| ОГЛАВЛЕНИЕ |
Жан Мелье и его «Завещание» заслуживают почетного места в истории материализма, атеизма и социализма. О французском материализме Энгельс писал в 1874 г.: «Всего проще было бы позаботиться, чтобы среди рабочих была распространена в громадном количестве блестящая французская материалистическая литература XVIII в., — та литература, которая, со стороны формы и удержания, представляет собою до сих пор величайшее создание французского гения, которая, по своему содержанию, принимая во внимание тогдашнее состояние науки, и теперь еще стоит на недосягаемой высоте».
В. И. Ленин в статье «О значении воинствующего материализма», опровергая ошибочную точку зрения о том, что атеистическая литература XVIII в. устарела, ненаучна, наивна и т. д, очень высоко оценивает современное значение этой литературы.
«Бойкая, живая, талантливая, остроумно и открыто нападающая на господствующую поповщину публицистика старых атеистов XVIII в. сплошь и рядом окажется в тысячу раз более подходящей для того, чтобы пробудить людей от религиозного сна, чем скучные, сухие, не иллюстрированные почти никакими умело подобранными фактами, пересказы марксизма, которые преобладают в нашей литературе и которые (нечего греха таить) часто марксизм искажают» (т. XXVII, стр. 184).
Эта высокая оценка, данная основоположниками марксизма-ленинизма блестящей плеяде французских материалистов — непосредственных предшественников французской буржуазной революции, — приложима и к жившему задолго до них Мелье. Правда, со стороны формы «Завещание» Мелье не обладает тем блеском, какой присущ, например, произведениям Гольбаха или Дидро. Но по содержанию «Завещание», несомненно, одно из наиболее выдающихся произведений атеистов-материалистов и утопических коммунистов Франции XVIII в.
Французский материализм и атеизм XVIII в. был идеологическим оружием борьбы «третьего сословия» против феодализма и «великого интернационального центра феодальной системы» — католической церкви. Церковь, бывшая сама крупнейшим феодальным владетелем, была оплотом французского абсолютизма, опиравшегося на феодальные сословия — дворянство и духовенство. Она беспощадно расправлялась со всяким проявлением материалистической мысли в науке и философии, вселяла недоверие к силам человеческого разума и к свидетельству чувственного опыта. Но «буржуазии для развития ее промышленности нужна была наука, которая бы исследовала свойства материальных тел и формы проявления сил природы»[Энгельс – Из предисл. к англ. изд. «Развитие социализма от утопии к науке». «Анти-Дюринг», стр. 283. Партиздат. 1936.].
По этим причинам в борьбе против феодализма буржуазия направляла свои удары прежде всего против католической церкви. В этом отношении все группировки третьего сословия действовали единодушно.
Клич Вольтера: «Раздавите гадину!» (католическую церковь), встретил отклик во всех слоях общества, заинтересованных в свержении абсолютизма, в уничтожении власти и могущества церковной иерархии.
«Но рядом с борьбой между феодальным дворянством и буржуазией, выступавшей в качестве представителя всего остального общества, существовал общий антагонизм — эксплоататоров и эксплоатируемых, богатых тунеядцев и трудящихся бедняков» [Энгельс – Анти-Дюринг. Стр. 12. Партиздат. 1936.] . Это должно было получить свое отражение в области идеологии.
Идеологи умеренного крыла третьего сословия защищали интересы крупной буржуазии и обуржуазившегося дворянства и были еще тесно связаны с дворянством и высшим королевским чиновничеством. Подобно некоторым идеологам английской политики компромисса с дворянством они соглашались с признанием бога (деизм) и даже прославляли «мудрецов на троне» (Фридрих II, Екатерина II). Это крыло было заинтересовано в крушении католической церкви. Но оно страшилось революционных настроений масс. Вольтер, немало сделавший для разгрома церкви и абсолютизма, боялся народа. В письме к Д’ Аламберу Вольтер писал: «Публика, на которую следует действовать, — это меньшинство, более обеспеченное, более полированное. Толпа безрассудна. Для сволочи, для черни нужны глупое небо и глупая земля. Чернь для разума не создана: масса — это быки, которым нужно ярмо, погонщик и корм».
