, раз одного движения недостаточно для того, чтобы произвести все то, что совершается в природе? Нельзя себе этого и представить. Ни два, ни три, ни четыре, ни даже сотня, ни тысяча, ни миллион таких предполагаемых существ не будут достаточны, потому что потребовалось бы бесконечное могущество и знание, чтобы сознательно и умышленно, с полным знанием дела производить все то, что происходит в природе, и потому что многие тысячи и миллионы ограниченных и конечных сознаний не могут составить все вместе одного бесконечного могущества и сознания. Предположить ли их столько, сколько есть естественных тел или сколько есть атомов во всем протяжении материи? Это значило бы допустить бесконечное множество их, потому что во всей природе – бесконечное множество тел и бесконечное множество атомов. Но разве не смешно и нелепо допускать еще и бесконечное множество первичных двигателей?
2) Что касается природы всех этих предполагаемых первичных двигателей, то одно из двух: либо все они имеют в самих себе способность движения, либо не все они имеют ее. Если предполагать, что все они имеют в себе способность движения, то почему в таком случае сама материя и все атомы материи не могут тоже быть сами одарены ею? Без сомнения предположение, что атомы сами одарены способностью движения, представляет не больше неудобств, чем приписывание без нужды этой способности воображаемым существам, каковыми являются эти первичные двигатели. Напротив, гораздо целесообразнее приписывать эту способность самой материи, ибо в конце-концов материя бесспорно существует и может делиться на бесконечное число частей, которые можно, если угодно, назвать атомами, и бесспорно также, что части материи движутся. А какие верные и бесспорные данные имеются о первичных двигателях, их природе и существовании? Что мы знаем об их силе, могуществе, деятельности, разумности? Ничего, потому что нельзя себе составить никакого действительного представления ни об их существе, ни о способе их существования.
Далее, спрашивается: являются ли все эти предполагаемые первичные двигатели неодинаковыми, различными по своей природе? Являются ли они одинаково мощными и сильными, или же одни из них мощнее и сильнее других? Знают ли они друг друга, или они остаются друг другу неизвестными? Находят ли они удовольствие и удовлетворение в том, чтобы двигать каждый с своей стороны свою часть материи? Дружественны ли они друг другу или враждебны? Можно с полным основанием задать еще много других вопросов. Но смешно даже пытаться отвечать что-либо положительное на эти вопросы, потому что это значило бы утверждать без всякого основания то, чего мы не знаем; уже по одной этой причине, если бы не было других оснований, эти утверждения надо отвергнуть как совершенно невероятные.
Итак гораздо целесообразнее и надежнее приписать самой материи способность движения, нежели тщетно и без нужды запутываться в стольких непреодолимых затруднениях и отыскивать вне материи мнимое начало ее движения. Поэтому я не буду дольше заниматься опровержением мнения о множественности предполагаемых перводвигателей; оно в достаточной мере уничтожается само собой. Поэтому и наши богопоклонники уже не останавливаются более на множественности богов, и обычно все они признают лишь единый первичный двигатель, которому они приписывают весьма совершенное познание всех вещей и могущество делать все, что ему угодно, и следовательно также силу двигать материю и делать из нее все, что угодно. Однако, несмотря на то, что эта предполагаемая всемогущая сила и беспредельное знание уже в достаточной степени опровергнуты как ложные, надо привести еще одно основание, которое еще ярче покажет ее ложность.
Дело в том, что, по признанию самих же наших богопоклонников, этот предполагаемый единый первичный двигатель, который они называют богом и которому они приписывают бесконечное могущество и знание, есть существо, которое, согласно их учению, не только бестелесно и не имеет ни образа, ни протяжения, но к тому же также совершенно неподвижно, неизменно по своей природе, неизменно в самом себе, неизменно в своих мыслях, неизменно в своем сознании, и своих намерениях и желаниях, так что оно не может ни в какой степени быть подверженным какой-либо перемене и какой-либо превратности времен. Раз так, то ясно и очевидно, что такое существо, — если бы оно существовало в действительности, — отнюдь не в состоянии двигать материю. Я это доказываю следующим образом: существо, совершенно неизменное в себе самом, уже по своей природе всецело неизменное, не может ничего двигать вне себя. В самом деле, как может оно двигать что-либо, когда оно само не может двигаться? Никак невозможно представить себе, чтобы существо, пребывающее неизменным и даже по природе своей неизменное, могло когда-либо двигать что-либо. Нет и не может быть никакой связи между понятием неизменного существа и движением какого-либо другого существа. Но, по учению наших богопоклонников, их мнимый первичный двигатель, который они называют богом, неизменен в себе самом и неизменен по своей природе; значит, он не может ничего двигать и следовательно не может двигать материю, не может быть первым виновником ее движения. Таким образом, следует по необходимости признать, что материя имеет от себя самой свое движение и что совершенно незачем прибегать к бытию всемогущего бога, который не может заставить ее двигаться. Наши богопоклонники напрасно приписывают начало движения материи пресловутому всемогуществу бога, так как, если бы он и существовал, он не мог бы и сам двигаться, будучи неизменен по своей природе. Мало того, по той же самой причине совершенно бесполезно молиться и поклоняться ему, предлагать ему жертвы, как делают наши богопоклонники, чтобы получить от него таким путем какую-нибудь милость или знак благоволения, в котором они нуждаются. В самом деле, раз он неизменен по своей природе, как они это предполагают, и раз все его мысли, все его желания, все его решения приняты от века, он не изменит им в части, касающейся судьбы людей, невзирая на все их молитвы, на все воздаваемое ему поклонение, на все приносимые ему жертвы. Ничто не может преклонить или заставить его склониться на ту, а не на другую сторону; и так молиться ли такому существу или не молиться, поклоняться или не поклоняться, предлагать ему жертвы или не предлагать, оно все-равно никогда не станет делать ни другого добра, ни другого зла кроме того, что решило сделать от вечности. Это сказано даже у их мнимых пророков, которые влагают в уста своего бога решительное заявление, что его план и намерения остаются неизменными и все, что он решил сделать, совершится(18). «Решение мое непоколебимо, и вся воля моя свершится». Итак, наши суеверные богопоклонники совершенно напрасно и бесполезно молятся богу. Совершенно напрасно они поклоняются ему и предлагают ему жертвоприношения, стараясь получить от него таким способом какую-нибудь милость, в которой они нуждаются и которую, как они думают, он не окажет им без этого. Предположим для примера, что какой-нибудь могучий царь принял определенное решение и что его решение и воля ни в чем не подлежат изменению; если это известно, то разве не бесполезно в таком случае умолять это лицо, этого царя поступить иначе или сделать не то, что он уже решил сделать? Конечно это было бы бесполезно; было бы своего рода безумием пытаться побудить его изменить свою волю. Итак, поскольку наши богопоклонники отлично знают, что их бог неизменен, что все его желания приняты от века, раз они знают также, что он никогда не изменит своей воли ради чего бы то ни было, так как обладает неизменной природой, то ясно и очевидно, что для них бесполезно и даже своего рода безумие надеяться и предполагать достигнуть чего-либо от него своими молитвами, своимим поклонениями и своими жертвами; ибо все это несомненно нисколько не заставит его изменить свою волю и нисколько не поможет им достигнуть ожидаемых ими результатов.
Но скажут, что бог сам желает, чтобы ему молились, и повелевает людям молиться ему, поклоняться ему и предлагать ему жертвоприношения, дабы затем, в награду за молитвы и жертвы, даровать людям милости, которых они просят и которые он уже от века решил даровать им. На это я опять скажу, что они говорят вслепую о вещах, которых они не ведают и которых не могут доказать никаким подлинным доказательством. Если они говорят, что бог им якобы открыл свои мысли и волю относительно этого, то я тоже отвечаю, что всякую ложь, всякое заблуждение в области религии суеверные богопоклонники основывают на словах своего бога и его авторитете; поэтому они не заслуживают, чтобы им верили на-слово или чтобы выслушивали их утверждения, произносимые без каких-либо убедительных доказательств, ведь всякий шарлатан мог бы наговорить то же самое. 2. Если бы бог, как говорят наши богопоклонники, заповедал людям молиться ему, поклоняться ему и предлагать ему благочестивые жертвы, то он без сомнения оказывал бы или по крайней мере должен был бы оказывать больше внимания тем, кто верно соблюдает его заповеди, нежели тем, которые их совсем не соблюдают; он без сомнения был бы или по крайней мере должен был бы быть более милостив к тем, кто ему молится, поклоняется ему и благоговейно приносит ему жертвы, нежели к тем, которые ему вовсе не молятся, не поклоняются и не приносят ему жертв. Но, как мы воочию видим на каждом шагу, он нисколько не оказывает им больше внимания, добро и зло безразлично выпадает на долю одних и других. Значит, нет никакого признака, что бог давал такие заповеди. 3. Далее, мы видим воочию на каждом шагу, что бесчисленное множество мужчин и женщин, которые молятся, приносят жертвы и благоговейно служат своему богу, которые в своей крайней нужде обращаются к нему и взывают к нему от всего своего сердца и всеми силами, не достигают однако своими прошениями и мольбами никаких результатов и часто гибнут жалким образом в тисках нужды или влачат жалкое существование до конца дней своих. Почему же молитвы их остаются неуслышанными, их просьбы не оказывают никакого действия? По мнению наших богопоклонников, это потому, что богу не угодно было внять им и даровать им исполнение их просьб, на то не было его воли ни ныне, ни присно. Значит, если бог в таких случаях заповедывал им обращаться к нему с молитвой и просить у него милости и поддержки, в которых они нуждаются, то он заповедывал им просить у него посредством молитв и жертвоприношений тех милостей и благоволения, которые он не желал и не намерен был предоставлять им, напротив даже — решил никогда не предоставлять им. Это совершенно невероятно со стороны бога, предполагаемого бесконечно благим и бесконечно мудрым.
Если бы например какой-нибудь сеньер или король по какой-то странной прихоти возымел фантазию приказать своим слугам или своим подданным являться к нему каждый день и всепокорнейше испрашивать у него особых милостей и снисхождений, которых он заранее решил им ни в коем случае не предоставлять, разве не назвали бы сумасбродством такое распоряжение этого сеньера или короля? Да, конечно назвали бы и имели бы на то полное право; но точно так же обстоит дело и с богом, если он, как говорят наши богопоклонники, повелел людям поклоняться ему, служить ему и в смиренных молитвах испрашивать у него милостей, которых он не желал им даровать и решил никогда им не предоставлять. Можно даже оказать, что со стороны наших богопоклонников безумно приписывать такое безумство богу, т. е. существу, предполагаемому совершенным, бесконечно благим и бесконечно мудрым. Итак, что бы они ни придумывали, они сами только запутываются в своих заблуждениях и в своих пустых мыслях.
Но вернемся к той предполагаемой неизменности, которую они приписывают своему богу. Он, по их славам, до такой степени неизменен в своей природе и в своих действиях, что хотя ему и приписываются всякого рода чувства и страсти, какие встречаются в людях, хотя ему приписывают например любовь, ненависть, кротость, гнев, ярость и месть, печаль и радость, желания и удовольствие, ревность и неудовольствие, сожаление и раскаяние и другие подобные чувства, тем не менее эти чувства предполагаются в их боге без какой-либо страсти, без какого-либо изменения и перемены в нем. Вот что говорит по этому поводу их архиправедник св. Августин, обращаясь к своему богу: «Господи, — говорит он, — ты уже сказал во мне мощным голосом тайному слуху моего сердца, что ты вечен, потому что никогда не меняешься ни путем принятия новой формы, ни путем смены движений. Воля твоя также не подвержена непостоянству времен; так как воля, так или иначе изменчивая в своих решениях, не может быть бессмертной в своей продолжительности. Я — говорит(19) он, — ясно вижу эту истину пред твоим лицом. Тот же свет, который ты мне сообщил, открывает мне, что неповиновение кого-либо из твоих созданий не может повредить тебе, не возмущает порядок твоего царства на небе и на земле». Вот что еще он говорит в другом месте уже, как бы обращаясь к своему богу: «Ты ревнуешь, хотя всегда остаешься спокоен; ты сожалеешь, но без всякого чувства скорби; ты гневаешься, но всегда сохраняешь спокойствие». Действительно, он должен быть очень спокойным и невозмутимым, раз он среди стольких споров и раздоров, происходящих среди людей из-за него, при таком множестве людей, отрицающих его, хулящих и, так сказать, оскорбляющих его своими преступлениями и злодеяниями, и при таком множестве других людей, огорчающих его повседневно своим непослушанием, тем не менее не проявляет ни малейшего интереса к защите своего собственного дела. Все это говорят за него только люди и притом по внушению своего воображения. Ибо только из своего воображения черпают они все, что говорят о нем и в защиту него. Они и не старались бы проповедывать нам все, что говорят о нем, если бы не имели в виду получить от этого пользу для себя.
Наши богопоклонники уверяют нас, что их бог в своем божественном промысле печется обо всем, что касается тварей. Но как может он печься о том, что касается тварей, если он не печется о том, что касается непосредственно его самого и что ближе всего его затрогивает, т. е. о проявлении своей славы и о сердечном почитании, подобающем ему от людей, о полном повиновении его заповедям?
Вот что говорит св. Амвросий об этой предполагаемой неизменности бога: Бог, — говорит он, — не мыслит так, как люди, ему не приходит на ум мысль, которой он не имел раньше; он и не гневается так, как гневаются люди, как если б он был подвержен изменению. Все же, — говорит Амвросий, — обычно пользуются этим способом выражения и говорят, что бог думает, гневается и раскаивается; этим хотят выразить тяжесть оскорбления, наносимого ему грехом; это оскорбление столь велико, что, казалось бы, должно вызвать гнев бога, хотя бог и не может по своей природе быть подвержен какому-либо движению гнева и вообще страсти.
Бог, — говорит другой автор, — не может ни гневаться, ни радоваться, ни желать, ни сочувствовать, ни раскаиваться. Если он делает все то, что делают все те, кто гневается, огорчается, раскаивается, радуется и т. д., то он наказывает без гнева, он доволен чем-либо, но без радостного волнения, он возмущается злом, но без огорчении и печали; он хочет добра, но без вожделения; он даст прибежище удрученным, но без сострадания. Короче говоря, — заключает автор, — все, что мы делаем под влиянием всех этих различных наших влечений и страстей, бог и ангелы совершают простым действием своей воли, потому что они — чистые духи. Так наши богопоклонники и христопоклонники говорят о неизменности своего бога; стало быть, хотя они приписывают ему, как я только-что сказал, любовь и ненависть, кротость и гнев и даже ярость и негодование, печаль и радость, чувства удовольствия и огорчения, желание и сострадание, сожаление и раскаяние и т. п., они однако заявляют, что не понимают эти слова в буквальном смысле, т. е. в том смысле, что бог действительно гневается, радуется и печалится, действительно подвержен каким-либо из тех душевных движений, которые мы ощущаем в себе самих, когда мы любим или когда ненавидим, когда приходим в гнев или когда радуемся, когда печалимся, раскаиваемся и т. д. Нет, они вовсе не это разумеют под вышеприведенными выражениями; они понимают под этим нечто совсем другое, чего однако не могут ни объяснить, ни представить другим, потому что сами не могут понять и представить себе то, что они якобы разумеют под этим своим способом выражения. Но ясно, что это сводится к следующему: бог любит без любви, т. е. любит не любя, он ненавидит без ненависти, т. е. ненавидит не ненавидя, он гневается без гнева, т. е. сердится не сердясь, он радуется без радости, он печалится без печали, он раскаивается без раскаяния и без сожаления, т. е. не раскаиваясь, и т. п. Равным образом, согласно их манере выражаться, они говорят, что бог благ, не имея качеств, что он велик и громаден без величины и без протяжения; это — все-равно, как если бы они сказали, что он благ без благости, благ, не будучи благим, велик без величины, т, е. велик, не будучи великим. Итак, согласно этому диковинному учению наших богопоклонников, слова, применяемые ими к своему богу, не должны и не могут пониматься в буквальном смысле, точно так же как и другие слова: любить, ненавидеть, сердиться, раскаиваться и т.п. Итак в этом их смысле бог может любить без чувства любви, может ненавидеть без чувства ненависти, может находить удовольствие без чувства радости и ощущать неудовольствие без чувства скорби или раскаиваться без чувства досады и сожаления; в таком случае они точно так жe должны были бы сказать, что он все делает без всякого активного движения, не шевелясь, не двигаясь, и что он желает без акта воли. А это конечно — все-равно, что сказать, что он делает все не делая, действует не действуя и желает не желая и без воли. Следуя этому способу выражаться, они должны также сказать, что он есть, но без бытия, существует, но без существования, потому что oн не владеет никаким особым способом действования, никаким особым способом существования. Но ведь невозможно делать без действия или хотеть без акта воли, равно-как и нельзя быть без сущности или существовать без существования.
Итак наши богопоклонники признают и согласны, что их бor желает что-либо без движении своей воли, что он делает все без малейшего деятельного движения, а это — все-равно, что сказать, что он хочет всего не хотя, действует не действуя и делает все не делая. Будучи последовательны, они должны признать и сказать, что он есть, но без бытия, что он существует не существуя, т. е. что его нет вовсе, так как он не имеет никакого особого способа бытия и никакого особого способа существования. А то, что не имеет никакого особого способа бытия и никакого особого способа существования, без сомнения совсем не существует. Вот до чего доводит наших суеверных богопоклонников их диковинное учение о мнимом существовании их бога. Выставляя бога совершенным, желая представить его великим, дивным и непостижимым во всех вещах и во всех отношениях, они его совсем уничтожают и, желая освободить и очистить от всяких несовершенств и от всяких действительных и воображаемых качеств, они в полном смысле слова превращают его в ничто. Пусть же они честно, на-чистоту признают и согласятся, что его совсем нe существует и что он есть ничто, потому что его действительно нет и он в действительности есть ничто.
LXXIV^
Перейдем к другим доказательствам. Бог, по мнению наших богопоклонников, есть существо, как я уже говорил, всемогущее, вечное и бесконечно благое, бесконечно мудрое и бесконечно совершенное во всех видах совершенства; он вездесущ, он все видит, все знает, все делает, на нем держится все, он располагает по своему произволу всем; согласно нашим богопоклонникам, ничто не может уклониться от его господства или итти против того нерушимого порядка, который он установил повсюду своим всемогуществом и своим верховным провидением.
Вот первая мысль, которая является мне по поводу такого существа, столь мудрого, столь благого, столь прекрасного, столь великого, столь превосходного, столь совершенного и столь достолюбезного: если бы действительно существовало такое существо, то оно предстало бы пред нашим взором и нашими чувствами так ясно, что никто никак не мог бы сомневаться в подлинности его существования. Но так как это предполагаемое существо, представляющее собой якобы верх совершенства, нигде и никак не показывается, не ощущается и не познается, то конечно нет никакого основания утверждать или верить, что такое существо в действительности существует; напротив, есть полное основание думать и утверждать, что его не существует. В самом деле каким образом возможно, чтоб существо, представляющее собой верх совершенства, благости и добра, было повсюду и чтобы при этом нельзя было видеть хоть где-либо хоть какое-нибудь из его высших совершенств? Конечно существо, которое является совершенно недоступным ни для зрения, ни для ощущения, не может представлять собой высшую ступень красоты, благости и добра; это не верх совершенства. Ибо чем выше чьи-либо совершенства, тем они явственнее и ощутительнее; они походят в этом отношении на свет, который, чем сильнее, тем виднее и ощутительнее, или же они походят на теплоту, которая, чем сильнее, тем больше дает себя чувствовать. Стало быть, раз нигде не видно и не заметно этого существа, которое считают верхом совершенства, и раз нигде не видно и не заметно ни одного из приписываемых ему высших совершенств, то нет также никакого основания верить и утверждать, что существует в действительности такое существо. Это доказательство при всей своей простоте и естественности уже позволяет с очевидностью сделать отрицательный вывод относительно этого предполагаемого божественного существа, якобы верха совершенства. Но надо также подтвердить его ясными и наглядными примерами вроде нижеследующих.
Если нам скажут например, что существует солнце, бесконечно яркое и лучезарное, но нигде нельзя видеть яркость и лучезарность этого предполагаемого солнца, то разве нельзя будет с полным правом сказать, что этого бесконечно яркого и лучезарного солнца вовсе не существует? Разумеется, это можно будет с полным правом сказать, и можно даже сказать, что надо сойти с ума и лишиться здравого смысла, чтоб говорить о повсеместном сиянии бесконечного света там, где ничего подобного нельзя видеть. Если нам скажут напримеp, что повсюду находится существо бесконечно прекрасное, что видеть красоты этого существа нигде нельзя, имеем ли мы полное право сказать, что его не существует? Конечно да. Если скажут, что повсюду имеется бесконечно жаркий огонь или бесконечно холодный воздух, причем однако нельзя нигде ощущать жар этого огня или холод этого бесконечно холодного воздуха, разве нельзя с полным правом утверждать, что ни того, ни другого вовсе нет? Наконец, если нам скажут, что повсюду находится существо, отличающееся бесконечно приятным вкусом и запахом и издающее звуки, бесконечно превосходящие все прочие звуки, причем однако нельзя нигде слышать голос этой удивительной субстанции и ощущать ее запах и вкус, не вправе ли мы сказать, что такого существа в действительности вовсе нет, потому что нигде не видно никаких признаков его? Конечно мы вправе сказать это; и если, несмотря на это, найдутся люди, настаивающие, что подобное существо действительно находится повсюду, их непременно сочли бы за сумасшедших, за фантазеров и даже за фанатиков; и в самом деле, было бы своего рода сумасшествием и фанатизмом утверждать подобные фантазии.
Но очевидно, что наши суеверные богопоклонники впадают в подобного же рода фанатизм, когда утверждают существование своего бога. Ибо они уверяют, что он — существо бесконечно совершенное во всех видах совершенства и вездесущее. А между тем несомненно, что мы нигде не видим его, нигде не ощущаем, не замечаем и не находим и что егo вообще нигде нельзя ни увидеть, ни ощущать, ни заметить или встретить. Итак с их стороны великое заблуждение и даже своего рода безумие утверждать, как они делают, что подобное существо действительно находится повсюду. Это — все-равно, что утверждать, что действительно существует бесконечно яркое и лучезарное солнце там, где не видно никакой яркости света; кажется, ни один здравомыслящий человек не может поддерживать такие и подобные утверждения. А между тем это на каждом шагу делают наши богопоклонники, когда утверждают действительное существование своего бога, бесконечно совершенного и вездесущего, хотя его нигде нельзя видеть, заметить, ощутить и встретить. Это — все-равно, как если бы они сказали, что всюду имеется бесконечно яркое и светозарное солнце, хотя его нигде не видно; повторяю это — все-равно, как если бы они так сказали. Если здравому смыслу противно утверждение, что существо бесконечно совершенное и вездесущее остается невидимым, если нелепо утверждать, что есть совершенно яркое и лучезарное солнце там, где не видно никакой яркости и никакого света, то точно так же нелепо утверждать, что есть бесконечно совершенное существо там, где его не видно, и там, где нельзя его видеть и нельзя заметить ни одного из его предполагаемых совершенств. Наши христопоклонники которые прекрасно умеют разыгрывать из себя людей духа, не преминут объявить меня сугубо плотским и грубым человеком, который судит о вещах лишь на основании чувств, они без сомнения применят ко мне слова их князя верующих св. Августина, что плотский человек обо всем судит и думает исключительно по своей привычке видеть вещи; плотские люди, — говорит он, — легко принимают на веру все, что они видят, но неспособны верить в то, чего они не видят.