Но уже со второй половины XVIII в тон начинает задавать радикальный авангард торгово-промышленной буржуазии, которая решительно рвала с традициями прошлого. Она не была заинтересована в феодальной, внеэкономической эксплоатацин трудящихся, она вступала на путь революционного переворота и в борьбе против абсолютизма и феодальных сословий оказалась беспощадным врагом религиозно-идеалистического мировоззрения.
Идеологи этой революционной буржуазии — Гольбах, Гельвеций, Дидро и др. — не ограничились критикой религии, а подвергли уничтожающей критике каждую научную традицию, каждое политическое учреждение своего времени. «Я хотел бы, — повторяет Гольбах слова Мелье, — чтобы все тираны были удушены кишками священников, судей и слуг деспотизма». Но буржуазия — сама класс эксплоататор-ский, и потому даже в эпоху революционного подъема ее идеологи затушевывали и в лучшем случае замалчивали основной антагонизм между эксплуататорами и эксплоатируемыми.
Наконец, левое крыло третьего сословия — разоренная феодализмом крестьянская беднота, разоряемые мануфактурой ремесленники, еще не сложившиеся в класс пролетарии — выдвинуло своих идеологов. Идя за авангардом торгово-промышленной буржуазии в его критике религии, идеализма и феодальных установлений, левые представители третьего сословия в области политических и социальных идеалов выставляли утопическо-социалистические требования. В начале XVIII в. в качестве представителя этих групп третьего сословия выступил Мелье, позднее — Руссо, Морелли, Мабли. Далеко не все представители левого крыла были материалистами и атеистами (Руссо и Морелли были деисты), как и многие деятели буржуазной резолюции 1789 г. Но политически они были гораздо радикальнее не только Вольтера, но и Гольбаха. Радикализм политический не всегда совпадал с радикализмом философским; Мелье в этом отношении последовательнее других представителей левого крыла третьего сословия.
Мелье был не просто просветителем, его проповедь материализма и атеизма сочетается у него с пропагандой идей утопического коммунизма, с борьбой против общественного строя, основанного на эксплоатации трудящихся масс дворянами и королями, монахами и попами. «Завещание» проникнуто революционным духом, передовыми для своего времени коммунистическими идеями.
В значительной степени это и было причиной того, что в условиях буржуазного общества подлинный Мелье был долго и основательно забыт. За двести слишком лет со дня смерти Мелье его «Завещание» полностью было издано всего один раз в 1864 г. в Голландии, а полный перевод его впервые появляется теперь в нашем издании.
Биография Мелье исследована очень мало, и, например, Маутнер пытался даже возродить давно сданную в архив теорию, будто Мелье — выдумка Вольтера. Однако биографы располагают достаточными документальными данными, чтоб установить основные черты биографии этого замечательного человека.
Вольтер, написавший первую биографию Мелье, относит его рождение к 1675 г., смерть к 1733 г. Эти даты, как показали позднейшие исследования, неверны. Последний акт, подписанный Мелье в качестве священника, датирован 7 мая 1729 г., а 27 августа 1729 г. документы подписывает уже его преемник, аббат Гильотен. Кроме того установлено, что «Завещание» Мелье находилось в обращении уже в 1730 г. С другой стороны, запись в метрических книгах Мазерни, родины Мелье, свидетельствует, что он родился 15 июня 1664 г., а Буйо (Biographie ardennaise) располагал неопровержимыми данными о том, что Мелье был посвящен в духовное звание в 1688 г., 24 лет от роду. Поэтому правильно будет признать вместе с Буйо годами жизни Мелье 1664—1729 гг.
Родился Мелье в семье ткача. Образование он получил в духовной семинарии в Шалонь-на-Марне и поступил в священники. В 1692 г. он получил самостоятельный приход в Этрепиньи, где он прожил до самой смерти. Те немногие сведения, какие имеются о Мелье, позволяют рисовать его в образе сурового защитника истины и справедливости, неподкупного, нелицеприятного, неспособного кривить душой. Биографы передают характерный эпизод. Мелье отказался поминать в молитвах сеньора, владельца Этрениньи за его жестокое обращение с крестьянами. Помещик пожаловался архиепископу Реймскому, кардиналу де-Майи, который приказал священнику выполнять волю помещика. В ближайшее воскресенье Мелье с церковной кафедры возгласил: «Такова обычная участь бедных сельских кюре; архиепископы, будучи сами сеньорами, презирают их и не прислушиваются к ним; у них есть уши только для знати. Помянем же сеньора нашего селения и помолимся о г-не де-Клэри. Будем молить господа, чтоб он обратил его сердце и даровал ему благодать впредь не угнетать крестьян и не грабить сирот». Под влиянием зрелища бедствий крестьянского населения, среди которого жил Мелье, он пришел к атеизму и к мысли о необходимости изменения общественного строя. Надо полагать, что это далось ему в результате упорной работы над собой, путем борьбы с привитыми ему с детства предрассудками. На обертке своей рукописи Мелье написал, что, познав господствующий в мире обман, злобу и безумие, он возненавидел все это, но не осмелился при жизни об этом сказать; он поэтому написал завещание, чтобы хоть после смерти его голос был услышан народом. Но Мелье пришлось пережить не только внутреннюю борьбу. Беспокойный священник подвергался непрерывным гонениям со стороны своего начальства и, по имеющимся сведениям, непрерывные преследования со стороны архиепископа Реймского довели Мелье до такого отчаяния, что он лишил себя жизни, уморив себя голодом.
«Завещание» было составлено в трех экземплярах, из коих один Мелье отдал на сохранение судебному приставу в С.-Менегульд; два других, адресованные прихожанам и адвокату Леру, были найдены после смерти Мелье среди его бумаг. Один из них попал в руки архиепископа Реймского, другой был отправлен к хранителю печати. Дальнейшая судьба подлинников Мелье неизвестна. Но рукописные копии «Завещания» появились в обращении в 1730 г. Вольтер в письме к Дамилавиллю от 8 февраля 1762 г. сообщает, чтo за 15—20 лет перед тем эти копии продавались по 8 луидоров. Сам Вольтер впервые узнал о «Завещании» от Тьерио в 1735 г. В письме к Тьерио Вольтер 30 ноября 1735 г. писал: «Что это за сельский кюре, о котором Вы говорите? Его надо сделать епископом округа Сен-Врен. Как, священник, француз, — и такой же философ, как Локк?» Но усиленный интерес к Мелье Вольтер проявил лишь в 1762 г. В переписке с разными лицами Вольтер на все лады расхваливает труд Мелье. «Завещание» Мелье все честные люди должны были бы иметь у себя в кармане», — пишет он Д’Аламберу. «Слишком мало Мелье», — пишет он Дамилавиллю.
В начале 1762 г. Вольтер выпустил сильно сокращенное и искаженное издание «Завещания», вернее — извлечение из него, переиздававшееся затем в различных публикациях. Другое извлечение из «Завещания» под названием «Bon sens du curé Meslier» издано в 1772 г. анонимно Гольбахом. Оба извлечения — вольтеровское и гольбаховское — были неоднократно осуждены на сожжение судеб- ными учреждениями Франции. Впервые «Завещание» было сожжено рукой палача по постановлению Парижского парламента 8 февраля 1775 г. И еще в 1838 г. «Bon sens du curé Meslier» было предано coжжению по постановлению судебной палаты в Вьенне. Даже приглаженное Вольтером и лишившееся политического жала, «Завещание» казалось властям опасным произведением, «оскорбляющим общественную и религиозную нравственность».
«Завещание», — писал Вольтер Гельвецию, — «написано стилем извозчичьей лошади, но эта лошадь ловко лягается». В самом деле, своим боевым тоном, ненавистью к религии, тирании и классовому гнету «Завещание» резко выделяется среди атеистических произведений XVIII в.