Но это нисколько меня не смущает, мне ничего не стоит перевернуть это положение в обратную сторону и сказать, что для невежд и глупцов все их правило судить и мыслить заключается в слепой вере во все, что им скажут; они не хотят верить тому, что видят, что осязают и держат в своих руках, но бессмысленно верят всему, что им говорят, даже вопреки показанию собственных чувств. Согласно правилу другого князя верующих, ангельского доктора(20), зрение, осязание и вкус неправильно воспринимают его любезного и досточтимого бога из теста и надо верить, придавать веру только тому, что слышишь, т. е. их вера учит их воспринимать просто на слух:
Visus, tаstus, gustus in te fallituг,
Sed auditu solo tuto creditur.
(Зрение, осязание, вкус в тебе обманываются, но только на один слух может вполне полагаться вера).
Возможно ли, что существо, бесконечно и превыше всего совершенное, не имеет в себе самом никакого видимого совершенства и никакого ощутительного качества? Если это так, хотя это непостижимо для ума, пришлось бы сказать, что всякие ощутимые качества и видимые совершенства несовместимы с природой этого превыше всего совершенного существа или с его невидимыми совершенствами или по крайней мере что они не соответствуют высшему достоинству этого бесконечного существа. В самом деле, если бы они не были несовместимы с его природой и с его невидимыми совершенствами или если бы они не представляли собою несоответствие достоинству его превыше всего совершенной природы, то отчего бы ему не иметь этих ощутимых качеств и этих видимых совершенств? Если оно обладает ими, то почему они в нем не обнаруживаются? А если они обнаруживаются в нем, то почему мы не видим их? Без сомнения их можно было бы видеть в нем и даже тем легче, чем большего совершенства они достигали бы. Наши богопоклонники скажут, что ощутимые качества и видимые совершенства несовместимы с природой этого верховного существа и с его невидимыми совершенствами или что они не соответствуют достоинству, чистоте и простоте его бесконечно совершенной природы; следовательно ощутимые качества и видимые совершенства не имеются в нем и даже не могут в нем находиться в силу чистоты и простоты его природы. Согласен, я готов предварительно допустить это. Но как они могут утверждать, несмотря на это, что их бог есть существо бесконечно совершенное, если у него нехватает такого большого числа совершенств? Ведь очевидно, что бесконечно совершенное существо, которому нехватает бесконечного множества совершенств, не может быть бесконечно совершенным. А их бог, согласно тому, что они сами говорят, лишен всех видимых совершенств и всех ощутимых качеств, число которых бесконечно велико; следовательно бог не может быть бесконечно совершенным.
Мало того, если бог, которого они признают бесконечно совершенным, не имеет никаких качеств, никакого ощутимого совершенства, то, значит, он должен иметь только качества и совершенства общего характера и неощутимые, причем эти предполагаемые совершенства его должны быть бесконечны. Но я спрашиваю богопоклонников: откуда они знают и откуда могут знать, что существуют невидимые совершенства и что эти совершенства в боге бесконечны? Если они невидимы и неощутимы никаким образом, то их никто не может ни видеть, ни ощущать, а следовательно и познавать в какой-либо мере: ведь они познаются не посредством чувств, потому что они, как утверждают, совершенно неощутимы и невидимы. Не могут они познаваться и разумом, ибо здравый разум не показывает, что бесконечно совершенное существо не имеет и не должно иметь никаких качеств и ощутимых совершенств; разум не показывает также, что все ощутимые качества и совершенства несовместимы с невидимыми совершенствами существа, совершенного превыше всего. Итак если ни разум, ни чувства не могут показать ни того, что богопоклонники утверждают о невидимых совершенствах своего бога, ни того, что они утверждают о несовместимости ощутимых совершенств с невидимыми совершенствами этого превыше всего совершенного существа, то, значит, они утверждают это зря и без основания, они говорят об этом, сами не зная, что они говорят.
Но разум не только не показывает нашим богопоклонникам правильность их утверждений относительно невидимых совершенств их бога и несовместимости ощутимых качеств с совершенствами существа, превыше всего совершенного. Напротив, повторяю, если бы они обратились к своему разуму, он с очевидностью показал бы им, что существо, превыше всего совершенное, должно быть достойным любви и следовательно вполне познаваемым. Ибо как могло бы оно быть вполне достойным любви, если оно не вполне познаваемо? Всякое добро достойно любви лишь постольку, поскольку оно познаваемо; оно ни в коей мере не может быть достойным любви, если оно совершенно непознаваемо. Но, по гипотезе наших богопоклонников, существо, превыше всего совершенное, не имеет в себе никаких ощутимых качеств и никаких видимых совершенств и совершенно непознаваемо: следовательно оно никоим образом не может быть достойно любви, и, если они хотят, чтобы оно было в полной мере достойно любви, они должны признать его вполне познаваемым, а если оно вполне познаваемо само в себе, то оно должно иметь ощутимые качества и видимые совершенства, потому что только благодаря таким качествам и совершенствам можно было бы действительно познать его и отличить от всякого другого существа, не являющегося, как он, превыше всего совершенным.
Таким образом, богопоклонники, как я уже сказал, не только не научились у разума тому, что видимые и ощутимые качества и совершенства несовместимы с предполагаемыми невидимыми совершенствами существа, в высшей степени совершенного; напротив, разум должен был бы их научить, что подобные совершенства неотделимы от его природы, если только существует в действительности особое существо, верх совершенства. Ибо раз нигде не видно и не заметно никакого признака этого превыше всего совершенного существа, то нет никакого повода и основания верить, что оно существует или может существовать.
Я хорошо знаю, что наши богопоклонники более всех других корчат из себя людей духа и притворяются, что мало ценят материальное и осязательное но сравнению с их фантазиями о божественном и духовном; я знаю, что они избегают приписывать природе своего бога качества и совершенства, видимые или ощутимые нашими чувствами; они считают даже, что только грубые и плотские умы могут представлять себе это якобы бесконечно совершенное существо непременно какой-то телесной сущностью, состоящей, подобно всем прочим, из материи и формы, как бы ни была благородна, превосходна и совершенна эта материя и эта форма. Таким образом, по их словам, их бог не имеет ни плоти, ни костей, ни чего бы то ни было такого, что можно себе представить; у него нет, как я уже заметил, ни тела, ни головы, ни рук, ни ног, ни спины, ни живота, нет ни глаз, ни рта, ни носа, ни ушей; у него нет ни цвета, ни образа, одним словом — ничего конкретного и осязательного. Все их представления о нем обычно сводятся только к утверждению, что он — бесконечно совершенное существо, существо непостижимой природы, которое превосходит все наши чувства и разумение и следовательно не может быть выражено словами, не может быть объято мыслью. Но разве эти столь духовные и тонкие учители не видят, что, желая возвысить непостижимые превосходства этой предполагаемой божественной природы, одухотворить и освободить ее от всякой материальности и чувственного качества, они ее уничтожают, что, преувеличивая все эти предполагаемые божественные совершенства, они обращают их в ничто? Точно так же, если доказывать слишком многое, не доказывают ничего, и, если утверждать слишком многое, не верят ничему. В самом деле, утверждение, что в природе существа бесконечно совершенного нет ни формы, ни тела, ни облика, ни цвета, ничего вообще, что можно было бы мыслить или воображать, равносильно утверждению, что оно вовсе не существует. Какой смысл имеет утверждать о существе бесконечно совершенном, что у него нет ни цвета, ни облика, никакой осязаемой красоты и доброты, никакого другого видимого совершенства? Это значит утверждать, что оно в действительности не имеет никакого совершенства. В самом деле, какое представление они могут иметь о существе, лишенном тела и формы? О красоте существа, не имеющего ни цвета, ни очертания? О доброте существа, которое никак нельзя ни ощутить, ни заметить? О мудрости существа, у которого нет ни уст, чтобы говорить, ни мозга, чтобы мыслить? О силе и могуществе существа, которое не обладает способностью движения, чтобы действовать, и не может даже само себя привести в движение? Какое представление они могут иметь о чувстве удовольствия, удовлетворения или счастья у существа, у которого нет ни глаз, чтобы видеть, ни языка, чтобы ощущать вкус, ни ушей, чтобы слышать, ни носа, чтобы обонять, ни рук, чтобы: трогать, ни ног, чтобы ходить? Несомненно никто, — в том числе даже наши христопоклонники, при всей своей духовности или своих притязаниях на нее, — не может составить себе действительного представления о том, что они обозначают терминами природа, красота, мудрость, могущество и блаженство, которые они приписывают своему богу. Поэтому, когда они говорят, что бог имеет бесконечно совершенную природу, что он бесконечно прекрасен, бесконечно благ, бесконечно мудр, бесконечно могущественен, бесконечно блаженен, они собственно сами не знают, что говорят; они не знают, чтó представляет собой природа, лишенная тела, формы и всякой протяженности; они не знают, чтó такое красота, не имеющая ни цвета, ни очертания; они не знают, чтó такое мудрость, не располагающая мозгом; чтó такое сила, могущество, не способные двигаться; они не знают, как можно видеть без глаз, слышать без ушей и ощущать вкус без языка; наконец они не знают, чтó такое блаженство без удовольствия и радости. Итак, совлекая с своего бога всякую телесную форму, всякие качества или совершенства, доступные ощущению, наши богопоклонники тем самым обращают в ничто его природу и упраздняют все его предполагаемые бесконечные совершенства.
Вот как они обольщают себя и как они заблуждаются в сущности своих мыслей и как они, считая себя мудрыми, становятся безрассудными. Я говорю — безрассудными, потому что, как было бы великим безумием приписывать божественность неодушевленным предметам или неразумным животным, или слабым и смертным людям, наподобие того, как поступали язычники, точно так же великое безумие приписывать божественность, как это делают теперь наши богопоклонники, воображаемому существу, у которого нет ни тела, ни формы и которое к тому же лишают всяких реальных и ощутимых качеств и совершенств; оно, стало быть, меньше всех реальных и ощутимых вещей. Воистину надо быть очень темным человеком или редко обращаться к своему разуму, чтобы верить тому, что столь далеко от разума, столь смехотворно, нелепо и невероятно. Наши богопоклонники отказались теперь от большинства заблуждений древнего мира по этому предмету; надо надеяться, что они когда-нибудь откажутся наконец от тех заблуждений, во власти которых они еще сами находятся. У большинства из них замечается уже довольно сильная тенденция к этому: своими речами, своим образом жизни и всем своим поведением они показывают, что не придают большой веры тайнам своей религии, ее наставлениям о праведной жизни, ее великим и чудесным обещаниям вечныx наград в раю, если они будут творить добро, и угрозе ужасных мучений, если они будут делать зло. В самом деле, если бы они были твердо убеждены в том, чему поучает их религия и чему она обязывает их верить по этой части, они без сомнения вели бы более умеренный и осторожный образ жизни; иначе они были бы самыми отчаянными безумцами, так как на каждом шагу рискуют ради пустяков лишиться жизни вечно блаженной и подвергнуться вечным мучениям, самым жестоким и ужасным, какие только можно себе вообразить. Как известно, большинство наших богопоклонников, притом самые главные и важные среди них, даже первые служители церкви и величайшие проповедники религии, не особенно стараются заслужить хорошей жизнью и добрыми делами эти великие награды и избежать столь ужасных мучений, а это верный признак, что они сами совсем не верят в то, что они говорят об этом, и самии вовсе не убеждены в тех якобы великих и важных истинах, которые они навязывают другим.
Да и в самом деле, как могут люди, имеющие хоть каплю ума и здравого смысла, поверить тому, что так далеко от здравого разума и всякого подобия истины, если разум и сама природа естественно внушают нам совершенно противоположные представления? Наши богопоклонники обещают нам вечные награды, если мы будем жить в добродетели и благочестиво соблюдать уставы, правила и; принципы их религии; они полагают высшее блаженство и высшее счастье людей в обладании и наслаждении этими мнимыми наградами, которых однако никто не будет иметь и видеть в этой жизни, а только после смерти, когда нас больше не будет(21), когда мы будем уничтожены и как бы обращены в ничто. Равным образом они грозят людям ужасными мучениями вечного ада, если люди будут жить в пороке и грехе и не будут твердо верить всему, что им говорят, не будут жить согласно уставам, правилам и предписаниям своей религии; они полагают высшее несчастье людей в вечных и ужасных муках этого мнимого ада, которого однако даже самые злые и самые недостойные люди никогда не увидят в этой жизни, а только после своей’ смерти, т. е. когда их больше не будет и все они будут уничтожены и как бы обращены в ничто. По совести говоря, можно ли поверить, что мы будем еще действительно счастливы или несчастливы, когда уже утратим чувствительность к добру и злу и обратимся в ничто? Ведь убедить себя, что будешь счастлив или несчастлив после смерти, значит убедить себя в том, что будешь счастлив или несчастлив, когда не будешь существовать. Ибо с момента смерти человек разлагается и превращается в прах и пепел; это, говорю я, опыт показывает нам воочию на каждом шагу. Наши богопоклонники никогда не испытали и не видели на опыте, чтобы можно было чувствовать благо или зло также после смерти; они никогда не видели тех великих и чудесных наград, на которые надеются в небесах после своей смерти; они никогда не видели также, не испытывали и не замечали тех ужасных мучений, которыми они грозят дурным людям, наказаний, которым эти люди якобы будут навеки подвергнугы в аду после своей смерти. Все, что они говорят о блаженстве и муках этой мнимой жизни на том свете, основано только на самообмане, на чистейших фантазиях и шарлатанстве.
Далее, как они представляют себе это предполагаемое высшее и чудесное блаженство, которое они с такой уверенностью сулят праведным людям? На этом надо остановиться; ибо они представляют его совершенно своеобразным и преисполненным тайн. По их словам, оно состоит в лицезрении самого бога и обладании им, богом, которого они объявляют своим высшим благом. Это созерцание мнимого высшего блага и обладание им должно дать полное блаженство всем тем, кто имеет счастье созерцать его и обладать им. Но посмотрим, в чем может заключаться это мнимое и прекрасное созерцание бога и обладание им. Наши богопоклонники говорят, как я уже отметил, что их бог имеет чисто духовную природу, т. е. природу бестелесную и нематериальную и следовательно невидимую, без тела, без формы, без протяжения, без цвета и без всякого облика. Каким же образом могут они объявлять своим высшим блаженством созерцание подобного существа и обладание им? Можно ли видеть существо и обладать им, если оно незримо, если у него нет ни тела, ни формы, никакого протяжения? Можно ли видеть существо, у которого нет ни цвета, ни очертания, никакого протяжения? Разумеется, это немыслимо! Это превосходит всякое воображение! Ведь это равносильно утверждению, что высшее блаженство состоит в созерцании того, чего нельзя видеть, и в обладании тем, чего нельзя ни держать, ни осязать, а это — явная нелепость, если брать эти выражения в их собственном и естественном значении.
Но, как известно, наши богопоклонники, и в особенности наши христопоклонники, объявляющие себя единственными действительными поклонниками истинного бога, подчеркивают главным образом духовный культ этого бога и духовное истолкование всего, касающегося тайн, правил и обрядов их религии. Под этим благовидным предлогом духовности они стараются прикрыть всю лживость и нелепость своей религии. Они видят свое мнимое высшее блаженство не в реальном и телесном созерцании своего бога и в таком же обладании. Они считают унижением и умалением славы, превосходства и несказанного величия этого высшего блаженства, если полагать его в услаждении внешних чувств. Они уверяют себя или по крайней мере хотят уверить других, что только грубым, плотским умам свойственно ожидать на небе чувственного и плотского блаженства, как это делают евреи и магометане, не знающие других наслаждений. Они же, христопоклонники, имеют гораздо более возвышенные понятия и стремятся к благам, бесконечно более высоким, чем все плотские и чувственные блага; они, говорю я, не желают связывать свое блаженство с каким-либо услаждением внешних чувств. Таким образом, когда они говорят, что их высшее блаженство состоит в лицезрении своего бога и обладании им, они имеют в виду не телесное зрение, осуществляемое телесными очами, а видение духовное, которое, по их словам, осуществляется душевными очами, т. е. доступным нашей душе самым ясным и самым совершенным познанием бесконечных красот и совершенств этого верховного существа; они ведь утверждают, что душа не имеет других очей кроме своих мыслей и своего познания. А прежде всего, говоря об обладании богом, они вовсе не разумеют обладания телесного; их бог не может быть предметом телесного обладания, ибо в нем нет ничего телесного. Они разумеют духовное обладание богом, которое, по их словам, достигается наисовершеннейшей любовью к этому воображаемому высшему благу; это, говорят они, дает душам, имеющим счастье обладать таким образом богом, духовную радость и духовное удовлетворение, которые бесконечно превосходят все удовольствия и все удовлетворение, доставляемые внешними чувствами.
LXXV^
На первый взгляд это кажется прекрасной мыслью, но нет ничего более иллюзорного. Ведь если бы это было так, то отсюда с очевидностью следует, что их предполагаемое счастье — лишь воображаемое, а не реальное и действительное счастие и блаженство. Доказывается это тем, что, по их словам, ясно и духовно видеть, что-нибудь значит не что иное, как иметь об этом наисовершеннейшие идеи, мысли и познания; я только-что подчеркивал это. Равным образом духовно обладать предметом значит, по их словам, тоже только всецело любить его. Отсюда следует, что, чем совершеннее идеи, мысли и познания о предмете, тем совершеннее его духовное созерцание. Но составлять себе более или менее совершенные представления, мысли и познания о предмете, которого на самом деле видеть реально нельзя, значит предаваться только игре воображения, любовь к такому предмету, которого нельзя видеть и которым нельзя реально обладать, зиждется только на наших представлениях, мыслях и познании об этом предмете. Стало быть, видеть духовно какой-нибудь предмет значит не что иное, как видеть его в уме и воображении; я совершенно не делаю здесь различия между умом, разумением и воображением, а также между представлениями, мыслями и воображением, потому что все эти слова означают собственно одно и то же. Так например слова: ум, разумение, воображение — означают только силу или способность людей думать, познавать, рассуждать и иметь некоторые правильные или неправильные взгляды на воспринимаемое ими, а термины: представления, мысли, воображение — означают собственно не что иное, как акты мышления и познания. посредством которых люди замечают и познают вещи, рассуждают или образуют правильные или неправильные суждения о предмете своего мышления. Наши богопоклонники не признают другого созерцания своего бога кроме того, которое совершается в мыслях и познании, т. е. посредством актов разумения, ума, воображения; они не признают другого обладания богом кроме того, которое осуществляется любовью, причем эта любовь является естественным результатом мыслей и познания, которые ум и воображение имеют о каком-нибудь предмете, представляющемся им благим и достойным любви. Кроме того богопоклонники полагают все свое высшее блаженство в духовном созерцании бога и в духовном обладании богом. Отсюда с очевидностью следует, что их мнимое блаженство является лишь воображаемым блаженством, так как основывается, лишь на воображаемом видении и на воображаемом обладании благом, тоже лишь воображаемым.
Это подтверждается определенным утверждением наших богопоклонников, что это блаженство не состоит в наслаждениях наших чувств, в услаждениях питьем и едой, в удовольствии от созерцания глазами или от осязания руками и не в удовольствии от слуховых ощущений, а единственно в мире и радости духовной(22).
«Царствие божие не есть еда и питье, а правда и мир и ликование в духе святом» и т. д. А откуда, скажите на милость, возьмутся этот мир и радость духа, если они не исходят от чего-либо, что может трогать чувства, как я уже сказал? Они могут иметь источником только воображение, и следовательно высшее счастье наших богопоклонников, как я давеча сказал, лишь воображаемое блаженство. К тому же им выпадает призрачное удовольствие наслаждаться воображаемым блаженством лишь после своей смерти; в сaмом деле, для того, чтобы наслаждаться воображаемым блаженством, нужно воображать себе, что наслаждаешься каким-то благом, и воображать себя действительно счастливым; между тем после смерти не существует уже воображения, как же могут мертвые наслаждаться воображаемым блаженством, раз у них уже не из чего создавать мысли, когда у них нет никакого воображения и когда сами они словно никогда не существовали? В таком состоянии каждый окажется после своей смерти; мы все вернемся к тому состоянию, в котором мы находились до нашего рождения или бытия; и так как несомненно, что тогда мы ни о чем не думали, ничего не чувствовали и ничего себе не воображали, то несомненно также, что после смерти мы ни о чем не будем думать, ничего не будем чувствовать и ничего не будем себе воображать. Таким образом совершенно напрасно наши богопоклонники и христопоклонники льстят себя мечтой о столь великом блаженстве после своей смерти; у них не будет тогда и мышления, чтобы думать о каком-нибудь блаженстве. Им не приходится разглагольствовать и восставать против этого взгляда, потому что такого взгляда держится даже один из их мудрецов, слова которого они почитают за божественные.
Вот что он говорит по этому поводу: Живые, — говорит он, — знают по крайней мере, что они должны умереть, но те, которые умерли, не знают ничего и не ожидают больше никакой награды; их не трогают уже ни чувства ненависти и любви, ни какие-либо желания, они не принимают более никакого участия ни в чем, что делается на этом свете. Ступай же(23), — говорит он, — ступай в мире и наслаждайся в радости благами, которыми ты обладаешь; ешь и пей в мире от плодов своих трудов и наслаждайся вместе с друзьями и тою, которую ты любишь; ибо это – все хорошее, на что ты можешь надеяться при жизни.
Эти слова совершенно ясно подтверждают то, что я только-что сказал. Итак напрасно наши богопоклонники и христопоклонники льстят себя надеждой на столь великое блаженство после смерти; у них не будет тогда даже мышления, чтобы думать о себе самих. В самом деле каким образом смогут они думать, если они более не будут существовать? Мы видим нередко в самой жизни болезни и недуги, при которых больной совершенно не в состоянии о чем-либо думать и не сознает ни самого себя ни чего-либо другого.