«Завещание» отнюдь не случайное явление в жизни Франции. Мелье, как и многие другие революционно мыслящие идеологи третьего сословия, выступившие против короля, дворянства и духовенства — опоры феодальных отношений, выполнял своим «Завещанием» лишь социальный заказ обездоленного крестьянства, батрачества и полуремесленного пролетариата Франции, т. е. левого крыла третьего сословия.
Живя почти безвыездно в деревне, Мелье, как он сам об этом пишет, «никогда не вступал в близкие отношения с миром», и его политические воззрения складывались — помимо размышлений, навеянных книгами, — под влиянием наблюдения жизни крестьянства, с которым он близко соприкасался. «Бедствия стольких народов, тиранически угнетенных богатыми и знатными на земле», вызвали у него презрение к жизни и ненависть к существующему общественному строю. Пессимизм Мелье имел достаточные основания. «Блестящее» 72-летнее царствование Людовика XIV (1643—1715) истощило и разорило страну. Мероприятия Кольбера по предотвращению финансового краха королевства еще туже завинтили налоговый пресс, под которым стонали трудящиеся массы. Недаром, когда Кольбер умер, его похоронили ночью, тайком, из страха перед народными волнениями. Разлагающийся феодальный строй усиливал тяготы крестьянства, которое испытывало двойной гнет — со стороны все больше нуждавшихся в деньгах феодалов и со стороны буржуазных эксплоататоров. Крестьяне лишались земли, переходя на положение арендаторов исполу или превращаясь в батраков на землях крупных землевладельцев и фермеров. Пролетаризация крестьян при слабости промышленного развития Франции была равносильна пауперизации. Голод и голодная смерть стали рядовым, нормальным явлением во французской деревне.
Провинция Шампань, где находился приход Мелье — Этрепиньи, ранее была бойкой торговой дорогой, а при жизни Мелье превратилась в обобранную дворянством и духовенством крестьянскую, в основном, местность.
Голод, нищета, эпидемические заболевания доводили крестьянство этой провинции до физического вырождения и вымирания. Мелье был свидетелем ужасающей нищеты и моральной приниженности крестьянства, произвола светских и духовных сеньоров, грабежа со стороны чиновников, разорения, приносимого военными постоями и непрерывными войнами. «Завещание» дает много материала для характеристики положения французского крестьянства в начале XVIII в. Крестьяне, — говорит Мелье, — «словно родились только для того, чтобы быть нищими, несчастными и презренными рабами и всю свою жизнь изнывать под гнетом нужды и тяжелого труда», хотя «все люди равны от природы» (XLIV).
Мелье дает яркие картины эксплоатации крепостных крестьян и крестьян-арендаторов. Они отягощены государственными налогами и поборами, как и особыми повинностями, налагаемыми на них их хозяевами, не считая того, что «несправедливо выжимают из этих несчастных бедняков церковники» (XLIV).
Мелье называет дворянство и духовенство глистами и червями на крестьянском теле. «Эти люди только и делают, что беспокоят, мучат и пожирают бедные народные массы» (XLIV). Мелье говорит, что дворянство и духовенство для народа «злее и страшнее библейских дьяволов».
К этим «худшим дьяволам» Мелье относит и «огромное множество церковников и бесполезных попов, как белого, так и черного духовенства, множество монсеньоров, аббатов, приоров и каноников и особенно чудовищную массу монахов и монахинь» (XLVI).
Мелье в целом ряде мест разъясняет народу, что единственным источником богатства страны является производительный труд. Один час полезной работы, даже один гвоздь, имеют гораздо большую ценность, чем пятьдесят месс в день (XLVIII).
Крестьяне, лопатой и плугом обрабатывая землю, приносят, как это подчеркивает Мелье, для народа величайшую пользу, вместе с ремесленниками страны. Даже флейтисты и скрипачи, время от времени развлекающие и освежающие людей, утомленных работой, полезнее всех церковников и монахов, «насаждающих заблуждения, суеверия и шарлатанство» (XLVIII).
«Богачи и сильные мира похищают у них лучшую долю плодов их труда и оставляют им, можно сказать, лишь мякину от доброго зерна или подонки… вина» (LII).