Например простой сердечный припадок, простой обморок, летаргия или другая подобная болезнь могут привести нас в такое состояние еще при жизни, когда наше тело еще в сохранности. Итак, если простая болезнь, которая нарушает только экономию, или точное регулирование жизненных соков, болезнь, которая только затрудняет функционирование наших чувств, но не уничтожает их, способна лишить нас всякого чувства и сознания, то смерть, которая нас уничтожает всецело, и подавно лишит нас всякого чувства и сознания. Разве мы сами повседневно не испытываем, как приятный и глубокий сон, медленно одолевающий нас и не причиняющий нам никакой боли, уносит нас за пределы всяких мыслей, всяких чувств и ощущений и всего нашего познания? При наличии столь очевидных доказательств этой истины, при наличии повседневного и столь осязательного опыта из области наших собственных переживаний просто диву даешься, что люди, повидимому не глупые, держатся противоположных взглядов и верят, что после смерти можно быть еще полным жизни, чувств и сознания и более счастливым или несчастным чем когда-либо; как могут они верить, что после смерти праведные наслаждаются совершенным блаженством, вечно обладают богом на небе, а злые терпят вечные муки в аду. Удивительно, говорю я, что люди умные могут разделять такие взгляды. Ведь такие мысли — своего рода безумие, причем это безумие нередко доходит даже до фанатизма, как это можно наблюдать на тех, кто покрепче заберет себе в голову мысли такого рода. Религия настоящий рассадник фанатиков; это театр, в котором им удобнее всего разыгрывать свои роли. Поэтому люди, действительно умные и мало-мальски просвещенные светом разума, не придерживаются этих взглядов. Поэтому также — я уже говорил об этом выше — даже большинство тех, которые поддерживают эти взгляды своим авторитетом или поучают им других в силу своего мнимого профессионального долга, сами не придают веры тому, о чем они толкуют другим, и не стараются делать то, что так настойчиво рекомендуют делать другим ради фантома вечного блаженства на небе и во избежание другого фантома — ужасных вечных мук ада. Надо полагать, что эти взгляды давно были бы сданы в архив, если бы те, кто поддерживает их своим авторитетом или по обязанности своей профессии поучает им других, не находили для себя великую выгоду в поддержании и сохранении этих общественных заблуждений; они таким образом сохраняют свою тираническую власть над бедными народными массами, в своей политике они следуют здесь правилу, что народные массы должны оставаться в неведении относительно многих истин и верить разным побасенкам.
LХХVІ^
Но вернемся к нашему якобы бесконечно совершенному существу. Если бы оно действительно было тем, чем его объявляют наши богопоклонники, то оно без сомнения было бы бесконечно благим и бесконечно мудрым; нельзя отрицать этого положения. Но очевидно, что нет существа, бесконечно благого и бесконечно мудрого; следовательно нет существа, превыше всего совершенного, и следовательно нет того, кого они называют богом.
Вот очевидное доказательство, что нет существа бесконечно благого и бесконечно мудрого:
Если бы такое существо существовало, оно всемерно любило бы благо, справедливость, добродетель и порядок, покровительствовало бы всюду добрым, справедливым и безвинным людям и бесконечно ненавидело бы зло, все пороки, несправедливость и злодеяния, повсюду карало бы злых. Будучи всемогущим, как его предполагают, оно не преминуло бы также доставить в полной мере все истинное благо и всюду установить и упрочить добрый порядок. Точно так же, если бы оно, действительно, ненавидело всякое зло, порок, несправедливость и злодеяния, то, будучи, как сказано, всемогущим, оно не преминуло бы всюду воспрепятствовать злу, несправедливости, пороку, беспорядку или по крайней мере не преминуло бы наказывать всех, делающих зло или являющихся злостными виновниками. Ибо доброте и мудрости свойственно делать всевозможное добро и препятствовать всякому злу, точно так же как бесконечному свету свойственно разливать повсюду свое сияние и рассеивать мрак, а бесконечной теплоте свойственно разливаться повсюду и повсюду прогонять холод. Точно так же как свет несовместим с тьмою и теплота несовместима с холодом, еще с большим основанием бесконечная доброта и бесконечная мудрость должны быть несовместимы со всяким злом и несчастьем, со всякими пороками, непорядками и злодеяниями. А если бесконечная доброта и мудрость несовместимы со всяким злом, со всякими пороками, злодеяниями и непорядками, то значит все зло, все пороки, непорядки и злодеяния в мире невозможны под сенью и управлением всемогущего существа, если оно, как утверждают, является бесконечно благим и мудрым; ибо оно своей всемогущей добротой и мудростью воспрепятствовало бы появлению какого-либо зла, какой-либо несправедливости, злодеяния или непорядка. А между тем очевидно, что мир почти полон зол и несчастий; люди преисполнены пороков, заблуждений и злодейств, их управление полно несправедливости и тирании, почти повсюду наблюдается засилье порока и злодейства; раздор и раскол царят почти повсюду; праведные и безвинные люди почти повсюду стонут под тяжелым гнетом, бедняки почти повсюду страдают от нужды и лишений, не встречая опоры, поддержки и утешения. С другой стороны, злодеи, нечестивцы и люди, недостойные того, чтоб их земля носила, тем не менее живут в благоденствии и радости, в почестях и в изобилии всякого рода благ.
Все это нельзя отрицать, я даже далеко не сказал всего. Если бы кто захотел сделать подробный перечень всех зол и несчастий в мире, равно как всех пороков и отвратительных злодеяний, то потребовались бы целые томы. Итак раз очевидно, что мир почти повсюду преисполнен только зол, бедствий, пороков, злодеяний, обмана, несправедливости, краж, мошенничеств, жестокостей, тирании, непорядка и хаоса, то это является несомненным и очевидным доказательством, что не существует существа бесконечно благого и бесконечно мудрого, способного воспрепятствовать всему этому злу, что нет мудрости, cпособной изыскать против этого надлежащее средство, и следовательно нет существа всемогущего, бесконечно благого и бесконечно мудрого.
Вот что один рассудительный автор последнего века говорил по этому поводу. Хотя он и был всецело христопоклонником, он не мог не признать и не почувствовать силы того доказательства, которое я привел здесь. Известное неравенство состояний, — говорит он, — влекущее за собой порядок и подчинение, есть дело рук бога; здесь предполагают божественный закон; но слишком большая неравномерность состояний, как она наблюдается среди людей, есть уже дело людей или проявление права сильного(24). Автор там же еще яснее выражает свою мысль о том же (я уже приводил это место). Положите, — говорил он, — власть, удовольствия и праздность по одну сторону, а зависимость, заботы и нужду по другую, в таком случае либо все это распределено неправильно по злобе людей, либо бог не есть бог. Итак этот автор признает необходимость порядка и справедливого подчинения под руководством и управлением бога, т. е. существа бесконечно совершенного; это его дело, — говорит он, — или, вернее, его делом должно быть делать все хорошо, вносить всюду порядок и хорошее руководство. До сих пор автор прав, потому что он предполагает существо бесконечно совершенное; но как же он может затем утверждать, что великое неравенство, которое наблюдается среди людей, есть дело их рук и проявление права сильного? Ведь это великое неравенство и это право сильного не существовали бы, если бы его предположение о существовании бесконечно совершенного существа было правильно. Как могло бы всемогущее и притом бесконечно благое и бесконечно мудрое существо терпеть такое великое и несправедливое неравенство между людьми? Как допустило оно установление права сильного вопреки разуму и справедливости и даже вопреки всем его добрым намерениям и добрым желаниям? Неужели дело рук слабых и смертных людей, которые, по словам наших христопоклонников, сами-по-себе бессильны, оказалось сильнее дела рук всемогущего бога? Это совершенно невероятно, это всецело идет вразрез с добротой и мудростью существа, предполагаемого всемогущим и бесконечно совершенным. Поэтому в так называемых божественных притчах наших богопоклонников сказано, что никакая мудрость и предусмотрительносгь, никакой совет и следовательно также никакая сила и никакое могущество не могут превозмочь намерения или желания бога. «Нет мудрости и нет разума и нет совета вопреки господу»(25). Дело в том, что сама же доброта и мудрость бога, создавши все вещи в добром порядке, не позволили бы злодейству людей нарушить этот порядок и вообще никогда бы не допустили самого злодейства среди людей. А вот как один из мнимых пророков заставляет говорить своего бога: «Знайте, — говорит он, — что я есть бог и что нет другого кроме меня: мои намерения пребудут тверды, и все мои желания исполнятся»(26). Значит, необходимо признать, что ничто не могло итти вразрез с намерениями и с желаниями всемогущего существа и не могло возмутить и опрокинуть порядок, установленный божественным и всемогущим провидением. А между тем повсюду воочию наблюдаются и всегда наблюдались попирание доброго порядка, ниспровержение справедливости и правды, засилье пороков, бесчисленное множество зол и бедствий, угнетающих большинство людей, причем часто самые праведные и чистые угнетаются больше, нежели нечестивые и виновные; все это конечно — верное свидетельство, что нет существа всемогущего, нет и благости, бесконечной мудрости, которые могли бы пресечь все это зло и нерушимо установить повсюду справедливость и добрый порядок, как это подобает бесконечной благости и мудрости. Таким образом, зрелище стольких зол, стольких пороков, бедствий и злодеяний, царящих повсюду, ясно показывает нам, что не существует бога. Автор, о котором я говорил выше, довольно определенно высказывается в этом смысле; слова его я только-что приводил. Положите, — говорит он, — власть, удовольствия и праздность по одну сторону, а зависимость и нужду по другую; в таком случае либо ;все это распределено неправильно по злобе людей, либо бог не есть бог. Значит, согласно мысли и чувству этого автора, бесспорно одного из самых рассудительных среди наших богопоклонников, надо необходимо признать одно из двух: либо вещи в мире, как они являются нам в настоящее время, приведены в беспорядок по злодейству людей, как он говорит, либо же бог не есть бог.
Для того чтобы сказать, что вещи приведены в беспорядок по злодейству людей, надо предположить, что они прежде действительно были размещены в лучшем порядке и действительно находились в более совершенном состоянии, чем ныне. Это трудно доказать, так как нет никаких признаков этого. Впрочем я вовсе не отрицаю абсолютно, что вещи в мире могли находиться некогда в лучшем порядке; по крайней мере, нравы и управление могли действительно быть лучшими в прошедших веках; и не следует ни минуты сомневаться, что они еще теперь были бы в лучшем порядке и состоянии, если бы люди были действительно мудры, т. е. руководились во всем истинным светом разума и правилами естественной справедливости. Но что касается слабости и немощи нашего естества, болезней, страданий, несчастных случаев и — особенно — что касается смерти, которая полагает конец жизни и предел всем страданиям, равно как и всем удовольствиям, — то нет основания полагать, что здесь был некогда во много более совершенный порядок, нежели теперь.
Люди всегда имели склонность ко злу; они всегда были подвержены болезням и недугам телесным и духовным; они всегда были подвержены смерти в такой же мере, как теперь, и хотя говорят, что были когда-то люди, жившие по нескольку сот лет, но все же ни один из них не дожил до нас; все они нашли свою кончину в смерти; как ее и теперь еще находят все люди. Итак были ли вещи в мире прежде в лучшем порядке и в лучшем состоянии или никогда не были, — в мои намерения не входит отрицать, что они действительно могли быть некогда в лучшем положении. Я хочу лишь сказать, что если бы когда-либо дела человеческие были установлены в лучшем порядке и приведены в состояние совершенства всемогуществом, благостью и мудростью существа бесконечно совершенного, то они навсегда оставались бы и твердо пребывали бы в этом порядке и в этом состоянии совершенства, в какое их с самого начала соблаговолило поставить высшее существо; они никогда не могли бы оказаться неправильно перемещенными по злодейству людей не только потому, что ничто никогда не могло бы превозмочь предначертания и произволения всемогущего бога, но также потому, что в таком случае никогда не могло бы существовать и злодейство людей. В самом деле, каким образом злодейство могло проникнуть и прокрасться в среду людей вопреки намерениям и воле всемогущего бога? Это не могло никоим образом случиться, иначе пришлось бы утверждать, что злодейство людей оказалось сильнее и могущественнее воли всемогущего бога. А утверждать это было бы нелепостью.
Мы воочию видим, что дела человеческие находятся в очень плохом положении, и, согласно словам вышецитированного автора, это дурное положение вещей в мире доказывает, что порядок был нарушен по злодейству людей, причем автор исходит из предположения, что существо бесконечно совершенное первоначально поставило нас в лучшем порядке и в лучшем состоянии по сравнению с настоящим. Итак приходится с необходимостью заключить, что этого бесконечно совершенного существа вовсе нет и следовательно то, что называют богом, не есть бог. Значит, если цитированный мною автор вправе сказать, что неправильный порядок создан злодейством людей или что бог не есть бог, то он мог бы конечно еще с большим основанием сказать, что если бы бог был богом, то никогда злодейство людей не внесло бы расстройства в порядок вещей; ибо то же могущество, та же благость и та же мудрость, которые привели вещи в такой прекрасный порядок и в такое совершенное состояние, позаботились бы о том, чтобы они никогда не могли быть расстроены злодейством людей… Итак, скажем ли мы, что непорядок внесен злодейством людей или что мир никогда не был в лучшем состоянии и в лучшем порядке, чем теперь, это неважно для того вывода, который надо теперь сделать. Ибо достаточно видеть фактически печальное, жалкое, несправедливое, отвратительное и несчастное положение вещей, чтобы заключить, что они никогда не были созданы существом бесконечно совершенным и никогда не были под его управлением и руководством. Ведь совершенно невероятно и даже невозможно, чтобы бесконечно совершенное существо пожелало так дурно создать какую-либо вещь и позволило прокрасться малейшему злу, малейшей злобе, малейшему злодейству или беспорядку среди своих созданий.
Что сказали бы вы, господа богопоклонники, и вы, господа хриcтопоклонники, что сказали бы вы например об отце семейства, который, имея возможность без труда и беспокойства правильно наладить всю свою семью и хорошо управлять ею, имея даже возможность легко внедрить всем своим детям хорошие наклонности и все прекрасные совершенства, тем не менее предоставил бы все воле случая и допустил, чтоб эти дети появлялись на свет как попало — красавцами или уродами, здоровыми или больными, умными или умалишенными? что сказали бы вы, если бы он позволил им безразлично делать добро или зло и даже чаще зло, чем добро? Что сказали бы вы о подобном отце? Разве вы сказали бы, что это в полном смысле прекрасный отец семейства? Если бы вы сказали это, то я уверен, что вы сами в глубине своей души не думали бы этого.
Что сказали бы вы о пастухе овец, который, имея на своем попечении стадо, предоставил бы ему как попало брести на всякого рода пастбища, хорошие и плохие, допустил бы по неряшеству, чтобы животные становились шелудивыми и паршивыми и в довершение всего позволял бы им разбредаться врозь и становиться жертвами бешеной ярости собак и волков? Сказали ли бы вы, что это образцовый пастух? Конечно нет. Вы сказали бы, напротив, что это очень плохой пастух и что он вполне заслуживает наказания.
Что сказали бы вы о судье, который вместо того, чтобы добросовестно, без лицеприятия отправлять правосудие, напротив, покровительствовал бы несправедливости и преступлению, наказывал бы одинаково и без разбора добрых вместе со злыми и даже входил бы в стачку с ворами и злодеями? Сказали бы вы, что такой судья является образцом справедливости? Конечно нет. Вы сказали бы, напротив, что это самый несправедливый судья на свете и что он заслуживает строгого суда и наказанья. Наконец что сказали бы вы о губернаторе, правителе города или провинции или о самом государе, управляющем государством, если бы они вместо того, чтобы водворять повсюду добрые правила и добрые законы и заставлять соблюдать их, вместо того, чтобы поддерживать среди народа мир и изобилие всех благ, предоставили бы им ссориться, преследовать друг друга и разорять, изводить и уничтожать друг друга в постоянных раздорах и войнах и если бы к тому же тот государь сам возбуждал и питал эти пагубные раздоры и эти жестокие войны среди своего народа? Неужели вы сказали бы, что такой государь является совершенным образцом доброго государя? Конечно нет. Вы скорее сказали бы, что он заслуживает быть лишенным всякой власти, чести, достоинства и верховенства, и вы имели бы полное право сказать это, потому что подобное поведение совершенно недостойно благости, мудрости и величия государя. Всякий государь, который не является хорошим государем, не заслуживает быть государем.
Вы говорите, господа богопоклонники и христопоклонники, что наш бог — верховный отец всех людей и всех живых тварей, вы говорите, что oн — верховный пастырь и верховный руководитель людей и что в особенности он — верховный пастырь душ; вы говорите, что он — верховный судья всех людей и наконец верховный владыка и господин всего мира. Вернее сказать, вы говорите, что он сам приписывает себе все эти прекрасные и почтенные качества отца, пастыря, судьи и верховного владыки. Но как можете вы говорить, что — он бесконечно добрый и бесконечно мудрый отец, если он покидает вас, свою семью, — а она составляет весь мир, — на волю случая и допускает столько своих чад, а именно людей, становиться столь уродливыми, нескладными, порочными, злыми, подверженными стольким болезням и немощам, позволяет безнаказанно и дерзновенно совершать всякого рода злодеяния? Неужели это приличествует, по вашему мнению, отцу семейства, являющемуся совершенством доброты и мудрости? Как можете вы называть его образцом доброго пастыря, когда oн так нерадиво позволяет своему стаду заражаться всякого рода заблуждениями и пороками и когда он по всему свету обрекает добрых людей в жертвy лукавства, злобы, жестокости и коварства злых? Разве это подобает доброму пастырю? Как можете вы называть его образцом справедливого судьи, когда он не делает никакого различия между невинными и виновными и наказывает одинаково тех и других, если они вместе попадают в беду? Разве это подобает судье, совершенно справедливому? Наконец как можете вы называть его прекраснейшим государем и верховным владыкой мира, если он не проявляет людям воочию своих намерений и своей воли и предоставляет людям грабить друг друга, преследовать, разорять, убивать друг друга среди постоянных раздоров и войн? Неужели это приличествует государю, в совершенстве доброму и мудрому и верховному владыке мира? В повседневной жизни вы отнесетесь с порицанием и осуждением к подобному поведению лиц, поставленных для руководства и управления другими; на каком же основании можете вы, господа, одобрять то же самое в существе, которое вы объявляете превыше всего и бесконечно совершенным? Неужели вы в вашем боге превратите в обожаемые и бесконечно совершенные добродетели то, что в людях признается за пороки, заслуживающие строгого порицания и строгого наказания? Ни один человек не избег бы порицания и наказания, если бы, особенно в деле ответственном и важном, не сделал всего того добра, которое мог сделать, и не воспрепятствовал тому злу, которому мог воспрепятствовать.
Если бы например врач имел возможность легко исцелять все болезни и даже предохранять людей от всяких заболеваний, или даже от смерти и от всякого зла и тем не менее не захотел исцелять их от их болезней и предохранять их от всякого зла, а предоставлял им умирать в нужде и недугах, то разве такой врач не заслуживал бы вполне порицания и наказания? Если бы отец семейства мог сделать всех своих детей прекрасными, красивыми, умными, добродетельными, совершенными и предоставить им в изобилии всякие блага, но не захотел предоставить им эти блага и позволил своим детям становиться порочными, злыми, уродливыми и нескладными, если бы он оставлял их в жалком положении, жертвой голода и всех лишений бедности, разве не заслуживал бы он самого резкого порицания? Наконец, скажем коротко, если бы какой-нибудь государь мог сделать все свои народы счастливыми и довольными, мог предохранить их от всех несчастий, от всякого вреда и от всяких несчастных случаев, но не захотел сделать их счастливыми, а пожелал обречь их вражеским набегам и опустошениям и оставлял их жалкими и несчастными, разве он не был бы вполне достоин порицания? Да, конечно. Вы утверждаете, господа богопоклонники и христопоклонники, и хотите, чтобы вам верили, что ваш бог может делать всякое добро людям, может предохранять их и счастливо избавлять их от всяких опасностей и зол; что он может сделать всех их совершенно счастливыми и довольными, а также в совершенстве добрыми, мудрыми и добродетельными, а между тем вы хорошо видите и каждый вместе с вами хорошо видит, что он далеко не оказывает им это всевозможное добро и не обеспечивает их от всяких зол. После этого вы можете утверждать и заставлять нас верить, что он всемогущ, бесконечно благ и бесконечно мудр, раз его действия показывают обратное?
Разве вы не знаете, что, чем добрее и совершеннее существо, тем совершеннее и мудрее оно должно действовать(27), так что если ваш бог, как вы говорите, бесконечно благ, бесконечно мудр и всемогущ, то он несомненно создал бы и установил бы все вещи самым мудрым, самым совершенным образом? Есть аксиома в философии, которая говорит: все, что воспринимается, воспринимается на манер воспринимающего. Quidquid recipitur ad modum recipientis recipitur. Если эта аксиома правильна, то не менее правильно сказать: все, что создается, носит на себе печать создающегo. Итак, если все вещи созданы всемогущим и бесконечно совершенным мастером, то он непременно сделал бы их совершенными и следовательно без всякого порока и недостатка. Но не только не видно, чтобы все вещи находились в этом благородном и желанном состоянии совершенства, наоборот, мы видим, что все они находятся в расстройстве, в беспорядке и смятении, в печальном и прискорбном состоянии нужды и немощи. Где же признак, что они действительно созданы, а также управляются существом всемогущим, бесконечно благим и бесконечно мудрым? Несомненно такого признака нет.
Бесспорно, что доброта, мудрость и сама слава существа бесконечно совершенного требовали бы от него, чтоб он сделал себя предметом совершенного познания и любви всех и каждого; ибо свойство добра, согласно принятому правилу (bonum est sui diffectivum), сообщаться; чем больше доброта, тем больше должна она сообщаться и распространяться, тем более она должна давать себя чувствовать и становиться предметом любви; следовательно бесконечно совершенные доброта и мудрость непременно должны были бы полностью сообщаться и становиться предметом познания и любви. В самом деле, что это за благо, которое нисколько не сообщалось бы, т. е. никак не давало бы себя чувствовать и не поддавалось бы никакому познанию? Такое благо оставалось бы совершенно бесполезным (на это указывается нам в наших мнимо святых книгах). Какая польза, — говорит Иисус Сирахов, — в мудрости или сокровище, которые остаются скрытыми? Нет никакой пользы ни в том, ни в другом(28). Тот, — говорит он, — кто скрывает свои недостатки и свои несовершенства, лучше того, кто скрывает свою мудрость и свои достоинства(29). Поэтому сказано у одного из их мнимых пророков, что слава господа бога явится повсюду и что всякая плоть услышит слова господа(30). У другого пророка сказано, что слава господа будет в такой степени видимой и ясной повсюду, что никого не нужно будет учить, как познавать ее. Я внедрю закон мой, — говорит бог, — во внутрь их, я начертаю его в сердцах их. Никому, — говорит он, — не нужно будет поучать своего брата или соседа, как познавать меня, потому что все познают меня, от мала до велика(31). Он не только дает себя познать всем людям; он говорит даже, что даст себя познать, а также хвалить и прославлять также диким животным: звери полевые, — говорит он, — драконы, змеи и страусы будут прославлять меня(32) «Ибо, — говорит он, — делаю все новое». Итак, согласно словам этих пророков, бог приписывает славу исключительно себе и никому другому; он говорит, что ревнив к своей славе и не разделит ее ни с кем. Я господь, — говорит он, — я бог крепкий, всемогущий и ревнивый к своей славе. Я не допущу, — говорит он, — чтобы имя мое хулилось, я не допущу этого из любви к себе самому, и я не дам мою славу никому(33). «Я господь, бог твой, бог ревнитель, за вину отцов наказывающий детей до третьего и четвертого рода ненавидящих меня»(34). Он подтверждает это также сам клятвенным уверением, как бы для вящшего утверждения истинности своих слов. Я поклялся собою, — говорит он, — я поклялся истиной и справедливостью; мое слово исполнится; всякое колено преклонится предо мной, и каждый меня прославит(35).
Итак из приведенных здесь оснований и свидетельств ясно и очевидно, что благости, мудрости и даже славе бога, т. е. существа бесконечно совершенного, свойственно давать себя полностью познать и любить всем. Но очевидно, что нет существа бесконечно совершенного, которое каждому дает себя в совершенстве познать и любить. Ведь если бы оно дало себя в совершенстве познать и любить, то никто не захотел бы да и не мог бы отрицать его или сомневаться в его существовании, как это делается теперь столь многими; нашим богопоклонникам не приходилось бы теперь брать на себя труд доказательства его существования, им не нужно было бы столько проповедников, чтобы пытаться сообщить познание его своим народам. Итак, если множество (une infinité) людей нe знает его, отрицает его существование или подвергает его сомнению и если даже самые ревностные из наших богопоклонников неспособны доказать бытие его ни доводами разума, ни ссылками на чувство, то это есть очевидное доказательство, что такого существа нет и следовательно бога не существует.
Равным образом ясно и неоспоримо, что благости и мудрости существа всемогущего, бесконечно благого и бесконечно мудрого должно быть свойственно, а славе его, доброте и мудрости приличествует делать все в совершенстве и следовательно не допускать никакого недостатка, никакого несовершенства. Нa том же основании бесконечной доброте, славе и мудрости такого существа должно быть свойственно поддерживать и сохранять свои творения всегда в целости и в совершенном состоянии. Если оно этого не делает, то без сомнения потому, что не может или не хочет этого. Если потому, что не хочет, то оно никак не может считаться бесконечно добрым, ибо не хочет сделать всего того добра, какое могло бы сделать. А если потому, что не может, то, значит, оно несомненно не является всемогущим, ибо не может сделать всего того добра, какое хотело бы сделать. Итак у него нехватает либо доброты, либо силы для того, чтобы делать все в совершенстве. Отсюда очевидный вывод, что это существо не обладает бесконечным совершенством и что следовательно оно вовсе не бог, как его понимают наши христопоклонники.
Возможно ли, чтобы существо бесконечно благое и бесконечно мудрое не пожелало сделать всего того добра, какое могло бы сделать и какое ему подобало бы сделать, хотя бы ради своей славы? Возможно ли, чтобы оно не пожелало воспрепятствовать всему тому злу, которому оно могло бы и должно было бы воспрепятствовать хотя бы ради своей собственной славы? Возможно ли, чтобы бог, бесконечно благой, бесконечно мудрый, который может без труда и усилия сделать все свои создания совершенными и навсегда счастливыми, пожелал оставить их с пороками и недостатками, слабыми и несовершенными созданиями, возможно ли, чтобы он заставлял их вечно страдать и терпеть всякое зло и несчастье в жизни? Возможно ли, чтобы бог, бесконечно благой и бесконечно мудрый, спокойно смотрел на зло, непорядок, порок и смятение среди своих созданий? Приятно ли ему например видеть, что они оказываются калеками и физическими и духовными уродами? Приятно ли ему видеть, что они томятся и умирают от голода и нищеты, что они друг друга ненавидят, преследуют, рвут на части, уничтожают и жестоким образом поедают, как они поступают по отношению друг к другу? Это, разумеется, невероятно! Я не могу поверить, что существо бесконечно совершенное, бесконечно благое, бесконечно мудрое способно поступать так, потому что это совершенно противоречит природе существа бесконечно благого, бесконечно мудрого. Ведь мы сводим на-нет бесконечную доброту и бесконечную мудрость, если полагаем, что она способна устроить и допустить такое множество зла и злодейства в своих созданиях. Сделать все хорошо — это такая прекрасная, такая похвальная и высокая вещь, всюду оказываться благодетелем так приятно, так лестно и так достойно совершенства и величия благородного и великодушного сердца, что совершенно нельзя себе представить, чтобы существо бесконечно совершенное упустило или пренебрегло хотя бы малейшим случаем сделать добро. Бездушные и бессердечные люди, не желающие оказывать в нужде добра своим ближним, не достойны благополучия и заслуживают, напротив, сами быть жалкими и несчастными; точно так же, осмеливаюсь я сказать, если бы существовали боги, способные оказывать всякого рода добро и устранять всякого рода зло, и если бы они не захотели делать все то добро, какое они могут сделать, и устранять то зло, которое они могут устранить, то они бесспорно не заслуживали бы быть богами и получать божеские почести. Я даже осмеливаюсь сказать, что они заслуживали бы скорее порки, чем поклонения и почитания.
Как! сами боги, по словам богопоклонников, и сам бог, по словам наших христопоклонников, заповедуют людям делать всевозможное добро и по мере сил своих препятствовать злу, а между тем сам бог или сами боги не захотели делать все то добро, какое было в их власти, и препятствовать злу, которому они могли воспрепятствовать. В таком случае они в тысячу раз более заслуживали бы упрека, чем люди. Если люди не делают всего добра, какое они могут делать, и не всегда предотвращают то зло, какое они могли бы предотвратить, то часто потому, что это требует от них известных усилий, труда и забот, к которым у них нет охоты. Это часто объясняется также тем, что они не могут делать добро другим без некоторого ущерба для себя. Но все это не могло бы иметь места для бога или для богов, если бы они действительно были богами, ведь если бы они действительно были всемогущими богами, — им легко было бы делать всякое добро людям и препятствовать всякому злу, не причиняя себе из-за этого никакой тягости, никакого беспокойства. Они могли бы также делать всякого рода добро, не боясь ни малейшего ущерба для себя, ибо им стоило бы только захотеть, и все исполнялось бы по их желанию. Когда все зависит от желания, оно обходится даром. Итак ясно, что если они не делают всего добра, как им подобало бы, и не препятствуют всему злу, как им подобало бы, то это является очевидным доказательством, что они не добры или не всемогущи, а следовательно не боги.
Равным образом, если бы действительно существовал бог и всемогущий владыка, бесконечно благой и бесконечно мудрый, то его доброте и мудрости было бы свойственно покровительствовать всюду добрым и награждать всегда добродетель, а его справедливости было бы свойственно наказывать повсюду злых и препятствовать повсюду исполнению их злых намерений. Это положение не может встретить разумного возражения, потому что нет ничего более подобающего для бесконечной доброты и бесконечной мудрости, как покровительство всем добрым и награждение всякой добродетели. Это даже составляет сущность совершенной благости. Сказать, что она не покровительствует добрым людям или не награждает добродетели, значит оскорблять ее и даже обращать ее в ничто. Равным образом нет ничего более подобающего для мудрости и справедливости всемогущего и бесконечно совершенного существа, как наказывание злых и препятствование исполнению их дурных намерений. Это присуще мудрости и справедливости существа бесконечно совершенного. Утверждать, что она не наказывает злых и не препятствует выполнению ими своих дурных намерений, значило бы не признавать ее. В самом деле, если не творится добро, не предотвращается зло, не вознаграждается добродетель и не наказывается порок, то выходит, что нет высшей доброты, высшей мудрости и высшей справедливости. Этого не могут не признать и сами наши богопоклонники. Оттого-то они так стараются приписывать своему богу роль верховного покровителя праведников и верховного карателя преступлений. Они приписывают ему это в целом ряде мест в своем якобы священном писании, где говорится, что бог обещает свое покровительство и всякое благословение и благие награды праведникам и грозит истребить грешников и строго покарать их за их преступления. Я — бог крепкий и могущественный, – говорит он, — я — бог ревнивый к своей славе, наказывающий детей за грехи отцов вплоть до третьего и четвертого поколения, карающий всех, кто меня ненавидит и творит зло(36), творящий милость до тысячи поколений любящим меня и творящим добро. Бог, — говорит царь пророк Давид(37), — есть покровитель всех тех, кто уповает на него; спасение праведных(38) приходит от господа бога. Он является покровителем в годину их огорчения, он избавит их от рук грешников и услышит их, потому что они надеются на него(39). Господь, — говорит он также(40), — любит праведных, он покровительствует всем тем, кто его любит, он — покровитель вдовы и сироты(41). Он избавляет находящихся в плену и возвращает зрение слепым. И напротив, он «погубит всех грешников».
Не бойся, — говорил сам бог Аврааму(42), — не бойся, ибо я — твой покровитель и сам буду твоей наградой и наградой превеликой! Если вы будете внимать моему слову, — говорит тот же бог устами Моисея (ибо боги никогда не говорят иначе, как устами людей), — если вы будете внимать моему слову, если вы будете свято соблюдать то, что я вам повелеваю сегодня, то все эти благословения сойдут на вас(43). Вы будете благословлены в городе и на поле, господь изольет на вас обилие своих благословений, он даст вам всякого рода блага в изобилии. И, напротив, он (бог) грозит грешникам всякими карами и наказаниями. Он говорит(44), что изольет на них свой гнев и ярость. Если вы не хотите внимать гласу моему, — говорит он злым(45), — и не хотите делать то, что я вам приказываю, то вы будете прокляты в городе и на поле(46), вы будете поражены голодом, язвой, войной, вы будете подавлены всякого рода бедствиями. Множество других подобных свидетельств в упомянутых якобы святых и божественных книгах тоже подтверждает то, что я сказал о покровительстве и награждении злых. Таким образом можно считать прочно установленным на том основании, которое я только-что привел, и подтвержденным всеми свидетельствами, которые я только-что перечислил, что справедливость существа всемогущего и бесконечно совершенного требовала бы наказания всех виновных и всех злых и предотвращения исполнения ими всех своих дурных намерений.
Однако очевидно, что ни эти прекрасные обещания покровительства праведникам, ни эти ужасные угрозы наказания по адресу злых не приводятся в исполнение. Ибо мы видим, что злые не всегда караются по заслугам. Напротив, как мы на каждом шагу видим, бесконечное множество людей праведных и невинных терпят гнет и притеснения и гибнут в своей невинности, не получая награды за свою добродетель, а с другой стороны, бесчисленное множество злых и нечестивых людей торжествуют в своем лукавстве и умирают спокойно, без всякого наказания за свои преступления и злодеяния. Следовательно не существует бесконечно совершенного существа, которое могло бы награждать праведных и наказывать злых так, как они того заслуживают. Ведь если бы было такое существо, оно не замедлило бы исполнить вышеуказанное обещание в отношении как тех, так и других. Возможно ли, чтоб существо всемогущее и преблагое оставалось всегда глухим к жалобам, плачу, стенаниям стольких праведников и несчастных, невинных бедняг, которые призывают его повседневно с таким благоговением, с такой преданностью и с такой неотступностью своих молитв и так жалостно зовут его на помощь? Возможно ли, чтобы оно не пожелало проявить свое благоволение к каждому из них, захотело их покинуть и оставить их на погибель, не подавая никакой помощи им? Возможно ли, чтобы всемогущее существо не пожелало внушить страх к себе злым и согласилось вечно терпеть их гордыню, их богохульство, нечестие, не наказывая их, как они того заслуживают? Это совершенно невообразимо! Если бог действительно таков, каким его объявляют наши богопоклонники и наши христопоклонники, то пусть он обнаружит себя, пусть возьмет сам на себя защиту своего дела, пусть сам отомстит за себя своим врагам и покарает тех, кто презирает его законы и его заповеди. Восстанет бог, и расточатся враги его (пс. 67:1). Если Ваал бог, пусть сам постоит за себя (Суд. 6 : 31).
Если бы это существо, предполагаемое бесконечно совершенным, явило себя людям во всей своей красе, то не было бы человека, который не возлюбил бы его всецело, ибо воля, естественно, стремится любить добро. Точно так же, если бы он строго наказывал всех злых и виновных людей, не было бы человека, который не боялся бы и не остерегался бы делать зло, и, пожалуй, никто не смел бы даже пожелать совершить злой поступок. Да что я говорю? Если бы он наказывал всех злых и виновных, то не было бы даже надобности наказывать столь многих, чтобы сделать всех людей умнее и лучше, чем они теперь. Если бы например гром падал только на головы злых и виновных, то этого было бы уже достаточно, чтобы заставить трепетать всех грешников, и никто не имел бы смелости решиться быть злым. Ибо люди питают слишком большой естественный страх перед смертью и наказанием, чтобы легко итти на них. И нет никакого сомнения, что именно безнаказанность пороков и преступлений сообщает людям ту дерзновенность, то упорство, которые они проявляют в своих злоумышленияx и злодеяниях. Не могут отрицать этого и наши богопоклонники, потому что об этом говорит даже их мнимое священное писание. Сыны человеческие, — говорится там, — видя, что злые сотни раз повторяют те же преступления, не получая за них никакого наказания, предаются поэтому без страха всякого рода порокам и злодеяниям. Отсюда проистекает, — говорит то же священное писание, — также другая несуразность, столь жалостная, сколь и отвратительная, способная вызвать как чувство сострадания, так и чувство негодования: а именно, часто мы видим людей праведных под гнетом бесчисленных бедствий, притом они подвергаются такому недостойному и оскорбительному обращению, словно совершили преступление и злодейство. И напротив, часто мы видим, что нечестивцы живут среди наслаждений и почестей так спокойно и уверенно, словно они имеют все заслуги праведников. А это без сомнения есть великая несуразность и непорядок, совершенно недостойные благости, мудрости и справедливости бога, всемогущего и бесконечно совершенного(47). Не скоро, — говорит Екклезиаст, — совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло… Есть и такая суета на земле: праведников постигает то, что заслуживали бы дела нечестивых, а с нечестивыми бывает то, чего заслуживали бы дела праведников. И говорю я: это суета.
А всего обиднее и хуже среди того, что происходит под солнцем, — говорится в том же священном писании, — следующее: все случается без разбора с каждым. Одни и те же случайности приключаются и с праведными и злыми, с добрыми и чистыми и с человеком запятнанным, с тем, кто приносит жертвы, и с тем, кто считает это лишним; хороший человек — на том же положении, что и дурной; тот, кто не боится ложной клятвы, — на одном положении с тем, кто ее не допускает; и вот это, — говорится в писании, — и подает повод к тому, что сердце у людей преисполняется лукавством и презрением ко всему в жизни(48).
Богопоклонники не могут ничего противопоставить силе и очевидности этого довода. Поэтому они тонко надумали, что если бог не награждает всегда на земле добродетель и добрые дела праведных и не наказывает всегда на этом свете пороков и преступлений злодеев, то он не преминет сделать это в другой жизни, не преминет щедро наградить в ней праведных и строго наказать злых. Но, помимо того, что эта предполагаемая другая жизнь только призрак и чистая выдумка ума человеческого, который любит обманывать себя и других, утверждаю, что такое толкование и такой ответ явно расходятся с свидетельствами их же собственного писания, которое я только-что привел и которое говорит только о божественном и видимом покровительстве праведным и только о видимых карах правосудия божьего против злодеев. Нельзя поверить, чтобы писание говорило лишь о наградах и наказаниях в другой жизни: это значило бы объявлять совершенно пустыми и несерьезными все его обещания и угрозы касательно награждения праведных и наказания злых, потому что мнимые награды и наказания на том свете существуют лишь в воображении, как и сама эта мнимая загробная жизнь, о которой наши христопоклонники столько говорят, притворяясь, что придают ей такое важное значение. Пустота всех этих прекрасных и мнимых обещаний совершенно ясно показана в их мнимо священных книгах, так что приходится только удивляться, как они могут считать их божественными книгами и льстить себя пустой надеждой, что будут жить, когда их уже не будет.
Вот что эти мнимо святые книги говорят по этому поводу. На какое преимущество, — говорится в них, — может рассчитывать человек мудрый перед безумцем, или какое преимущество может иметь честный человек перед дурным человеком? Заключается ли оно в том, что он перейдет в лучшую жизнь по окончании этой? Лучше, — говорят эти книги, — видеть то, что желаешь, и держать в руках то, что имеешь, чем жаждать того, чего не знаешь, потому что привязываться к тому, чего не знаешь, есть суета и превозношение духа(49).
Итак, согласно учению этих мнимо святых книг, чаяние другой жизни является признаком суеты и гордого самообольщения, следовательно награда возможна только в этой жизни. Пойдем дальше. Есть праведные и мудрецы, — говорят те же книги, — которые живут благочестиво и добродетельно и совершают всякого рода добрые дела, и все же никто из них не знает, достоин ли он любви или ненависти, потому что все остается под покровом неизвестности грядущего. Не видно, чтобы делалось различие между праведным и нечестивым, между добрым и злым, между чистым и безнравственным, между тем, кто благочестиво приносит жертвы, и тем, кто не желает их приносить; ибо те же самые события, благополучные или неблагополучные, приключаются как с теми, так и с другими, с хорошими и с дурными, клятвопреступниками и с людьми, говорящими всегда только правду. Это, — говорят те же книги, — очень обидно и очень плохо; ибо люди, видя, что все случается безразлично как с добрыми, так и со злыми, не радеют о добродетели и легко отдаются во власть всякого рода пороков и дурных влечений, а потом сходят в могилу. Никто, — говорят те же книги, — не может жить вечно или хотя бы надеяться на это. Живая собака, — говорят они (эти книги), — лучше мертвого льва. Другими словами, самое ничтожное и жалкое животное, если оно живое, лучше самого великого и могущественного владыки земли, если он мертв. Мотивируется это в писании тем, что живые по крайней мере знают, что они умрут, они знают, что они должны умереть, но мертвые не сознают больше ничего и не ожидают более никакой награды, потому что они всецело находятся в забвении всегo, у них нет более ни чувства ненависти, ни любви, ни зависти; все для них кончено, они уже не участвуют в том, что происходит в жизни(50).
Ступай же, — говорят те же книги своему читателю, — ступай и мирно проедай и пропивай плод твоих трудов с твоими друзьями, ступай и наслаждайся удовольствиями и приятностями жизни с тою, которую ты любишь; ибо это вся твоя доля; это все, что ты можешь ждать хорошего в жизни; ибо в могиле, в которую ты должен сойти, нет более для тебя ни сознания, ни чувства(51).
Вот одно из самых ясных и самых убедительных свидетельств, какие только возможно желать, что наши суеверные богопоклонники и христопоклонники заблуждаются относительно мнимых наказаний в другой жизни, которыми они морочат голову невежественной народной массе. Согласно учению даже мудрейшего среди них, которое я только-что привел, мертвых не ожидает уже никакая награда; у них нет уже ни сознания, ни ощущения, и высший удел живых — это мирно проедать и пропивать плоды своих трудов и мирно наслаждаться удовольствиями и приятностями жизни со своей возлюбленной; это — единственное, на что они могут рассчитывать из благ жизни. Это — явное доказательство, что нет другой жизни кроме этой и что они сами не признают другой жизни, а следовательно не приходится надеяться на награду в той жизни или бояться наказания в другой жизни. Очень часто праведники умирают, не получив награды за свою добродетель и за свои добрые дела; очень часто злые умирают, не получив возмездия, заслуженного ими за свои преступления и злодеяния. Отсюда следует, что не существует никакой справедливости ни для тех, ни для других и, стало быть, нет существа бесконечно совершенного. Ибо, если бы такое бесконечно совершенное существо действительно существовало, оно было бы совершенно справедливо, а будучи совершенно справедливым, оно награждало бы добрых и наказывало бы злых. А так как очевидно, что добрые не всегда получают награду, а злые не всегда получают наказание, то это является ясным доказательством того, что нет бога, нет существа бесконечно совершенного, награждающего одних и наказывающего других.
Вот еще другое рассуждение.
LXXVII^
Если бы действительно существовало какое-нибудь божество, или существо бесконечно совершенное, которое желало бы внушить к себе людям благоговение и любовь, то для этого предполагаемого бесконечно совершенного существа было бы разумно и справедливо и даже обязательно дать себя познать явно или по крайней мере в достаточной степени всем тем, от кого оно желает любви, поклонения и культа. Точно так же было бы разумно, справедливо и обязательно со стороны этого бесконечно совершенного существа показать им свои намерения и свою волю воочию или по крайней мере в достаточной степени. Ибо со стороны всякого существа, одаренного разумом и разумением, было бы смешно желать внушить к себе любовь и в то же время не давать познать себя в достаточной мере. Точно так же было бы смешно и совершенно несправедливо со стороны хозяина или сеньора желать повиновения и службы себе и не давать понять свои намерения и свою волю. Если бы нашелся такой хозяин или господин, способный требовать подобное от своих служителей или подданных и не открывать им в достаточной мере ни себя, ни своих намерений и желаний, то его несомненно сочли бы за сумасшедшего и безумца. Если бы этот хозяин или господин дошел до такой степени безумия, что захотел бы наказать или велел строго наказать кого-нибудь из своих слуг или подвластных за неисполнение своем воли, которую он не дал им знать с достаточной ясностью, то он прослыл бы за самого несправедливого, самого грубого и самого жестокого тирана в свете. Довольно трудно вообразить себе, что кто-либо из людей мог бы когда-либо дойти до такого крайнего предела безумия или бесчеловечности и решиться на подобное. А тем более недостойно думать, что бог, или существо бесконечно совершенное, способен так поступать. А раз так, то с очевидностью следует, что если бы, как я сказал, какое-либо божество, или существо бесконечно совершенное, захотело внушить людям к себе любовь и поклонение, то разум, справедливость и даже долг требовали бы от этого бесконечно совершенного существа дать себя хотя бы в достаточной степени познать людям, дать им в достаточной степени понять свои намерении и желания. Все эти положения ясны, как день.