В таких условиях, по справедливому утверждению Мелье, революция неизбежна. Только революция может уничтожить ту каторгу, в которой очутилось крестьянство Франции. Мелье об этом пишет без обиняков, ссылаясь при этом на такой же вывод лучших людей Франции. Эти притеснения заставляют их желать того, чтобы произошла революция…
Отправной пункт революционной пропаганды Мелье — борьба c религиозно-идеалистическим мировоззрением и церковью.
Эту пропаганду он ведет по различным направлениям. Прежде всего показывает внутреннюю несостоятельность библии, вскрывает внутренние ее противоречия, отсутствие в библии здравого смысла и естественных моральных установок.
Единственными судьями для себя Мелье считает интересы народа и здравый смысл. Он очень много цитирует из библии, часто сопоставляет тексты священного писания друг с другом, пользуется творениями «отцов церкви» и всегда неизменно приходит к выводу, что кроме вреда для народа, сознательного обмана и выдумок духовенства ничего в библии не заключается. Мелье бьет не только по католической церкви, но по религиозно-идеалистическому мировоззрению вообще.
Как все французские материалисты XVIII в., Мелье происхождение религии объяснял идеалистически. Он считал религию только «выдумкой и обманом духовенства», а религиозность объяснял «невежеством, невоспитанностью, отсутствием хороших законов и хороших правительств». Однако заслуга Мелье заключается в том, что он главным образом подчеркивает эксплоататорский характер религиозных взглядов вообще и духовенства в особенности.
Разоблачению экономической основы современной Мелье религии и разоблачению феодально-эксплоататорской сущности духовенства он уделил больше внимания и привлек для этого больше конкретного материала, чем Гольбах. Гольбах апеллировал своим атеизмом в первую очередь к буржуазии и буржуазной интеллигенции, которые сами пользовались эксплоатацией и, естественно, не имели желания акцентировать внимание на эксплоататорской сущности духовенства и дворянства. Не могли они также пропагандировать коммунистический строй, как это сделал Мелье.
Лозунг Мелье, пересказанный потом Гольбахом, нашел отражение и в поэзии Пушкина. Он зазвучал как революционный клич:
Народ мы русский позабавим
И у позорного столпа
Кишкой последнего попа
Последнего царя удавим.
Мелье приводит целый ряд конкретных примеров того, что духовенство и церковь представляют собой крупнейшую эксплоататорскую организацию. Например, бенедиктинский орден имел в то время не менее ста миллионов золотом годовой ренты (XLVII). В этом ордене было не менее 30 тысяч мужских и женских аббатств и 14 тысяч приорств, причем одно аббатство в Монте-Кассини распространяло свое владычество на 5 епископских городов, 4 герцогства, 2 княжества, 24 графства, много тысяч селений, ферм, участков, мельниц, рент (XLVII).
Монастырь в Монте-Кассини имел два миллиона экю золотом дохода и обслуживал лишь 120 монахов, соблюдавших «обет бедности» (XLVII). «Нечего сказать, ничего себе бедняки!» — делает Мелье ядовитое замечание.
Во Франции, по словам Мелье, имелось 98 монашеских орденов, из которых некоторые имели до 300 ООО монахов. Мелье искренно возмущается тем, что 1 100 000 ртов пожирают народные средства (XLVIII), «злоупотребляя наивностью и легковерием масс».
Обнажая эксплоататорскую роль в обществе дворянства и духовенства, Мелье апеллировал не к «просвещенным монархам» и не к буржуазии и буржуазной интеллигенции, как делали очень многие идеологи третьего сословия Франции XVIII в., а к французской крестьянской бедноте и пролетариату и пытался пробудить в них классовое сознание, привить ненависть к церковникам и светским эксплуататорам.
А для этого нужно было разоблачать духовенство на понятном для крестьянства языке, агитировать за коммунизм текстами и понятиями той же библии, тех же «отцов церкви», так как другого ничего не знало французское крестьянство. Да и самому Мелье библия более знакома и близка по профессии, чем Вольтеру, Руссо, Гольбаху.