А между тем ясно, что это предполагаемое божество не дает себя в достаточной мере познать людям и не дает им также в достаточной мере познать свои намерения и желания. Если бы оно в достаточной мере давало им познать себя, то несомненно никто не мог бы не знать его, никто не мог бы отрицать его, никто не мог бы подвергать сомнению его существование, не было бы стольких споров среди людей по поводу его мнимого бытия. А между тем столько людей совсем не знают его, отрицают его, подвергают сомнению его существование, столько людей хотят познать его и не могут, столько наконец людей приписывают его божественность смертным людям или грязным дрянным животным, или неодушевленным предметам, или немым истуканам, неспособным ни двигаться, ни чувствовать; и даже те, кто воображает, что божество существует, верят в него, не видя его и не зная его. Все это ясно доказывает, что божествo отнюдь не дает познать себя людям. Точно так же это мнимое божество не дает им в достаточной мере понять свои намерения; ведь если бы оно давало их достаточно понять, то все люди в точности знали бы, чтò они должны делать, чтобы угодить ему; они все одинаково веровали бы в одни и те же истины и имели бы один и тот же культ, между ними не было бы столько споров и столько разногласий, какие наблюдаются у них по поводу предписаний, тайн и обрядов их мнимо святых и божественных религий. Им не для чего было бы ненавидеть и преследовать друг друга огнем и мечом, как они это делают повседневно для поддержания и защиты стольких ложных мнений, противоречащих одно другому.
А между тем вот уже несколько тысячелетий наблюдается, что люди не могут согласиться на одном веровании по главным пунктам своей религии, на установлении единообразного культа, напротив, не перестают ненавидеть и жестоко преследовать друг друга во имя тайн, учений и обрядов своих якобы божественных религий. Они даже думают, что таким образом оказывают своим богам самую великую службу. Все это является ясным доказательством, что нет божества, которое действительно и в достаточной мере давало бы понять людям свои намерения и желания. Ибо если бы существовало божество, способное действительно дать понять им свои желания, то невероятно, чтобы оно пожелало вечно оставлять людей в таком жалком и несчастном состоянии неведения и заблуждения относительно своих желаний. Ведь люди заявляют, что ратуют за его честь и славу. Они полагают, что поступают хорошо, следуя и защищая уставы и обряды своей религии и рискуя при этом своим достоянием и своей жизнью.
Представим себе следующий пример: народы, ревнующие о славе и верной службе своему государю, впали между собой в разногласия и распрю по поводу толкования воли своего государя и исполнения его приказаний, причем одни говорят: царь приказывает и хочет того-то, а другие говорят: нет, он хочет совсем не то, и не то он разумеет. Представим себе, что из-за этих разногласий народы возьмутся за оружие друг против друга и будут воевать, убивать друг друга, резать и жечь друг друга под предлогом соблюдения интересов своего государя и точного исполнения его повелений. Спрашивается — что предпринял бы царь или государь при подобных обстоятельствах? Если это добрый и умный государь, то, как только он узнал бы о таком расколе среди своих народов и о вызвавшем его поводе, он конечно, не медля ни минуты, ясно истолковал бы свои повеления и ясно дал бы понять свои намерения и свои желания. Этим он тотчас же прекратил бы всю смуту и все распри и в миг восстановил бы мир и доброе согласие среди своих подданных. Но если государь — полоумный, насмешник, злодей, находящий удовольствие в том, что люди дерутся и рвут друг друга на части из-за любви к нему, то он предоставит им делать, что хотят, не скажет им ни слова и даже не возьмет на себя труда объявить им или распорядиться об объявлении им, какова его подлинная воля.
К несчастью все люди находятся в положении, подобном положению этих народов. Они расходятся и спорят друг с другом относительно законов и повелений своего бога; все они объявляют, что поклоняются и служат истинному богу, все они утверждают даже, что почитают его и служат ему согласно его истинным намерениям и согласно его истинным желаниям. Одни говорят, что он хочет, чтобы ему поклонялись, и служили именно таким образом; другие говорят, что он хочет, чтобы его почитали другим образом; третьи упорно утверждают, что те и другие ошибаются и что он желает совершенно другого поклонения и служения, иные держатся каких-то еще других мнений. Одним словом, все люди поделены на тысячу и, быть может, даже более тысячи толков относительно законов и обрядов своей религии. Даже исповедующие одну религию не всегда и по всем главным вопросам своего верования соглашаются друг с другом. Это порождает среди них забавное множество различных толков. И вот уже несколько тысячелетий воюют друг с другом, преследуют одни других огнем и мечом во имя любви к своему богу, ради его славы и под благовидным предлогом благочестивого соблюдения его законов и повелений. А между тем не видно бога, который прекратил бы эти пагубные расколы, эти ужасные смуты и почел бы своим долгом водворить мир среди людей, открывшись им и ясно объявив свои намерения и желания; он это мог бы сделать очень легко, если, правда, как говорят наши богопоклонники, что существует божество, которое хочет, чтобы люди благочестиво служили и поклонялись ему.
Какое же можно вывести заключение из молчания этого предполагаемого божества в столь критических обстоятельствах? Только следующее: в действительности не существует никакого божества, или же если оно существует, то оно относится с презрением к поклонению людей, смеется над ними и предпочитает поддерживать среди них распри и смуты, нежели дать им действительное добро. Я не вижу никаких признаков существования подобного божества. Итак остается заключить и сказать, что в действительности его нет. Этот вывод с очевидностью вытекает из всех оснований, которые я привел выше и еще приведу в дальнейшем.
Наши богопоклонники обыкновенно отвечают на это, что их бог достаточно ясно открыл себя через посредство своих удивительных творений. Небеса и земля, говорят они, ясно показывают величие, славу, могущество, благость и бесконечную мудрость своего создателя, который есть не кто иной, как всемогущий бог, всеблагий и премудрый. Поэтому их князь верующих, св. Павел(52), говорит, что бог явил очам людей свое величие, поскольку оно может познаваться путем раскрытия и созерцания вещей, созданных им при сотворении мира; бог сделал таким образом видимым для них то, что в нем невидимо, т. е. свое вечное могущество и самое свою божественность. Поэтому, — говорит Павел, — люди не имеют оправдания, если, познав таким путем существование бога, не прославляют его и не воздают ему благодарности за его благодеяния. Относительно воли божьей они тоже утверждают, что бог ясно открыл ее людям в своих законах и заповедях, которые он установил и повелел соблюдать через своих вернейших слуг, а именно ангелов и пророков, многократно посылавшихся им для наставлення их в своих божественных произволениях. Поэтому этот князь верующих, св. Павел, говорит, что в прошедшие времена бог открылся людям, говоря к ним многообразно через своих пророков, и что наконец в последние времена он говорил к ним через своего возлюбленного сына(53). Этого сына он нарек и поставил наследником всех своих благ и через него создал даже века, причем он (сын) является сиянием славы его (отца) и живым отпечатком его личности; он, — говорит Павел, — поддерживая все своим всемогущим словом и совершив собою очищение грехов, воссел одесную верховного величества божия на небе: этот мнимый сын божий, говоря о себе народу, заявил(54), что он послан богом, своим отцом, и что чудесные дела его среди них свидетельствуют, что он действительно послан от бога, своего отца(55). Поэтому, — прибавляет он (Иоанн), — если бы он к ним не пришел и не сотворил среди них чудесных дел, они не имели бы греха, и было бы извинительно с их стороны не верить в него(56). Но раз он являлся среди них, как он это сделал, и раз он сотворил столько чудес, как он это сделал, то у них нет более оправдания не верить в него и не делать того, что он им наказывал. Есть еще много других подобных свидетельств, перечислять которые было бы слишком долго. Но легко опровергнуть этот ответ и показать пустоту и ложность всех мнимых свидетельств божественности.
Ибо что касается мнимой известности воли бога, которая, по утверждению наших суеверных богопоклонников, якобы достаточно ясно известна нам через законы, им установленные, и заповеди, которые он приказывает соблюдать людям, то это чистый обман воображения. Положа руку на сердце, какие законы и заповеди можно ясно и в достаточной мере признать исходящими от бога? Не законы ли язычников, которые признают и почитают разного рода богов, отвергаемых всеми теми, кто признает только одного бога? Не законы ли евреев? Последние почитали только одного бога, но их законы и установления соблюдались только в малом уголке земли и притом народом, на который всегда смотрели как на самый ничтожный, самый презренный и самый жалкий народ во всем мире? Или, может быть, это законы христиан, которые заимствуют свой источник и начало от законов только-что упомянутого мною ничтожного и презренного народа и осуждают теперь законы евреев и язычников, хотя христианская религия сама не что иное, как забавное смешение еврейства и язычества? Или, может быть, это законы магометан, которые христиане считают делом шарлатана или лжепророка? Или, может быть, это законы Индии, Китая и Японии, которые совсем неизвестны у нас? Или это другие подобные законы и уставы, о которых мы, быть может, никогда и не слыхали? Нет, уж если ясно или в достаточной мере люди признают, что те или иные из этих различных законов и религий действительно исходят от бога, то почему они не придут относительно их к мирному соглашению? Почему им всем не признать добровольно этот якобы божественный закон, если он им в достаточной мере известен? Почему они не следуют ему, не соблюдают его все с общего согласия, почему не перестают упорствовать без нужды в заблуждениях и спорить друг с другом из-за этих различных законов, не перестают так жестоко преследовать друг друга из-за них? Несомненно благоразумие должно было бы заставить их пойти по этому пути, если бы та или другая из всех этих различных религий ясно или в достаточной мере была признана исходящей от бога.
Но мы видим, что люди никогда не могли сойтись на признании одной религии и что даже в одной и той же религии всегда имеется несколько различных сект, которые порицают и осуждают одна другую, причем приверженцы различных сект преследуют друг друга огнем и мечом из-за различия и противоречия во мнениях и взглядах на различные законы, на истолкование этих якобы божественных законов. Все это ясно доказывает, что воля и намерения их бога вовсе неизвестны им ясно или в достаточной мере. Если бы они были им ясно или достаточно известны, то людям легко было бы согласиться между собой, и им, как я сказал, незачем было бы с таким жаром спорить и преследовать друг друга, как они это с ожесточением делают теперь. А если законы и воля их бога в недостаточной мере известны им, то это ясно доказывает, что этот бог не дал им познать их в достаточной мере, а это ясно доказывает, что не существует божества, которое желает поклонения от людей; ибо, как я сказал, противно благости, мудрости и справедливости бесконечно совершенного бога желать, чтобы любили его, поклонялись и служили ему тем или иным образом, и в то же время не давать ясно или в достаточной мере познать людям его намерения, законы и волю.
LXXVIII^
Нет ни одного богопоклонника, к какому бы закону или религии он ни принадлежал, который не воображает и не настаивает, что его закон — единый истинный закон божий и что все люди обязаны следовать ему. Нет также ни одного из них, кто не утверждал бы, что его религия исходит от самого бога и что бог в достаточной мере открыл в ней свои намерения и свою волю, сам ли или через своих ангелов, или через своих пророков, и что следовательно все люди обязаны держаться свидетельства этих ангелов и пророков, верить всему, что они говорили, и благочестиво соблюдать все то, что они приказывают делать от имени бога, вдохновлявшего их и пославшего их объявить свою волю людям.
Ибо 1) уже одно то, что все они cчитают свою веру божественной и уверены в обладании истиной, хотя все они противоречат друг другу в своих догмах и культе, — уже одно это является явным доказательством, что по крайней мере значительная часть их находится в заблуждении и что бог не дает в достаточной мере познать свою волю тем, которые находятся в заблуждении; ведь они, надо полагать, уверены в правильности своего поведения и своей веры. 2) Как могут они точно знать и быть уверенными, что эти предполагаемые ангелы или пророки, о которых они говорят, были действительно посылаемы и вдохновляемы богом, чтобы дать людям познать его намерения и его волю? Они не могут быть в этом в достаточной мере уверенными, ибо если даже предположить, что существуют ангелы, как они утверждают, — этого вопроса я не буду здесь касаться, — тo и тогда несомненно, что допускающие этих ангелов признают среди них добрых ангелов, которых они называют ангелами света, и злых, которых они называют ангелами тьмы; они утверждают, что часто ангелы тьмы преображаются в ангелов света для обольщения и соблазна людей. Поэтому князь наших христопоклонников, сиречь великий и св. Павел, определенно запрещал своим последователям верить не тому, чему он их учил, если даже, как он говорил(57), явится ангел с неба поучать их чему-либо другому. Если правда, что существуют злые ангелы, то не менее верно также, что существуют лжепророки, я скажу даже больше, нельзя быть уверенным, что когда-либо был истинный пророк в том смысле, как это понимается здесь. Можно даже утверждать, что их (пророков) вообще нет ни одного, но несомненно то, что есть немало лжепророков, которые однако выдают себя за истинных пророков и под этой благовидной личиной вещают свою ложь и шарлатанство с таким апломбом, словно они и в самом деле истинные пророки, специально и нарочно посланные богом, чтоб открыть чрез них свою волю людям.
Этого наши богопоклонники не могут отрицать, потому что, как видно из всех религий, существующих в миpe, каждая из них строится на авторитете и на свидетельстве какого-нибудь из этих мнимых пророков, объявляющих, что они нарочно посланы и вдохновляемы богом. Этого в особенности не могут отрицать наши христопоклонники, потому что они видели в своей религии, при всей той святости и божественности, которые они приписывают ей, немало таких лжепророков, даже с самого ее установления. На это жаловался в свое время их св. Павел, когда говорил об этих лжепророках; он называет их лжеапостолами, лукавыми делателями, принимающими подобие апостолов христовых. И не удивительно, говорил он(58), потому что и сам сатана принимает вид ангела света. В другом месте он называет их лжеучителями(59), соблазнителями(60), обманщиками и ругателями(61) и наконец антихристами и нечестивцами, которых оказывается очень много уже с самого начала христианства(62). И сам их Христос уже предвидел, что появится много их, похожих на него, и что они многих прельстят; а поэтому он старательно предупреждал своих учеников быть осторожными и не придавать веры тому, что они будут говорить(63).
Раз так, то могут ли разумные люди полагаться на то, что говорят обманщики, глумители, фантазеры, фанатики или шарлатаны, которые друг другу противоречат и друг друга осуждают? Ведь совершенно очевидно, что люди, берущие на себя это чудное ремесло пророчества и изображающие из себя доверенных лиц и посланцев бога, являются лишь бесстыдными обманщиками, безумцами, фантазерами, фанатиками, злостными шарлатанами, глумителями(64) или тонкими и хитрыми политиками-обманщиками, которые пользуются именем и авторитетом бога только для того, чтобы лучше разыгрывать свою роль и морочить таким образом людей. «Обманщики, поступающие по вожделениям своим в нечестиях» (Иуд., 18; Ис., 28:14).
Если даже предположить, что был тот или другой истинный пророк, нет моральной возможности отличить в таком великом хаосе заблуждений и шарлатанства этих якобы истинных пророков от ложных ввиду того, что внешние признаки ничем не разнятся у тех и у других; поэтому простая осторожность не велит верить всем этим бесстыдным обманщикам. Итак нельзя утверждать, я считаю это даже безумием, что бог ясно и в достаточной мере дает познать свою волю людям через столь суетных, столь подозрительных и лживых свидетелей, как указанные выше; нет также никаких признаков, что бог, бесконечно благой и бесконечно мудрый, когда-либо пожелал пользоваться подобными свидетелями, чтобы открыть свою волю людям.
Как! Неужели вы поверите, что он пожелал открыть под секретом самые святые тайны безумцам, фанатикам и не пожелал открыть их воочию бесчисленному множеству людей мудрых, желающих наставления в них? Неужели вы поверите, что он пожелал открыть под секретом и келейно свою волю нескольким частным лицам и не пожелал объявить ее во всеуслышание целым народам и всем нациям мира, которые любили бы его, поклонялись бы и служили ему и благословляли бы его от всей души и от всего сердца, если бы он ясно и в достаточной мере открылся им? Вы поверите, что бог открыл безумным фанатикам смешные и нелепые таинства, для которых они требуют веры и поклонения? Вы поясните, что бог мог дать эти бесподобные законы и заповеди, которые они навязывают вам только на основании свидетельства своих слов? Вы поверите, что, побеседовав таким образом келейно, тайком, даже ночью и во сне, с тем или иным мнимым пророком, он ясно и в достаточной мере открыл людям свои намерения и свою волю? И что он хотел заставить людей исполнить все, что он (пророк) прикажет им от его (бога) имени, и притом под страхом заслужить его негодование и вечное осуждение, если люди в чем-нибудь ослушаются? Это без сомнения слишком далеко от всякого подобия истины и слишком недостойно высшей благости и высшей мудрости бога, предполагаемого всемогущим; стало быть, этого не может быть никоим образом.
Наши благочестивые и набожные христопоклонники не преминут с легким сердцем сказать, что их бог хочет познания себя, поклонения и служения себе главным образом при сумрачном свете веры, под влиянием любви и благодати, порожденных верой, а не под влиянием человеческого разума, дабы, как они говорят(65), унизить ум человеческий и смутить его гордыню и дать случай всем людям упражняться в добродетели и иметь большую заслугу, пленив таким образом свой ум в послушание веры. Но, во-первых, кто не посмеется над таким ответом и не заметит его пустоты и несуразности, мало-мальски размыслив? Ведь ясно, что они точно так же могли бы привести подобный аргумент для поддержания и подтверждения лжи, как и для подтверждения истины, потому что всякий шарлатан может воспользоваться этим аргументом как предлогом для прикрытия своих заблуждений, своего обмана и шарлатанства. Этого одного уже достаточно, чтобы показать пустоту и несуразность этого ответа.
Впрочем незаметно, чтобы люди стали оттого более смиренными, не видно, чтобы их бог через эту слепую веру побудил их лучше служить и поклоняться ему, независимо от того, приходят ли они к этой вере в силу его божественной воли или в силу данного богом ясного и полного познания его божественных тайн и божественных заповедей; повторяю, этого не заметно. Напротив, несомненно, что если бы всемогущий и бесконечно совершенный бог даровал людям ясное и полное, или совершенное, познание своих божественных заповедей, то они любили бы его и служили бы ему гораздо более совершенно, чем теперь; они были бы совершенно восхищены его красотой и его чарующими совершенствами, это сделало бы их гораздо более мудрыми и добродетельными. Значит, наши богопоклонники обманывают самих себя под видом благочестия, так произвольно толкуя предначертания и намерения своего бога; с их стороны даже просто глупо прикрывать его слабость и бессилие такой пустой отговоркой, как та, которую они приводят данном случае.
Вот еще одно доказательство, которое не менее ясно показывает всю слабость и пустоту вышеприведенного возражения: совершенно невероятно, чтобы бог, бесконечно благой и бесконечно мудрый, с целью побудить людей служить ему и поклоняться ему прибегнул к средству, чреватому заблуждениями, обманом и шарлатанством. Невероятно, чтобы он положил принцип заблуждения и обмана в основу своих божественных заповедей. А между тем вера, будучи слепой, является, как я уже сказал, только принципом заблуждения, самообмана и шарлатанства. Ибо под предлогом слепой веры в якобы святое откровение мнимого божества легко можно заставить верить и следовать всем выдумкам шарлатанов и безумных мечтателей или фанатиков, забавно воображающих и уверяющих, что все плоды их фантазии — действительное божественное откровение. Итак нельзя говорить, что через эти мнимые тайные откровения или через этот путь слепой веры бог желал открыть свою волю людям; ибо пути, полные заблуждения, иллюзий и шарлатанства, не приличествуют богу для открытия истины.
Наши богопоклонники скажут, что одних откровений, тайно сообщаемых отдельным лицам, действительно еще не достаточно, чтобы в должной мере открыть людям волю бога, и что поэтому не следует верить на-слово пророкам и даже ангелам, способным только сообщать откровения; но, скажут они, другое дело, если они каким-нибудь более ясным и наглядным свидетельством покажут, что они действительно посланы и вдохновлены богом, например, если они покажут это при помощи знамений и чудес, превосходящих все силы природы и могущих быть совершенными лишь божественной силой; тогда получится достаточное свидетельство в пользу того, что они говорят правду и действительно посланы богом, чтобы открыть людям его волю. Ибо невероятно, чтобы бог, бесконечно благой, бесконечно мудрый, пожелал сотворить какое-либо чудо для потворства шарлатанам или для подтверждения лжи или заблуждения.
Хотя это возражение несколько правдоподобнее, чем предыдущее, оно не более основательно, потому что эти мнимые чудеса, которым придают такое значение и слава которых производит такое впечатление на умы невежественных масс, сами не менее подозрительны, не менее связаны с заблуждениями, иллюзиями и шарлатанством, чем и мнимые откровения.
Очевидным доказательством этого является то, что нет религии, которая не притязала бы на свои особые чудеса и свои особые откровения, подобно религии христианской, языческие религии полны, если верить им, подобных же чудес и божественных откровений. Религия евреев, если верить ей, имеет множество их; религия Христа, или мессии, которой следуют христиане, имеет их не меньше, религия Магомета, которой следуют турки, тоже не имеет в них недостатка. Не иначе приходится квалифицировать религию Конфуция, которой следуют китайцы и японцы, равно как все остальные религии, основанные якобы на подобных свидетельствах божества. Поэтому наш рассудительный француз сьер де-Монтэнь(66) с большим основанием говорит в своей книге, что все внешние признаки — одни и те же у всех религий: чаяния, упования, события, обряды, покаяние, мученичество; под именем событий разумеются чудеса, сиречь мнимые чудеса. В другом месте(67) он говорит, что у императора Августа было храмов больше, чем у Юпитера, и что ему совершали служения с таким же благоговением и верою в чудеса. Далее он говорит, что божество милостиво принимает почести и поклонение, воздаваемые ему людьми, под каким бы именем и каким бы способом этот культ ни производился. Он прибавляет, что небо обычно благосклонно взирало на эту ревность людей и что политические управления извлекали пользу из их благочестия; нечестивые деяния, — говорит он, — всюду связывались чудесными событиями; повествования язычников, — продолжает он, — признают достоинство и правильность чудес и оракулов, использованных в их интересах и к наставлению в их баснословной религии(68). Этого не могут отрицать самые щепетильные среди наших богопоклонников, потому что их Христос определенно заявил своим ученикам, что восстанут многие лжехристы и многие лжепророки, которые совершат такие великие чудеса, что даже его избранники окажутся в опасности подпасть влиянию соблазна(69).
Раз так, то ясно и очевидно, что все эти мнимые откровения и чудеса, которые так восхваляют в религии, самом деле не имеют никакого веса и совершенно недостаточны для доказательства какой бы то ни было истины. Ведь они одинаково имеют место во всех религиях. А это верный признак, что они вовсе не исходят от всемогущества бога и следовательно не являются достаточными свидетельствами истины. Ибо нельзя поверить, что бог, при своей бесконечной благости и бесконечной мудрости, пожелал сообщить свое могущество шарлатану и совершать чудеса в подтверждение или в угоду заблуждениям и лжи, которые имеют место во всех ложных религиях! Невероятно, что благость и мудрость бесконечно совершенного бога станут сообщать свое могущество шарлатанам и совершать чудеса в пользу заблуждений и лжи, как об этом повидимому свидетельствуют якобы священные писания наших христопоклонников, когда говорят, что бог вложил дух лжи в уста всех пророков Ахава, которых было числом до 400(70). В другом месте сказано, что бог нашлет на известных людей дух заблуждения, который путем неотразимого обмана заставит их верить лжи, производя всякого рода чудеса, знамения и обольщения силою сатаны(71). Если, повторяю, объявляют, что не противно благости и мудрости бога совершать таким образом чудеса и знамения в подкрепление заблуждения и лжи, то я с тою же несомненностью делаю отсюда тот вывод, что чудеса, знамения и мнимые отклонения не являются достаточным свидетельством истины, раз они якобы совершались в подтверждение лжи так же, как и в подтверждение истины. А если они не являются достаточными свидетельствами истины, то, значит, нельзя сказать, что бог в достаточной мере открывает через них свою волю людям. А если он не открывает ее в достаточной мере этим способом, как и вообще никаким другим верным способом, то это есть верное доказательство, что не существует никакого божества, которое желает служения и поклонения людей, потому что, как я уже сказал, совершенно противно бесконечной благости и мудрости бога желать, чтобы люди ему служили и поклонялись, и в то же время не открываться им в достаточной мере и не открывать им в достаточной мере и определенно своего намерения и своей воли.
Наши богопоклонники чувствуют себя прижатыми к стене этим рассуждением и, не будучи в состоянии отрицать, что существует множество лжепророков и ложных чудес, вынуждены заявлять, что бог открывает свою волю людям вовсе не через лжепророков и не через ложные чудеса, а открывается им единственно через истинных пророков и через истинные чудеса. Но не трудно и здесь доказать слабость и пустоту этого возражения. 1) Ибо — самообман предполагать, будто одни пророки и чудеса более истинны, чем другие, в том смысле, как это понимают наши богопоклонники. Ведь утверждают, что теперь нет ни одного пророка, действительно посланного и вдохновенного от бога, и нет теперь ни одного чуда, которое совершалось бы сверхъестественной и божественной силой; и в таком случае нет основания верить и предполагать, что они существовали когда-либо прежде, ввиду чудовищного множества шарлатанств, наблюдавшихся в мире, и чудовищного множества обманов, заблуждений, самообольщений и шарлатанств, заключающихся в этих мнимых чудесах и рассказах о них. А потому имеются все основания смотреть на всех этих мнимых пророков как на шарлатанов и на фанатиков, как только они объявляют себя посланными богом или вдохновляемыми им, и можно утверждать, что нет ровно ничего сверхъестественного и божественного во всех этих мнимых чудесах, о которых рассказывают якобы очевидцы. Я не думаю на этом основании отрицать безусловно все, что рассказывается об известных фактах и известных необычайных явлениях, которые некогда с изумлением наблюдались и которые еще, быть может, придется наблюдать в будущем. Точно так же я не отрицаю безусловно, что рассказывается об известных выдающихся личностях, которые получили от природы некоторые особые дарования и даже совершали вещи совершенно необычайные и поразительные. Я хочу верить, что тут есть некоторая доля правды; но я хочу только сказать, что все эти знамения, мнимые чудеса и caмое чудесное и самое поразительное, что сделали эти личности в действительности — совершенно естественные явления, результат чисто естественных и человеческих причин; они кажутся сверхъестественными и чудесными потому, что происходят только при некоторых чрезвычайных стечениях нескольких причин, по какому-то чрезвычайному действию природы, которая иной раз как бы превосходит себя самое, или же наконец они являются результатом мастерства, изощренности, ловкости и искусства некоторых лиц, обладающих каким-то особым познанием тайн природы, умеющих ловко использовать время и случай и все делающих искусно. В самом деле, нельзя сомневаться, что природа, являющаяся превосходной мастерицей, создающая на каждом шагу столь удивительные произведения, способна совершать иной раз также необычайные чудеса, и не следует также сомневаться, что лица, ловко умеющие использовать их при случае, способны творить вещи необычайные. То же самое надо сказать также о чудесах и чрезвычайных и поразительных действиях, которые обыкновенно приписывают черной и дьявольской магии. Большая часть диковинок, рассказываемых о ней, в сущности только обман, иллюзии и шарлатанство, равно как и те ложные чудеса, о которых я только-что говорил. Конечно было бы великой глупостью верить всем рассказам про могущество этих мнимых чародеев: они хвастают, что обладают таким великим могуществом, только для того, чтобы внушить к себе страх или удивление. А что касается их действительных способностей и того, что в их делах есть нечто чудесное и поразительное, то это без сомнения лишь естественные явления, проистекающие от каких-нибудь скрытых свойств природы, или же плод искусства, ловкости и изощренности лиц, специально этим занимающихся.
С этой черной и дьявольской магией дело обстоит точно так же, как и с мнимой святой и божественной магией. Обе они одинаково пусты и ложны, как та, так и другая, и поэтому я и сказал, что нельзя считать одних пророков и одни чудеса более истинными сравнительно с другими. Но если даже предположить вместе с нашими богопоклонниками, что существуют пророки и чудеса более истинные, чем другие, то по какому признаку, по какой примете узнавать этих якобы истинных пророков и эти якобы истинныe чудеса? Ведь истинные и ложные пророки говорят все одним и тем же языком, все одинаково объявляют себя посланными и вдохновляемыми богом, все одинаково ссылаются как на неоспоримое доказательство этого на свои якобы истинные чудеса. Бесспорно сами наши богопоклонники не различат одних от других. Очевидным доказательством служит то, что за несколько тысячелетий с тех пор, как начали появляться эти мнимые пророки, они (богопоклонники) все еще не могли договориться между собой, кого из них признать за истинного с общего согласия всех. Это вызывало во все времена распад их на различные лагери, которые, как мы видим, все враждебны друг другу и признают каждый за истинных пророков только тех, кто дал им свои законы и обряды, а всех прочих считают лжепророками и шарлатанами.
Вот например великий египтянин Моисей, законодатель еврейского народа, который, как говорят, сотворил такие великие чудеса в свое время и утверждал, что беседовал с богом или же что бог говорил с ним так же запросто, как со своим другом, Моисей был в глазах еврейского народа величайшим и истинным пророком. Его поразительныe деяния, если они только были таковыми, как о них рассказывают, были в глазах евреев настоящими чудесами. Но этого Моисея всегда отвергали все прочие народы как известного шарлатана. Даже в свое время и в своем народе его уж не так единодушно признавали за истинного пророка, это признание не мешало некоторым из его же среды оспаривать у него эту славу(72). Об этом свидетельствует ропот его брата Аарона и сестры Мариам, а также ропот всего народа, которым он предводительствовал, и в особенности восстание, которое подняли против него Корей, Дафан и Авирам, причем они встретили поддержку 250 старейшин народа. Ведь если бы они действительно признавали его великим пророком, то совершенно невероятно, чтобы они решились восстать против него, как они это сделали, и так смело сопротивляться ему, как они это сделали.
Иисус Христос из Галилеи, которого христиане называют своим божественным спасителем и чтут как истинного воплощенного бога, был в глазах евреев и язычников только безумным фанатиком и жалким висельником. Этого не могут отрицать и сами христиане, потому что первые и ревностные проповедники их веры сами признавали, что распятый Иисус Христос, которого они проповедывали и возвещали миру, был для евреев только предметом соблазна(73) и посмешищем для язычников, считавших рассказы о нем только сумасбродством; разумеется, все это не свидетельствует о склонности их признавать его истинным пророком или истинным воплотившимся богом.
Араб Магомет, этот прославленный пророк всего Востока, почитаемый столькими народами как самый великий, самый ревностный и самый святой слуга и друг бога, в глазах христиан и евреев является только лжепророком и знаменитым шарлатаном.
Конфуций, признанный и почитаемый в Китае за святого законодателя, совсем не признается таковым в других странах света, где не знают его даже по имени. Кана и Амида, пред которыми благоговеют в Японии, тоже совершенно не признаются во всех остальных частях света.
Некто Аполлоний из города Тианы в Каппадокии и некий Симон из города Самарии оба были такими великими чародеями и чудотворцами. Один из них прослыл за божество в Риме и в некоторых других местностях, а другой был прозван в Самарии «великой силой бога»; несмотря на это, в других местах они считались лжепророками и шарлатанами. Я не говорю здесь о множестве других пророков, которые в разнос время и в разных местах пытались изображать из себя пророков; таковы например мнимые пророки Иудеи и Самарии и 450 пророков Ваала, которые походили скорее на умалишенных, нежели на здравомыслящих людей. Я оставляю в стороне также мнимых пророков, заставивших говорить о себе в последние столетия, как например Мерлин в Англии, Нострадамус во Франции, аббат Иоахим из Калабрии, Савонарола во Флоренции и много других подобных; о них говорили только в их собственных странах, но даже там они не получили того полного одобрения, которого желали бы.
Отсюда ясно видно, что богопоклонники и христопоклонники, при всей своей ревности к славе и культу своего бога, все еще не могли до сих пор договориться и со всеобщего согласия признать кого-либо из всех этих мнимых пророков за истинных пророков и какое-либо из своих мнимых чудес за настоящее чудо. То, что они, как я только-что показал, не могли притти к такому единодушному признанию, служит очевидным и верным доказательством, что если бы и было среди них прежде или теперь несколько более истинных пророков и более истинных чудес, чем другие, то богопоклонники не были бы в состоянии отличить истинных от ложных. А раз они не могут их различать, то, значит, совершенно попусту и без основания они утверждают, что их бог в достаточной мере открывает свою волю людям через своих истинных пророков и через истинные чудеса, которые он совершает через них. Они, говорю я, напрасно и без основания утверждают это, потому что не могут установить с общего согласия, кто — эти якобы истинные пророки и какие чудеса — якобы истинные чудеса. Ибо невозможно познать истинность какой-нибудь неизвестной вещи через посредство другой вещи, тоже неизвестной, и нельзя пояснить какого-нибудь темного положения посредством другого, еще более темного, или даже известную вещь посредством другой, которая неизвестна.
Наши идолопоклонствующие богопоклонники не преминут без сомнения сказать, что те пророки, которые отличаются наиболее святой жизнью и больше других творят чудеса, должны считаться и признаваться за единых истинных пророков, других же не должно признавать.
Но этот ответ нисколько не основательнее всех предыдущих. 1) Что касается святости жизни, то кто за нее поручится? Нет ничего более обманчивого, чем эта видимость святости. Волки, по словам Христа, часто прикрываются овечьей шкурой, и пороки часто прикрываются видимостью добродетели. Поэтому люди очень часто принимают личину, чтобы легче обманывать других. И видимость добродетели, которой иногда у одних из этих мнимых пророков больше, чем у других, вовсе еще не доказывает, что они скорее являются истинно посланниками божьими, вдохновленными богом, чем другие. 2) Если у одних чудеса более велики и более удивительны и поразительны, чем у других, то конечно по этим признакам тоже нельзя судить, являются ли они более истинными чудесами, чем прочие. Ведь точно так же, как во всякого рода науках и искусствах есть мастера и учителя, более ученые, искусные, ловкие и тонкие, чем другие, обстоит дело и с этими мнимыми чародеями и чудотворцами, чудеса которых в сущности являются лишь естественными действиями естественных причин; некоторые из этих чародеев могут быть более искусны, более ловки и тонки сравнительно с другими. Точно так же среди этих мнимых пророков, которые все — только шарлатаны, одни могут быть более тонкими и более хитрыми. Раз так, а в этом не приходится сомневаться, то неудивительно, что некоторые из них повидимому производят более великие чудеса, чем другие.
Впрочем уже одни естественные условия времени и места, в которых происходят эти мнимые чудеса, а также лица, пред которыми они совершаются, могут сильно способствовать тому, что они кажутся более великими и более удивительными, чем в других условиях времени и места или при другом составе присутствующих. Это несомненно, а поэтому никоим образом нельзя по этим признакам по-настоящему различить якобы истинных пророков от ложных и якобы истинные чудеса от ложных. Следовательно нельзя сказать, что бог действительно или в достаточной мере открыл через них свою волю людям. Это в такой мере неоспоримо, что наши христопоклонники сами не могут, здраво рассуждая, не согласиться с этим; ведь их Христос решительно запрещал своим ученикам верить этим мнимым пророкам, чудодеям и чудотворцам, какие бы великие и многие чудеса и знамения те ни творили на их глазах. Восстанут, — говорил он им, — лжехристы и лжепророки, которые многих соблазнят и совершат такие великие чудеса и знамения, что даже избранные будут в опасности подпасть соблазну. Я вас предупреждаю об этом(74), а поэтому, если вам велят делать то или другое, итти туда или сюда, не исполняйте и не верьте. Итак, согласно этому ясному и очевидному свидетельству самого великого пророка христиан, которого они называют даже богом и своим божественным спасителем, величайшие чудеса вовсе не являются достаточными свидетельствами истины, потому что, как он сам признает, они могут совершаться лжепророками; поэтому он запрещает придавать им веру. Итак нельзя говорить, что бог в достаточной мере открывает свою волю людям через посредство этих якобы истинных чудес; ибо в конце-концов нельзя поверить, что он в достаточной мере открывает свою волю посредством чудес, которые могут совершаться шарлатанами и которым отнюдь не следует придавать веры.
Но если даже предположить, что известные чудеса действительно совершаются иногда всемогуществом некоего бога, то все эти предполагаемые чудеса далеко еще не свидетельства истины, или же они таковы только в отношении тех, на чьих глазах они совершались и кто был их очевидцем. Кроме того надо также, чтобы эти очевидцы знали в достаточной мере честность чудотворцев и надлежащим образом знали все подробности и обстоятельства тех действий, в которых предполагают действительные чудеса. Ибо если сами очевидцы не имеют достаточного понятия о нравственных качествах и честности тех, которые творят эти чудеса, они не могут, здраво рассуждая, положиться на их слова и действия. Кроме того, если они не знают в достаточной мере всех особых обстоятельств этих предполагаемых чудес, они не в состоянии положительно утверждать и правильно заключать, что это — подлинно чудесные и сверхъестественные действия. Ибо несомненно, что подлинное знание отдельного факта зависит от подлинного знания отдельных обстоятельств, имеющих отношение к этому факту. Следовательно стоит только прибавить к отдельному факту какое-нибудь обстоятельство, в нем отсутствующее, этого достаточно, чтобы представить его совсем в другом виде. Равным образом стоит только исключить или изменить какое-нибудь обстоятельство, чтобы представить данный факт совсем в другом виде. Поэтому если не знать как следует всех обстоятельств того явления, которое выдают за чудесное, или видеть в нем обстоятельства, которых в нем нет, то нельзя разумно судить о нем. Если все же судят о нем, то неизбежно есть риск впасть в ошибку и составить себе ложное суждение. Не приходится сомневаться, что именно только по этой причине столько значительных людей поддавались на обман и слишком легко принимали за чудесные и сверхъестественные такие факты, которые они сами же признали бы естественными и заурядными, если бы хорошо знали их обстоятельства и не видели здесь с чужих слов обстоятельств, на самом деле отсутствующих.
Итак если даже предположить, что бывают иногда такие якобы истинные чудеса, то они были бы свидетельствами истины только для тех, на чьих глазах они совершались, или, как я уже сказал, для очевидцев, а отнюдь не для прочих, не видавших их и не бывших их очевидцами и не знающих полностью всех тех обстоятельств, которые необходимо знать, чтобы судить разумно, как я уже заметил. А раз так, то, разумеется, нельзя сказать, что бог таким способом достаточно открывает свою волю людям, ибо мало людей, на глазах у которых совершаются подобные чудеса и которые умеют хорошенько распознать и заметить все связанные с ними обстоятельства; следовательно было бы неосторожностью верить этим чудесам. Я говорю: мало людей, — имея в виду всю массу, которая не лицезрела этих чудес. Так мало, говорю я, людей, являющихся очевидцами и способных хорошенько распознать и приметить все связанные с чудесами обстоятельства, что не стоит о том и говорить; а среди этого малого числа очевидцев еще меньше или, лучше сказать, быть может, ни одного, кто может быть уверенным в нравственных достоинствах и честности чудотворцев и может поручиться, что действительно знает все особые обстоятельства этих мнимых чудес, а их необходимо знать, чтобы судить разумно. Так мало, говорю я, людей действительно знают это и способны правильно об судить, что было бы безумием доверяться их словам, как было бы безумно также воображать, что всемогущий бог, бесконечно благой, бесконечно мудрый, в достаточной мере открывает свою волю людям такими темными, подозрительными, ненадежными и обманчивыми путями; было бы безумием даже подумать, что бог, бесконечно благой и бесконечно мудрый, пожелал так поступить.
Но нам возразят: пусть действительно лишь немногие оказываются свидетелями истинных чудес и лишь немногим вполне известны честность и святость тех, кто их совершает, еще гораздо менее людей способны или имеют возможность вникнуть и разобраться во всех отдельных обстоятельствах совершающихся чудес, тем не менее бог таким способом все же в достаточной мере открывает свою волю людям; нам скажут, что эти немногие лица, умные и честные, присутствовавшие при чудесах и знающие святость их виновников, дают потом достаточные свидетельства истинности того, что они видели и узнали, тем, которые ничего не видели и ничего не знали; таким образом последние, будучи в достаточной мере осведомлены относительно истины, обязаны придавать ей веру и твердо верить тому, что им скажут эти первые свидетели. Эти лица таким образом достаточно осведомлены и убеждены в том, во что они верят и что они делают, на основании упомянутых свидетельств, а затем уже сами наставляют других, ничего не видавших и ни с чем незнакомых, как и они; те наставляют в свою очередь других, как наставлены были сами. Таким образом, скажут нам, познание истины и воли божества вскоре сообщается многим людям, которые передают его в другие места, из страны в страну, из государства в государство, пока наконец оно не оказывается распространенным почти во всех частях света. И подобно тому, как это познание сообщается и передается из провинции в провинцию, из государства в государство, точно так же оно переходит как бы из рук в руки из века в век, ко всем поколениям. Таким образом, говорят наши богопоклонники, бог в достаточной мере открывает свою волю людям, и потому не желающие покориться ей не могут в свое извинение ссылаться на неведение, потому что все во все времена и во всех местах были в достаточной мере осведомлены.
Но какой самообман, не правда ли, утверждать, что все люди в достаточной мере наставлены и осведомлены Относительно воли бога, на том основании, что те или другие люди скажут им, что бог открыл им свою волю, или потому, что они слышали, что бог открыл ее святым пророкам, особо посланным богом и сотворившим ряд чудес и знамений в подтверждение истинности своих слов! Kaкой самообман, говорю я, воображать подобные вещи! Чего только нельзя было бы втолковать людям под таким пустым предлогом, как этот, если бы он был хоть мало-мальски приемлем! Под таким предлогом любой шарлатан легко уверит людей во всем, что ему вздумается, если только люди пожелают его слушать! Всякий, и в особенности пришелец издалека, мог бы ссылаться на божественное откровение и сочинять чудеса для подкрепления своих выдумок. И если достаточно этих мнимых чудес, мнимых откровений для того, чтобы слушающие обязаны были верить в них, то в каком положении окажутся эти слушатели? Они будут вынуждены верить всем этим рассказчикам чудес и откровений, их бесчисленным выдумкам и каждодневной лжи, словно непререкаемым и крайне важным истинам.
Как? Нa том основании например, что некогда жил в Иудее человек, который объявил себя сыном божиим и творил чудеса и знамения, не только все видевшие его, но также и все не видевшие его, жившие даже в самых далеких странах, неужели все они наравне с теми, кто его видел, обязаны верить всему, что скажут о нем некоторые неизвестные им люди через несколько лет или даже через несколько сот лет? И теперь, когда прошло уже несколько тысяч лет с тех пор, как это произошло за несколько тысяч миль отсюда, неужели многие народы, все люди на земле все еще обязаны верить всему, что скажут им незнакомые лица под благовидной вывеской религии и ревнования о спасении их душ? И неужели все они обречены на страдания и осуждены веки-вечные гореть в ужасном пламени ада, если не уверуют слепо во все, что им наговорят эти незнакомцы? Да вы просто не в своем уме, господа христопоклонники, если носитесь с такими мыслями! Чтобы лучше уяснить вам все ваше безумие, предположим, что в нашу страну пришли несколько незнакомцев из чужих стран, например ученые и бонзы из Китая или Японии, находящихся в двух или трех тысячах миль отсюда. Если эти добрые иноземные пастыри серьезно заявят вам, что они пришли из такого далека, лишь движимые ревностью о спасении ваших душ и желанием наставить вас в таинствах и обрядах своей якобы святой религии, и затем станут вам рассказывать про чудеса своего великого законодателя Конфуция с намерением убедить вас принять их религию и бросить вашу, то вы сначала были бы весьма удивлены такой новостью; но потом, заметив из дальнейших их речей, что они хотят заставить вас верить в их смешные и нелепые таинства, соблюдать их пустые и суеверные обряды и почитать и поклоняться идолам их ложных божеств, — неужели вы не посмеялись бы на их глупости и не сказали бы, что это какие-то безумцы, сумасшедшие, если им вздумалось притти из такого далека и совершить такой трудный и утомительный путь лишь для того, чтобы рассказывать вам такие глупости? Вы конечно были бы совершенно правы, ибо с их стороны действительно было бы сумасшествием приходить из такого далека только для того, чтобы заставить смеяться над их мнимыми таинствами; и равным образом и с вашей стороны было бы безумием думать, что вы обязаны им верить во всем, что они могут вам сказать о мнимых чудесах их бога и их якобы святой религии. Я думаю также, что вы не были бы так глупы, чтобы считать себя обязанными верить их россказням.
Итак признайте, что с вашей стороны ошибка думать, будто вы обязаны придавать веру всему, что рассказывают вам ваши пастыри как якобы исходящему от бога, и полагать, что все народы на земле обязаны верить вашим священникам во всем, что они им объявляют под видом того, будто сообщают им волю бога. Если безумие со стороны магометанских попов или китайских, или японских попов приходить сюда в нашу страну и убеждать нас, что для нашего спасения необходимо верить в их великого пророка Магомета или в их законодателя Конфуция и соблюдать предписания и обряды их святой религии, то без сомнения не меньшее безумие со стороны наших попов и миссионеров отравляться, как они это делают, с опасностью для своей жизни в эти далекие страны и уверять людей в смехотворных и нелепых вещах.