Однако Мелье не остановился перед критикой только духовенства и дворянства, он разоблачал и эксплоататорскую сущность французской буржуазии, а также весь аппарат бюрократического управления. К угнетателям Мелье относит «откупщиков податей, контролеров («подвальных крыс»), канцелярских чиновников, сборщиков податей и налогов и наконец бесчисленных плутов, негодяев и мошенников по части соляной и табачной монополий, только и знающих, что колесить по стране в розысках добычи» (XLVIII).
По мнению Мелье, вместе с дворянством и духовенством 50 тысяч таких плутов угнетают и обирают народные массы (XLVIII).
Политическая программа и коммунистические взгляды Мелье были не до конца поняты даже представителем «бешеных» в эпоху конвента — Анахарсисом Клоотцом. Конвент принял предложение последнего воздвигнуть статую Мелье. При этом подчеркивался не коммунизм Мелье, а то, что он, будучи священником, отказался от религиозных заблуждений. Между тем, Мелье не только был атеистом, но и вел борьбу против частной (и не только феодальной) собственности и защищал при этом аграрный коммунизм. Злоупотребление, принятое и узаконенное почти во всем мире, заключается в том, по мнению Мелье, что люди присваивают себе в частную собственность блага и богатства земли, тогда как все люди «должны были бы владеть ими сообща на одинаковом положении и пользоваться ими точно также на одинаковом положении сообща» (XLIX).
Мелье рисует в заманчивых красках картины коммунистического производства и быта. В результате такого расцвета коммунистического производства и быта люди не только будут хорошо питаться, но и иметь хорошую одежду, хорошую обувь, одинаково заниматься честным и полезным занятием, каждый по своей профессии и соответственно потребностям в тех или иных предметах, «под руководством самых мудрых и благонамеренных лиц, стремящихся к развитию и поддержанию народного благосостояния» (XLIX). Все такие города и общины будут жить в союзе и нерушимом мире. После ликвидации частной собственности уничтожатся в обществе жадность к наживе, бедность, голод, холод и войны.
Уничтожатся такие порядки, когда «одним совершенно нечего делать, дела у них только что отдыхать, играть, гулять, спать… пить да есть всласть и жиреть», «между тем как другие истощают себя в работе, не имеют покоя ни днем, ни ночью, обливаются кровавым потом, добывая хлеб насущный, …заброшены, умирают без лекарств… живут среди тягостей, страданий и бедствия нищеты, как бы в аду… А негодяи обычно наслаждаются благами, почестями и усладами… Это очевидно есть величайшее злоупотребление и вопиющая несправедливость… В результате возникают чувства ненависти и зависти между людьми. Потом возникают ропот, мятежи, жалобы, смуты и войны, причиняющие бесконечное зло в жизни людей» (XLIX).
Выход из этого только один: ликвидация частной собственности, пользование и владение на равных основаниях богатствами, благами и удобствами жизни, занятие всех людей честным и полезным трудом. При таком строе все могли бы жить вполне счастливо и в довольстве, ибо земля почти всегда производит достаточное количество продуктов, производит их даже в изобилии.
При коллективной собственности, — писал Мелье, — не станет заботы об одежде, обуви, завтрашнем дне для себя и детей. Незачем будет обманывать, хитрить и плутовать. Исчезнет варварство и убийство. Не будет каторжных условий труда и непосильного переутомления. Будут построены народом для себя дворцы, разведены сады, возделаны тучные нивы и общественный труд создаст всюду «изобилие всех благ».
Кто же стоит на пути к осуществлению такого строя для бедняков? Мелье отвечает:
Короли и государи являются главными тиранами; но «вы несете еще вдобавок бремя всей знати, всего духовенства, всего монашества, всего судейского сословия, всех военных, всех откупщиков, всех чиновников соляной и табачной монополии; одним словом, всех трутней и бездельников» (LII).