Как я уже сказал, совершенная иллюзия — утверждать, что люди в достаточной мере познают волю бога, как только известные или неизвестные им лица скажут им, что бог открыл им свою волю или открыл ее другим, от которых они ее узнали. Воображать это значит, повторяю, обманывать себя, потому что слепо верить всему, что говорят по этому поводу, еще не значит познать волю бога. И так как люди всех законов и религий верят по этой части лишь тому, что говорят им лжецы и обманщики, причем слепо верят всему, что они им говорят, то бесспорно и очевидно, что нельзя, не погрешая против истины, утверждать, что бог таким способом в достаточной мере дает познать свою волю людям. И если одни люди по своему рождению и воспитанию или по соображениям личного интереса, или по какому-либо другому человеческому побуждению примыкают к одной секте и религии, а другие к другой, то это не потому, что они лучше других знают волю бога, а потому, что они слепо верят всему, что им говорят. Таким образом люди обычно оказываются христианами или магометанами, евреями или язычниками только потому, что рождены и воспитаны в христианстве, магометанстве, иудействе или язычестве. Что касается нас, христиан, то мы — католики, кальвинисты или лютеране и т. п. на таком же основании, как говорит г. де-Монтэнь(75), на каком мы являемся французами, испанцами, итальянцами, немцами и т. д. Другое происхождение и другое воспитание или другие обстоятельства, касающиеся нашей чести или наших интересов, или наконец другие особые обстоятельства заставили бы нас примкнуть к другой группе и внушили бы нам другие взгляды и верования с подобными же обещаниями наград и угрозами наказания. Отсюда явствует, что не существует божества, которое в достаточной мере дает познать свою волю людям.
Не только не существует божества, которое дает в достаточной мере познать свою волю людям, но не существует также божества, которое в достаточной мере открывает себя людям. Это тоже доказывается с очевидностью вопреки всему, что могут сказать на это наши богопоклонники и христопоклонники, которые воображают, что их бог не только в достаточной мере, но даже с очевидностью дает себя познать во всех своих дивных творениях. По их словам, стоит только взглянуть на небо и землю, чтобы тотчас же осознать, что существует всемогущий бог, который их создал. Небеса и земля, говорят они, явно свидетельствуют о величии, славе, могуществе и бесконечной благости того, кто их создал и кто является не кем иным, как всемогущим и бесконечно совершенным богом(76). «Небеса поведают славу божию, и дело рук его возвещает твердь».
«Я не могу открыть глаз, — говорит архиепископ камбрийский(77), — и не притти в изумление от мастерства, которое блещет во всей природе! Достаточно одного поверхностного взгляда, — говорит он, — чтобы заметить длань, которая вершит все». Но вполне очевидно, что этот довод совершенно неоснователен и ложен, ибо если бы протяжение, красота, разнообразие и многочисленность вещей и все, что есть наиболее изумительного в природе, явно доказывали существование всемогущего и бесконечно совершенного бога, то тогда никто бы, как я уже говорил, не мог отрицать или подвергать сомнению существование этого бесконечно совершенного существа; все люди, которые более или менее ясно видят порядок, красоту, величие и великолепие всего, что есть самого прекрасного и совершенного в природе, сразу уверились бы в истинности его существования.
Между тем, не считая тех, кто отрицает или подвергает сомнению бытие этого существа, очень много умных и просвещенных лиц даже среди наших богопоклонников признают и откровенно заявляют, что ничто самое прекрасное и самое совершенное в природе не доказывает с очевидностью существования бесконечно совершенного бога. Они вполне правы, признавая и заявляя это, потому что, как нам показывает разум, все, что есть самого прекрасного, самого совершенного и самого изумительного в природе, может получаться в силу одних естественных законов движения и в силу различных соотношений частиц материи, различным образом располагаемых, соединяемых и видоизменяемых во всех видах бытия; все это составляет то, что мы называем миром, как я намерен еще более пространно показать в дальнейшем. Я совершенно далек от мысли умалять в чем-либо красоту, великолепие и удивительный порядок во всех естественных явлениях мира; наши богопоклонники то возвеличивают их высокопарными и пышными речами, чтобы доказать всемогущество и бесконечную мудрость своего бога, якобы создавшего их, то, напротив, оказываются несправедливыми к нему, рассматривая все эти творения как вещи пустые и прихотливые и называя их суетой. Суета сует, и все суета(78).
Ибо конечно мы не оказываем чести такому великому мастеру, если говорим, что все сделанное им есть только суета: нет такого хорошего мастера, который не почувствовал бы себя оскорбленным таким презрительным отношением к его произведениям; отзываться о его работе с пренебрежением значит оскорблять его. А между тем наши христопоклонники, сами не думая о том, наносят своему господу богу это оскорбление, говоря, как они это часто делают, что все есть суета и только суета. Говорю это только мимоходом, чтобы отметить, что далеко не всегда и не все, что говорят наши богопоклонники, согласуется с их собственными положениями и мнениями.
LXXIX^
Итак, возвращаюсь к своей теме. Я говорю, что далек от мысли умалять красоту, великолепие и удивительный порядок, которые наблюдаются во всех явлениях природы. Я желал бы скорее еще более возвеличить их, если бы мог вызвать к ним удивление, которого они заслуживают, потому что и сам я, быть может, удивляюсь им не менее, чем кто-либо из наших богопоклонников. Я дивлюсь им, говорю я, как произведениям природы, а не как творению всемогущего бога. С этой последней точки зрения я не стал бы им ни на минуту удивляться, потому что при всей удивительности их самих-по-себе я не нахожу их достаточно совершенными для того, чтобы быть творением всемогущего бога, бесконечно благого и бесконечно мудрого, ввиду недостатков, несовершенства и даже пороков, которые явно имеются у большинства вещей, и ввиду несчастных случаев, которым они подвержены.
Пусть наши богопоклонники возвеличивают и превозносят, сколько им вздумается, красоту, великолепие, порядок и мастерство, наблюдаемые во всех видимых вещах этого мира, я ничего не имею против этого, но нужно также, чтобы они признали и сознались, с другой стороны, что это вещи очень хрупкие и полные недостатков и что все, одаренное жизнью, подвержено множеству страданий и несчастий. Поэтому я говорю, что все самое прекрасное и удивительное в природе не доказывает так ярко существование всемогущего и бесконечно благого бога, как малейшее зло доказывает, что его не существует. Очевидным основанием этого служит, как я уже сказал, то, что все самое прекрасное и изумительное в природе может происходить по законам самой природы и ее силами, а с другой стороны, невероятно, что в каком-либо творении мог быть какой-либо порок или недостаток или чтобы оно страдало от какого-либо зла, если бы оно вышло, как говорят наши богопоклонники, из рук всемогущего бога, бесконечно благого и бесконечно мудрого. Таким образом смерть, болезни, недуги и немощи, а тем паче пороки и злодеяния и вообще все, что вызывает пороки, недостатки или несчастия в каком-либо создании, доказывают, что нет божества, способного предупредить все это зло. Если бы даже нe было другого зла кроме того, которое терпишь от мух, пауков или земляных червей, которых ничего не стоит раздавить, то и этого было бы достаточно, чтобы доказать, что они вовсе не являются творениями бога всемогущего, бесконечно благого, бесконечно мудрого. Ведь если бы они были его творениями, то он несомненно радел бы об их сохранении и предохранил бы их несомненно от всякого зла. Мыслимо ли, что ему доставило удовольствие создать этих ничтожных животных, чтобы видеть их страдания и позволить топтать их ногами? Это недостойно всемогущества и бесконечной благости бога, который мог предохранить их от всякого зла и доставить им все блага соответственно их природе. Римский император Домициан среди прочих своих пороков развлекался тем, что прокалывал мух острой шпилькой и хвалился своей ловкостью. Этого императора вполне справедливо порицали за такое пустое и смешное времяпрепровождение, в котором можно было также видеть признак злого и жестокого характера. Но можно ли сказать или подумать только, что подобное удовольствие к лицу верховному величию, всемогуществу и верховной благости и что он сотворил мух, пауков и земляных червей с целью видеть их страдание и позволять топтать их ногами? Конечно нет, это всецело шло бы вразрез с высшим совершенством бога, который легко мог сделать все свои создания счастливыми и совершенными, каждое сообразно его природе и его породе. Нельзя думать, что он хоть одно из них нарочно создал несчастным; в действительности не было бы ни одного неудачного или несчастного создания по своей природе, если бы созданием их занялся бог всемогущий, преблагий и премудрый.
Это я могу подтвердить положением князя верующих св. Августина, который определенно говорит, что под властью правосудного и всемогущего бога ни одно создание не может быть несчастным, если оно не заслужило этого. Это также основное положение всей римской церкви, которая говорит в одном из своих общественных молитвословий для народа, что ей не повредит никакое несчастие, если никакая не водворится неправда (за обедней в первую пятницу великого поста). Прибавлю к этому, что под властью правосудного и всемогущего бога ни одно создание никогда не могло бы заслужить того, чтоб быть несчастным, потому что те же благость, мудрость и всемогущество бога, который их создал цельными и совершенными, каждое в своем роде, позаботились бы также о том, чтобы навсегда сохранить их в этом состоянии совершенства, и не допустили бы, чтобы они когда-либо заслужили быть несчастными. И если при предположении бытия преблагого и премудрого бога ни одно создание не может быть несчастным, не заслужив этого, то можно определенно и решительно утверждать, что под сенью справедливого и всемогущего бога ни одно создание не было бы несчастным. В самом деле, при таком предположении ни одно создание не могло бы никогда сделать ничего такого, чем оно могло бы заслужить несчастье, поскольку сам бог, позаботившийся о целостности и совершенстве всех тварей, позаботился бы также и об их полном сохранении. Итак если всемогущий, преблагий и бесконечно совершенный бог когда-либо создал людей, как утверждают наши христопоклонники, в состоянии совершенства телесного и душевного, если он создал их, как утверждают, в состоянии невинности и святости, чтобы сделать их навсегда счастливыми на земле или на небе, то он никогда не оставил бы их без помощи своего божественного провидения и без своего божественного покровительства, никогда не допустил бы, чтобы они впали в какой-либо порок или грех. Ибо всемогущий, преблагий и премудрый бог никогда не покинул бы тех, кого он так совершенно возлюбил и так особливо удостоил своих милостей и своей дружбы, о чем вещают наши христопоклонники в одном из своих публичных молитвословий: «Он никогда не лишал своего руководства тех, которых приобщил к своей дружбе и любви» (Моление господу на 8-й неделе после пятидесятницы). Следовательно ни люди, ни какие-либо другие создания никогда не могли бы быть несчастными под руководством и наставлением их бога, всемогущего, бесконечно благого и бесконечно мудрого.
Это я могу подтвердить также свидетельством самого якобы священного писания наших христопоклонников, в котором определенно сказано, что их бог заключил первый союз с людьми, с животными полей, с птицами небесными и с пресмыкающимися на земле, т. е. со всеми живыми тварями. В этом воображаемом союзе он обещает положить коней всем их бедствиям и тягостям и дать им жить в приятном покое и в невозмутимом благополучии(79). Я с ними заключу в тот день союз: с зверем полевым, с птицей небесной и с пресмыкающимися земли, и лук и меч и войну я сотру с лица земли и дам им спать со спокойной уверенностью.
Поэтому в том же писании сказано, что бог снимет всякую неправду со своего народа и пошлет справедливость царить вечно на земле(80), что ни одна тварь не будет вредить другой, что дети будут играть с хищными зверьми, что волк с ягненком, лев с волом и змея с гусенком будут мирно жить вместе и мирно пастись друг подле друга. В том же писании говорится(81), что не будет более неправды и что все люди будут спасены, праведны. В упомянутых мнимо святых книгах сказано также, что дикие звери восславят господа и воздадут ему поклонение(82) (прославят меня зверь полевой, драконы и страусы). Согласно с этим в другом месте в том же писанин говорится, что бог будет тогда видимо пребывать с людьми, отрет слезы с их очей и не будет более смерти, не будет более стона, плача и страданий, потому что все зло минует и бог сделает все вещи новыми как ради своей славы, так ради блага своих созданий(83).
Итак, согласно всем этим свидетельствам, ясно и очевидно, что под властью и сенью всемогущего и преблагого и справедливого бога не должно быть никакого зла и что ни одно создание не должно быть при этом несчастным, порочным или с какими-либо недостатками, потому что все создания вышли бы непосредственно из всемогущих рук всесовершенного бога, создавшего их и не желавшего сотворить что-либо дурное или носящее в себе недостатки. Но особенно подчеркнем по поводу вышеприведенных свидетельств из якобы священного писания наших христопоклонников следующее. Там сказано, что бог все вещи сделает заново, что он приведет их в лучшее состояние, снимет с них все, что в них теперь порочно и плохо, изгонит даже смерть, страдания и все, что способно вредить его созданиям или причинять им зло. Но ведь это значит признать, что вещи должны были бы быть лучше созданы или же с самого начала приведены в лучший порядок, что они, значит, были недостаточно хорошо созданы и недостаточно приведены в порядок. Ведь, если бы они с самого начала были достаточно хорошо созданы и приведены в достаточный порядок, они конечно не нуждались бы в этом мнимом и чудесном изменении, о котором говорят вышеупомянутые пророки: и наши христопоклонники обманывают сами себя, тщетно надеясь на это, ибо всемогущий бог, бесконечно благой и бесконечно мудрый, с самого начала привел бы все вещи в состояние полного совершенства и в тот полный и образцовый порядок, в котором они должны быть. Ведь нельзя думать, что бесконечно совершенное существо могло быть более мудрым, более искусным и более дальновидным в одно время, нежели в другое, или что оно в лучшем виде создало бы вещи при вторичном создании, нежели при первом.
Итак признают, что видимые вещи этого мира нуждаются в улучшении и перемене, что они полны пороков и недостатков, что живая тварь несчастна под гнетом неизбежной смерти и страданий, болезней и всех прочих зол в жизни, и льстят себя надеждой, хотя и тщетной, что когда-нибудь все будет в состоянии великого счастья и совершенства, при котором все будет избавлено от всяких пороков, недостатков и несовершенств и свободно от всяких страданий и печали; а если признают это, то необходимо признать также, что эти вещи с самого начала не были созданы всемогущей рукой бесконечно совершенного бога, который непременно привел бы их с самого начала в то состояние совершенства, которое им подобает, и непременно сохранил бы их раз-навсегда в том состоянии, в каком он их создал.
Но никогда не видно было и не видно и теперь, чтобы какое-либо божество сочло своим долгом исполнить столь прекрасное обещание и выполнить это благотворное преобразование или исправление видимых вещей мира; вот уже несколько тысячелетий прошло с тех пор, как дано было это прекрасное и мнимое обещание, и давно пора ему исполниться, — это тоже ясное доказательство, что обещание его исходит не от божества, как уверяют наши христопоклонники, а лишь от нескольких шарлатанов, которые морочат людей и в своем безрассудстве и дерзости говорят и обещают им якобы от имени всемогущего бога. Или же это исходит от некоторых безумных визионеров и фанатиков, принимающих игру своего воображения, свои сновидения и грезы за божественное откровение. Отсюда я вывожу, что в видимых вещах этого мира безусловно не было бы никакого порока и недостатка и что всякая живая тварь никогда не терпела бы такого зла и страдания, если бы все было сотворено и приведено в порядок всемогущей рукой всесовершенного бога. А так как очевидно, что видимые вещи этого мира полны пороков и недостатков и те из них, которые одарены жизнью, находятся в несчастной необходимости умирать и терпеть разные болезни, страдания и бедствия и в заключение подвергаться мучительной смерти, то это явно доказывает, что они не созданы такими всемогущей рукой всесовершенного бога. Следовательно я был прав, что все самое прекрасное и самое изумительное в этом мире не свидетельствует в пользу бытия всемогущего бога, как свидетельствует против него малейшее существующее зло. В конце-концов случай, как известно, может иногда дать нечто хорошее и совершенное; он может, как известно, иногда создать нечто прекрасное и доброе, но бог, всемогущий, бесконечно совершенный, никогда не может терпеть никакого зла, никакого изъяна.
Наши христопоклонники пытаются парировать это доказательство, заявляя, что не в этом мире, не теперь бог намерен исполнить свое обещание относительно всеобщего исправления всех своих созданий; они заявляют, что только в конце века и на небесах он счастливо исполнит все свои божественные обетования, причем только в отношении тех, кто верно служил ему в этой жизни. Уж не стану говорить о том, что такое толкование явно противоречит истинному смыслу вышеупомянутого писания, говорящего ясно и определенно, что обещания эти должны исполниться в этом мире и что исполнение это не замедлит притти; это легко видеть из чтения книг, говорящих об этом. Я утверждаю, что переносить таким образом обещания бога в воображаемую жизнь, во время, которое никогда не наступит, и в место, куда никто не может отправиться для справок и откуда никто не может принести сведений, значит просто издеваться. Заблуждение, смешной самообман переносить на такое время и на такую жизнь исполнение определенных обещаний бога, если они действительно исходят от бога! Какой лгун, какой шарлатан, издевающийся над людьми, не мог бы сказать того же в свою пользу! Какой шарлатан не мог бы дать подобные же обещания? Конечно всякий из них мог бы наговорить и наобещать не меньше; этого достаточно, чтобы воочию видеть всю пустоту упомянутых обещаний, несуразность тех, кто дает им такое вздорное толкование, и глупости тех, кто так тщетно возлагает на них свои надежды. Все это с очевидностью показывает, что не существует никакого божества и что все, что говорится о нем, есть лишь ложь, самообман и шарлатанство. Итак вместо того, чтобы говорить, что невидимое существование бога ясно познается из видимых вещей этого мира, как хотят того богопоклонники, следует, напротив, сказать, что эти видимые вещи ясно показывают, что его не существует, потому что они не могли бы быть так полны пороков и недостатков и так плохо согласованы, если бы действительно были делом рук всемогущего и бесконечно благого бога.
Это подтверждается также с полной ясностью общим отсутствием провидения, наблюдаемым явно во всем, что зависит от случайности. Ведь очевидно, что вовсе не совершенный разум всем руководит и управляет, потому что мы видим повседневно, что все всюду складывается и протекает без всякой видимой разумности, без правильности, без различия добра или зла и без учета заслуг, справедливости и естественной правды.
Да, это мы видим повседневно. Никто не может отрицать этого, и нельзя даже отрицать, что это является весьма великим поводом к соблазну для людей, которые повседневно под этим предлогом становятся еще более порочными и злыми. Об этом свидетельствуют и мнимо святые книги наших христопоклонников, где определенно выражена эта истина. Всему и всем одно, — говорит автор одной из этих мнимо святых книг, — одна участь праведнику и неправедному, доброму и нечестивому, тому, кто приносит жертвы, и тому, кто не желает приносить их. В каком-положении благочестивый, — говорит он, — в таком и грешник; клянущийся и боящийся клятвы; это и худо во всем, — продолжает он, — что одна участь всем; ибо это преисполняет сердце человеческое злом и безумием. И обратился я, — говорит он далее, — и видел под небом, что награды на ристалищах получают не те, кто проворнее в беге, и победа не у них, богатство не для тех, кто мудрее других, влияние и почет не для тех, кто ученее других, все зависит от времени и случая(84). Если бы разумное и всесовершенное существо взяло на себя руководство и управление естественными вещами и делами человеческими, оно не предоставило бы их воле случая, как это имеет место теперь, а устроило бы их согласно справедливости и мудрости. А так как не видно никакой справедливости и мудрости, никакого правосудия и руководительства этими явлениями, так как все они совершаются лишь случайно, то это есть верное и очевидное доказательство, что ими отнюдь не руководит совершенный разум.
Но скажут, пожалуй, что все эти действия, которые приписываются случаю и считаются зависящими лишь от случая, на самом деле являются действием божественного провидения, которое управляет самим случаем и которое заставляет падать жребий так, как угодно провидению. Но это ни на чем не основано. Ибо случай не следует никакому правилу и всегда слепо идет своим путем, не разбирая ни причины, ни следствий и не делая никакого различия во времени, месте и лицах; поэтому он не нуждается в руководстве высшим разумом, чтобы слепо итти на-авось. Доказательством того, что он не нуждается в этом воображаемом руководстве, служит то, что он продолжал бы итти своим ходом, даже если и предположить, что им не руководит разумная сила. Кроме того мы оскорбляем высший разум, если утверждаем, что он столь дурно руководит своими творениями, что в этом руководстве не замечается никакой предусмотрительности, мудрости и справедливости. Итак нельзя сказать, что вещи, которые совершаются случайно, находятся под руководством высшей разумной силы. Как можно говорить, что они находятся под руководством высшей разумной силы, раз не видно даже, чтобы вещи, наиболее урегулированные, наиболее постоянные в своих движениях и действиях, находились под руководством подобного начала? Нет, разумеется, этого не видно, но видно, напротив, что они слепо следуют обычному ходу, не зная, куда они направляются и что они творят. Так например естественно и постоянно следует вода по той отлогости, на которой она находится; она слепо следует своему течению и увлажняет все, что встречает на своем пути. Точно так же пламя всегда стремится вверх; оно слепо сжигает все, что встречает на своем пути горючего. Так солнце и звезды следуют постоянно и правильно своему обычному течению: они вслепую сияют и освещают весь мир своим светом. Так все животные и растения естественно в известные сроки и времена года дают свой приплод и плоды и продукты, согласно породе каждого; и точно так же обстоит дело со всеми прочими вещами в природе. Никто не скажет, что это делается сознательно и намеренно со стороны названных вещей, потому что неодушевленные предметы движутся и действуют, не сознавая своих действий. Никто не скажет, что животные оплодотворяются и производят себе подобных в силу какого-либо сознательного начала, потому что они не знают, как образуется даже малейшая часть их тела, и все части его образуются бессознательно. Значит, все эти вещи движутся и действуют слепо, хотя они и постоянны в своих движениях и действиях; на этом основании и существуют, с одной стороны, естественные причины, производящие всегда регулярно и как бы с необходимостью одни и те же действия, в силу согласованности и естественной, как бы необходимой связи их со всеми действиями; с другой стороны, существуют также причины случайные, которые не производят всегда регулярно тех же действий, потому что не имеют естественной и необходимой связи со своими действиями и потому что такого рода действия зависят часто от нескольких причин или от нескольких обстоятельств, которые не всегда сочетаются в одно время и в одном месте, а только иногда, как придется случайно. Все эти причины – как те, так и другие — движутся и действуют одинаково слепо во всем, что они производят; поэтому они производят повсюду свои действия без различия времени и места и независимо от того добра или зла, которые могут последовать от них.
Говорить, что всеми этими вещами руководит в их движении и действиях высший разум, есть чистый самообман и измышление ума человеческого, не основанное ни на чем действительно разумном; ибо ясно видно, что все это может естественно производиться одной движущей силой материи, которая движется сама собой и слепо действует повсюду, не зная, что она делает и почему она это делает. Так, в приведенном мною примере огонь сжигает безразлично все, что встречает на своем пути горючего, причем он не знает сам, что он сжигает; он заставляет затвердевать глину и размягчает воск, накаляет докрасна железо и делает черными от копоти трубы, не зная, что он делает. То, что я говорю здесь о движущей силе материи, которая повсюду движется и действует слепо, наблюдается повседневно воочию, и нет никого, кто бы не видел этого собственными глазами. Но если наши богопоклонники и христопоклонники толкуют о высшем разуме, который якобы руководит всеми вещами, то этого никто не видит. Они говорят о вещи, которой не видят и которой никто не видел и не знал, они не могут доказать ее. А это ясно показывает, что не существует высшего разума, управляющего этим миром и тем, что находится в этом мире; следовательно нет никакого божества, которое в достаточной мере дает познать людям себя и свою волю. Если бы это божество существовало, оно не преминуло бы, как я доказал всеми вышеприведенными доказательствами, по крайней мере в достаточной мере дать себя познать людям, дало бы всевозможные несомненные свидетельства своего всемогущества, своей справедливости, своей бесконечной доброты и бесконечной мудрости и не потерпело бы и не допустило бы никакого зла, порока, несправедливости, несчастья и непорядка среди его созданий; создав всех их в состоянии совершенства, каждое по соответствию с его природой, оно поддерживало бы их всегда в добром порядке, управляло бы ими со всей мудростью и справедливостью и не отдало бы их, как это имеет место, ни на волю случая, ни во власть роковых законов слепой необходимости.
Против всех этих доказательств наши христопоклонники не преминут настаивать, с одной стороны, как я уже заметил, на том, что красота, отменность, порядок и почти бесчисленное множество столь прекрасных и дивных вещей в мире показывают нам с очевидностью, что они могли быть созданы только высшим разумом и мастером, бесконечно мудрым и совершенным; что следовательно они могут быть только делом рук всемогущего и бесконечно совершенного бога. Столько прекрасных и дивных вещей, скажут они, не могли явиться сами собою или в результате какой-нибудь случайности или случайного сочетания одних атомов или частиц материи. Я не могу открыть глаз, — говорит знаменитый архиепископ камбрийский Фенелон(85), — я не могу открыть глаз, не изумляясь тому мастерству, которое блещет во всей природе; одного беглого взгляда достаточно, чтобы заметить руку, все совершающую(86). Вся природа, — говорит он, — указывает на бесконечное искусство своего творца… Я утверждаю, — говорит он, — что вселенная носит на себе печать причины, бесконечно могущественной и деятельной. Я утверждаю, что случай, т. е. слепое, случайное стечение причин, неизбежных и неосмысленных, не мог образовать все это(87). Кто поверит, — продолжает он, — что Илиада Гомера, эта столь прекрасная поэма, не была создана гением великого поэта, что буквы алфавита были брошены в беспорядке силой чистой случайности, словно игральные кости, и что случайно они оказались именно в том порядке, какой необходим для описания в гармоничных и разнообразных стихах множества великих событий; кто поверит, что случай столь искусно сплел их между собой для подобного изящнейшего, благородного и трогательного описания каждого события со вложением в уста каждого лица речей, соответствующих его характеру, столь наивных и страстных? Пусть мудрецы рассуждают и мудрят, сколько хотят, — говорит он, — они все-таки никогда не убедят здравомыслящего человека в том, что Илиада не имеет другого автора кроме случая. Цицерон(88) говорил, что случай никогда не создает ни одного стиха, не говоря уже о целой поэме. Почему же, — заключает он, — этот здравомыслящий человек стал бы верить о вселенной, без сомнения, еще более чудесной, чем Илиада, тому, чего его здравый смысл не позволит ему думать об этой поэме?
Вот еще другое сравнение того же автора. Если бы вы, — говорит он(89), — услышали в комнате за занавеской приятную и гармоничную игру на инструменте, — поверили ли бы вы, что случай мог создать этот инструмент без руки человеческой? Скажете ли вы, что струны скрипки сами расположились в порядке, сами натянулись на куске дерева, что части дерева сами собой склеились, чтобы образовать полое пространство с правильно расположенными отверстиями? Скажете ли вы, что смычок сделан без мастера и только под действием ветра касается каждой струны так различно и так правильно? Какой рассудительный, умный человек мог бы серьезно сомневаться в том, что гармоничные звуки этого инструмента вызываются человеческой рукой? Конечно он скажет, что искусная рука водит смычком. Тот же автор приводит несколько других подобных сравнений(90) — с прекрасной статуей, которую нашли в готовом виде в необитаемой стране, с прекрасной картиной, на которой изображено несколько лиц. Он приводит также пример прекрасных часов, пример прекрасного дома, построенного по всем правилам искусства. Что сказали бы, — говорит тот же архиепископ камбрийский(91), — о человеке, который, войдя в дом и выдавая себя за тонкого философа, стал бы утверждать, что дом этот создан случаем и что не труд человека сделал его удобным для пользования людей, причем сослался бы на то, что существуют пещеры, походящие в некотором отношении на этот дом и образовавшиеся независимо от искусства человека, не вырытые людьми? Рассуждающему таким образом, — говорит он, — показали бы все части дома; посмотрите, сказали бы ему, на эти ворота во дворе; они больше остальных дверей для того, чтобы могли въезжать в них на коляске. Этот двор достаточно просторен, чтобы коляски могли повернуть перед выездом. Эта лестница состоит из низких ступеней, чтобы можно было без труда подниматься. Она делает повороты сообразно с отдельными помещениями и этажами, которые она должна обслуживать. Окна пробиты на известном расстоянии друг от друга и освещают все здание. Они остеклены во избежание того, чтобы вместе со светом не проникал ветер. Их можно открывать, когда угодно, чтобы дышать приятным воздухом в теплое время года. Все устроено так, чтобы оградить все здание от непогоды. Стропила соединены под острым углом, чтобы дождь и снег легко скатывались с обеих сторон, черепицы наложены одна на другую, чтобы покрыть деревянный остов стропил; различные этажи служат к умножению жилых помещений на малом пространстве, и потому их воздвигают одни над другими. Устроены печные трубы, чтобы можно было зимой разводить огонь без опасности пожара и выводить дым, не давая его чувствовать тем, кто греется. Помещения расположены отдельно одно от другого, дабы целое многочисленное семейство могло помещаться здесь без необходимости для одних проходить через комнаты других, причем помещение хозяина находится на главном плане. Вы видите здесь кухни, кладовые, конюшни, сараи для экипажей. Комнаты снабжены кроватями для спанья, стульями для сидения, столами для того, чтобы за ними писать и есть. Надо полагать, сказали бы этому философу, что эта постройка воздвигалась под руководством какого-то искусного архитектора, потому что все в ней привлекательно, приветливо, стройно и удобно. Надо полагать также, что под его началом были отличные работники. Нисколько, ответит на это философ; вы лишь искусно обманываете самих себя. Правда, этот дом имеет привлекательный, улыбающийся вид, отличается строгой соразмерностью частей и удобствами, но он возник сам собой со всеми своими соразмерными частями. Случай собрал вместе камни в таком прекрасном порядке, он воздвиг стены, собрал и уложил балки стропил, пробил окна, провел лестницу. Не думайте, пожалуйста, чтоб рука человеческая принимала в этом участие. Люди только воспользовались этим, произведением; они нашли его готовым и заметили в нем вещи, которые могут обратить в свою пользу. Однако все, что они приписывают намерениям мнимого строителя, есть только результат догадок позднейшего времени. Этот дом, такой правильный и так хорошо надуманный, образовался точно так же, как образуются пещеры; люди, найдя его в готовом виде, пользуются им, как пользовались бы во время грозы гротом, найдя его под скалой среди пустыни. Что подумать, — говорит камбрийский архиепископ, — об этом странном философе, упорно и серьезно настаивающем на том, что этот дом не свидетельствует о руке мастера? Мы читаем, — говорит он, — сказание про Амфиона, который чудесной силой гармонии заставлял камни воздвигаться в симметричном порядке, одни поверх других, чтобы составить стены города Фив; мы забавляемся этим поэтическим вымыслом; но этот вымысел, — говорит он, — не так невероятен, как предположение нашего философа. В крайнем случае еще можно вообразить, что сила гармонии, состоящая в местном движении известных тел, благодаря каким-то скрытым свойствам, которым мы удивляемся в природе, не понимая их, могла сдвинуть камни в известном порядке и с известной соразмерностью, из которой вытекала бы некоторая правильность в строении здания. Это объяснение все же возмущает разум, — говорит он, — но в конце-концов оно не так сумасбродно, как то, которое я вложил в уста философа. Что может быть нелепее мысли, будто камни сами собой обтесываются, сами выходят из каменоломни, восходят и ложатся вплотную друг на друга, сами несут с собой необходимый для их связи цемент, сами распределяются так, чтоб разграничить отдельные помещения, принимают поверх себя деревянный остов стропил с черепицами для покрытия здания? Ведь даже дети, умеющие еще только лепетать, — говорит камбрийский архиепископ, — рассмеялись бы, если им серьезно преподносить эту басню.
И вот он сам тоже серьезно преподносит свои примеры и сравнения, в которых он находит якобы наглядные доказательства существования высшего и совершенного разума и бесконечно мудрого и всемогущего мастера, который создал небо и землю и сотворил все то, что мы видим в них. Можно сказать, что в самом деле это все, что он и вообще все наши богопоклонники могут придумать наиболее веского для поддержания и защиты своего положения о мнимой достоверности существования всемогущего и всесовершенного бога. Ибо что касается других якобы наглядных доказательств, извлекаемых ими из своего представления об этом всесовершенном существе и из нашего естественного представления о бесконечном, а также что касается других подобных доказательств, то все это, вне всякого сомнения, лишь чистейший самообман и чистейшие софизмы.
Как они преподносят их нам? Надо, говорят они(92), приписывать вещи лишь то, что ясно заключено в представлении о ней, — это общее правило всех наук. Но существование ясно заключается в представлении о боге, т. е. о бесконечно совершенном существе, следовательно бог, который один является бесконечно совершенным существом, существует. Наши новые картезианцы считают, что в одном этом кратком рассуждении заключается наглядное доказательство существования их бога. Равным образом они доказывают его бытие нашим естественным представлением о бесконечном. «Я имею, — говорит архиепископ камбрийский(93), — идею бесконечного. Я имею не только идею бесконечного, но также идею бесконечного совершенства. Совершенный и благой — одно и то же; благость и бытие тоже — одно и то же. Быть бесконечно благим и совершенным значит бесконечно быть. Откуда я взял эту идею(94), которая до такой степени превыше меня, которая меня бесконечно превосходит, которая меня изумляет, заставляет меня исчезать на моих собственных глазах, превращает для меня бесконечность в настоящее? Откуда она, откуда я взял ее? В небытии? Ничто конечное не может ее дать, потому что конечное не дает представления о бесконечном, от которого оно бесконечно разнится. Если ничто не бесконечно, а конечное, как бы велико оно ни было, не может дать идею о подлинно бесконечном, то каким образом может дать ее мне небытие? Впрочем ясно, — говорит он(95), — что я не мог ее дать себе сам, потому что я конечен, как все прочие вещи, о которых я могу иметь представление. Я не только не понимаю, как мог бы я изобрести бесконечное, если бы на самом деле такового не было, я не могу также понять, как реальная бесконечность, находящаяся вне меня, может запечатлеть во мне, при моей ограниченности, подобие бесконечной природы? Надо, стало быть, думать, что идея бесконечного явилась ко мне извне, и я очень дивлюсь тому, что она могла в меня проникнуть: я опять, — говорит он, — спрашиваю, откуда является у меня это чудесное представление о бесконечности, которое исходит от самой бесконечности и не походит ни на что конечное? Оно во мне, оно есть нечто большее, чем я; оно мне представляется всем, тогда как я — ничто. Я не могу изгладить — продолжает он, — затмить его, умалить его или противоречить ему; оно во мне, я не вложил его в себя, я его лишь нашел в себе; я нашел его только потому, что оно уже было там до того, как я его взыскал; оно пребывает там неизменно даже тогда, когда я не думаю о нем и когда я думаю о другом; я его нахожу всякий раз, как ищу его, оно часто предстает предо мною, хотя бы я не искал его; оно совсем не зависит от меня, это я нахожусь в зависимости от него. Если я заблуждаюсь, оно меня окликает, оно меня поправляет, оно выправляет мои суждения, а я, хотя присматриваюсь к нему внимательно, не могу в него внести поправки, не могу в нем сомневаться и не могу судить о, нем; это оно судит меня и меня исправляет. Если то, что я замечаю, — продолжает он, — есть бесконечность, предносящаяся моему уму, то, значит, это бесконечно совершенное существо существует(96); если, напротив, во мне отпечатлевается лишь подобие бесконечного, то это подобие бесконечного должно быть бесконечно; ибо конечное нисколько не походит на бесконечное и не может быть истинным его представлением. Надо, стало быть, чтобы то, что представляет в действительности бесконечное, само имело в себе бесконечное, чтобы походить на него и представлять его. Этот образ самого божества будет, стало быть, вторым богом, подобным первому по своим бесконечным совершенствам. Каким образом будет он воспринят и вместится в моем ограниченном уме? Далее, — продолжает он, — кто создал это бесконечное представление, о бесконечном, чтобы дать его мне? Образовалось ли само собою это бесконечное изображение бесконечного? У него нет ни оригинала, по которому оно составлено, ни реальной причины, которая его произвела. В какой тупик мы заходим? И какая здесь масса несуразностей! Итак, — говорит он, — следует неизбежно заключить, что моему уму предстоит бесконечно совершенное существо, когда я его постигаю (conсevois)(97), а так как я его постигаю, то, значит, оно существует и т. д. Но удивительно и непостижимо то, что я, слабый ограниченный, полный недостатков, могу его постигать. Оно должно быть не только предметом моей мысли, но и причиной, вызывающей мою мысль, как оно есть причина моего бытия и возвышает конечное до мысли о бесконечном.
Таким пустым рассуждением этот знаменитый богопоклонник и христопоклонник пытается показать, будто наше естественное познание о бесконечном может явиться в нас исключительно от самой бесконечности. Согласно его рассуждениям, бог сам есть единственная бесконечность и следовательно наше вышеупомянутое естественное познание бесконечного есть истинное доказательство бытия божьего.
Что касается того, что свое заключение против бытия этого существа я вывожу из пороков, несовершенств и недостатков в видимых вещах этого мира, равно как из несчастий и зол, претерпеваемых в жизни всеми людьми и всеми прочими животными, то наши богопоклонники и христопоклонники не преминут сказать на это следующее: если их бог, бесконечно совершенный, не всегда создает все вещи со всем подобающим для них совершенством, если он как-будто предоставляет свои творения непостоянству и ненадежности случая и законам слепой необходимости, если он допускает, чтобы его живые создания поражались болезнями и недугами и даже смертью, если он допускает всякого рода пороки и непорядки среди людей и всякого рода несправедливость и злодеяния, если он позволяет, чтобы истина и невинность угнетались и чтобы праведные, которые ему верно служат, были часто подавлены несчастьями, а напротив, злые и нечестивцы, которые презирают его законы и повеления и повседневно хулят его, жили в благоденствии, в радости, среди почестей и в изобилии всех благ, — одним словом, если он допускает наличие какого-либо плохого или в каком бы то ни было отношении плохо созданного существа или вещи, — то все это зло допускается якобы только для того, чтобы получить из него нечто более совершенное. Отсюда они заключают, что не следует удивляться, если он допускает это, потому что он умеет все это обратить к своей вящшей славе и к вящшему благу своих созданий.
LХХХ^
Но легко опровергнуть это возражение и показать его несостоятельность, слабость, пустоту и ложность. Начнем с нашего естественного познания бесконечного. Архиепископ камбрийский и его единомышленники считают, что это познание — более высокого порядка и высшей природы, чем все наше прочее познание, и что оно могло явиться нам только от самого бесконечно совершенного существа, т. е. от самого бога. При этом они удивляются, как мог сам бог дать познание бесконечного умам конечным, ограниченным, каковыми являются все человеческие умы. Но несомненно познание бесконечного является не более сверхъестественным и не более поразительным, чем всякое другое наше познание. Ведь мы познаем тем же самым умом и той же способностью этого ума как конечное, так и бесконечное, как материальное, так и нематериальное. Ведь тем же самым умом и тем же разумением мы мыслим о себе самих, о боге и всех других вещах. Я воистину удивляюсь вложенной в нас природой этой способности мыслить, видеть, чувствовать и познавать все, что мы делаем, все, что предстает пред нашими чувствами и нашим разумением. Для нас нет ничего более естественного, чем видеть, мыслить, чувствовать и познавать, хотя бы несовершенно, все, что предстает пред нами, нашими чувствами и нашим разумением. Я не знаю однако, как образуется у меня какая-либо мысль или познание, и поэтому малейшая из моих мыслей и малейшее мое познание удивляют и поражают меня. Однако, ниоткуда не видно, чтобы познание бесконечного было более сверхъестественно, более поразительно и более затруднительно для понимания, чем познание конечного; это даже прямо противоречит повседневному внутреннему опыту каждого нас.
Вот например каждый знает и легко представляет себе длину сажени или, если угодно, мили, или двух, или трех миль. Нам легко также осознать или представить себе также протяжение в тысячу миль или в сто тысяч миль и наконец протяжение, не имеющее конца и следовательно бесконечное. Ибо, как далеко ни представлять себе здесь конец или предел, все же ясно представляешь себе, что всегда будет нечто за этим пределом и что следовательно там будет протяжение, и именно протяжение, которое не может иметь конца и следовательно бесконечно.
(1) Землю предуготовил он во времени вечном. Варух, 3 : 32
(2) Recherche de la vérité. Tome 1, p. 359.
(3) Там же, стр. 418.
(4) Recherche de la vérité. Tome 2, p. 24
(5) Recherche de la vérité. Tome II, p. 359
(6) Recherche de la vérité. Tome 2, p. 329.
(7) Каким образом существо, действительно неизменное и неподвижное, может двигать или приводить в движение какое-либо тело?
(8) Хорошо ли представляют себе картезианцы возможность этого? Видят ли они ясно, что есть необходимая связь между волей такого существа и движением какого-либо тела?
(9) Не является ли это скорее иллюзией, чем действительным явлением? Пусть они об этом хорошенько подумают.
(10) Recherche de la vérité. Tome 2, p. 329.
(11) Там же, т. 2, стр. 333.
(12) Бытие и материя – одно и то же. Бытие есть сущность всего; способ бытия есть форма всего; точно так же все состоит и все сводится к бытию и к способу бытия; но ясно и очевидно, что бытие в общем может иметь свое движение только от самого себя и следовательно не могло быть созданным.
(13) Пс., 148 : 5.
(14) Ess., p. 466.
(15) Там же, стр. 96.
(16) На каком справедливом основании, — говорит сьер де-Монтэнь, — боги могут признавать и награждать в человеке его добрые и добродетельные поступки, раз они сами привели его к ним или произвели их в нем?
(17) И почему они оскорбляются и мстят за порочные его поступки, раз они сами его поставили в такое положение и одним усилием своей воли могут предохранить его от греха? (Ess., p. 487).
(18) Исайя, 46 : 10.
(19) August., Confess., 12, 11.
(20) Св. Фомa Аквинский.
(21) Можно ли сказать, что простая модификация бытия будет еще в действительности чем-то, после того как она прекратила свое существование? Конечно нет. Но бесспорно, что каждый из нас – лишь простая и малая модификация бытия и следовательно с того момента, как мы перестаем существовать, мы превращаемся в ничто.
(22) Римл., 14 : 17.
(23) Екклез., 9 : 5, 6.
(24) Charactères, chap. des usages.
(25) Прит. Сол., 21 : 30.
(26) Исайя, 46 : 10.
(27) Известно, — говорит автор «Церковных бесед», — что бог, будучи преисполнен бесконечной святости и бесконечной мудрости, не мог не дать всем своим творениям совершенства, необходимого для их полноты и законченности. Бог ничего не делает наполовину и не может быть пустоты в его творениях; они по необходимости обладают всеми совершенствами и полнотою святости и достоинства, на какие только способны (12-я беседа на 2-е воскресенье по пятидесятнице, т. Ш. стр. 408).
(28) Иис. Сир., 41 : 17.
(29) Там же, 41 : 18.
(30) Исайя, 40 : 5.
(31) Иерем., 31 : 34.
(32) Исайя, 43 : 20.
(33) Там же, 48 : 11.
(34) Исх., 20 : 5.
(35) Исайя, 45 :23.
(36) Исх., 20 : 5.
(37) Там же, 17 : 31.
(38) Там же, 36 : 39.
(39) Там же, 33 : 15.
(40) Там же, 144 : 20.
(41) Там же, 145 : 7.
(42) Бытие, 15 : 1.
(43) Второз., 28 : 2, 12.
(44) Софон., 3 : 8.
(45) Второз., 28 : 15.
(46) Там же, 28 : 22.
(47) Екклез., 8 : 11, 14.
(48) Там же, 9 : 1, 2, 3.
(49) Екклез., 6 : 9.
(50) Екклез., 9 : 4, 5, 6.
(51) Там же, 9 : 7. 9, 10.
(52) Римл., 1 : 20.
(53) Евр., 1 : 1, 2.
(54) Иоа., 4 : 34.
(55) Иоа., 8 : 42.
(56) Там же, 16 : 22.
(57) Гал., 1 : 8.
(58) II Кор., 11 : 13, 14.
(59) II Петр, 2 : 1.
(60) II Иоа., 7.
(61) Иуда, 18.
(62) I Иоа., 2 : 18.
(63) Матф., 24 : 11, 24.
(64) Это – настоящие шарлатаны, издевающиеся над людьми, как отзывается о них один из пророков, это – шарлатаны, которые, следуя своим страстям, ищут удовлетворения своим низким желаниям (Исход, 28 : 14).
(65) ІІ Кор., 10 : 5.
(66) Ess., p. 406.
(67) Там же, стр. 498.
(68) Там же, стр. 480.
(69) Матф., 24 : 24.
(70) ІІ Паралип., 8 : 22.
(71) ІІ Фесс., 2 : 11.
(72) Числ, 12 : 1.
(73) І Кор., 1 : 23.
(74) Матф., 24 : 11 и 24 : 26.
(75) Стр. 410.
(76) Пс. 18 (19) : 1.
(77) Existence de dieu. P. 1.
(78) Екклез., 1 : 2 и 12 : 8 (10).
(79) Осия, 2 : 20.
(80) Дан., 9 : 24.
(81) Ис., 11 : 6 и 65 : 25.
(82) Там же, 43 : 20.
(83) Апок., 21 : 3, 4.
(84) Екклез., 9 : 2, 11.
(85) Existence de dieu. S. 1.
(86) Там же, разд. 4.
(87) Там же, разд. 5.
(88) Lib. II de natura deorum, § 8.
(89) Там же, разд. 6.
(90) Existence de Dieu. S. 7
(91) Там же, разд. 72.
(92) Recherche de la vérité. II и IV.
(93) Existence de dieu et de ses attributes. P. 379 et 382.
(94) Там же, стр. 383.
(95) Там же, стр. 384.
(96) Existence de dieu. Р. 386.
(97) Там же, стр. 388.