Государи и их первые министры довели народы до истощения, сделали их нищими и жалкими. Они пользуются откупщиками для обирания народа. Они облагают непосильным налогом вино, мясо, масло, пиво, водку, шерсть, полотно, кружева, перец, соль, бумагу, табак. Они взимают пошлины за въезд и выезд. Заставляют платить за бракосочетание, крестины, погребение, за резьбу на домах, за отхожие места, за дрова, за лес, за воду. Только ветер и облака еще бесплатны.
Для захвата соседних провинций и государств господствующие сословия затевают войны «за счет жизни и состояния народных пасс».
Что же Мелье предлагает делать?
Надо по примеру древних римлян, объединившись, истреблять, убивать тиранов, сделать их в своих писаниях предметом ненависти и презрения в глазах всего света и в конце-концов «поднять все народы на то, чтобы стряхнуть с себя невыносимое иго их тиранического владычества». Однако в революционной борьбе с эксплоататорами («угнетателями») большим препятствием является религия. Религия только укрепляет тиранов, говорит Мелье. «Отбросьте же полностью все эти пустые и суеверные обряды религий, изгоните из вашего ума эту безумную и слепую веру в мнимые тайны». Атеизм и объединение угнетаемых — вот путь для освобождения от тирании.
«Постарайтесь объединиться, сколько вас есть, вы и вам подобные, чтобы окончательно стряхнуть с себя иго тиранического rocподства ваших князей и ваших царей… размозжите все эти коронованные головы…».
Мелье призывает народ к объединению и созданию тайной организации для революционной борьбы против тиранов и религий.
Мелье знал, что своим «Завещанием» он вызовет бурю гнева и негодования церковников и тиранов, оскорбления и клевету, но он считает себя чистым перед «трибуналом здравого разума».
Само собой разумеется, что подобного рода «Завещание» не могло быть опубликовано Мелье при его жизни. Даже значительно позже и более умеренным французским материалистам приходилось выпускать свои произведения под различного рода псевдонимами. Социальная трагедия Мелье заключалась в том, что крестьянская беднота и полуремесленный пролетариат Франции в начале XVIII в. не имели ясно осознаваемых классовых целей и классовой организации, а у самого Мелье не было ни влиятельных единомышленников, ни экономически независимого положения в обществе, и он должен был, вопреки своим убеждениям, тянуть презренную лямку обездоленного деревенского священника, нося в груди величайшую ненависть к своему сословию, к своей профессии и собственническому строю.
Не имея организованной опоры со стороны крестьянства, презирая духовенство и дворянство, ненавидя буржуазию, Мелье оказался изолированным, одиноким. Требовать от Мелье большего личного героизма, чем его «Завещание», это значит не понимать обстановки и считать Мелье легкомысленным мечтателем.
Изложению своих материалистических взглядов Мелье предпослал атеистическую критику религиозно-идеалистических взглядов.
Прежде всего он доказывает, что Христос, учение которого кладется духовенством в основу христианской религии, был фанатик, и его галлюцинации и обман воображения свойственны лишь ненормальному человеку, «сумасшедшему и фанатику» (вопрос о мифичности Иисуса в то время еще не ставился). С точки зрения здравого смысла нет никаких оправданий для принятия вздорного христианского учения. Верхом же безумия, — говорит Мелье, — являются «миниатюрные идолы из теста и муки, в которые веруют люди, пекут между двух железных листов, затем святят и вкушают постепенно», принимая их за своего бога и спасителя. Этого бога съедает даже крохотная мышь.
Мелье зло издевается над христианской практикой «поедания бога» и не раз цитирует антирелигиозные высказывания Монтэня по этому поводу.
Монтэнь в «Опытах» (1588 г.) дал целый ряд скептических размышлений по вопросам философии, истории, политики, религии, морали, естественных наук и вызвал против себя преследования католической церкви. Размышления Монтэня были принципиально враждебны религиозно-христианским установкам и морали, они означали поход против церковно-феодальной культуры и пользовались большим вниманием со стороны родоначальника материализма нового времени Ф. Бэкона. «Опытами» Монтэня увлекался и Мелье.
Следуя Монтэню, Мелье зло высмеивает учение библии о змие-искусителе в раю, о сотворении из глины первого человека, о мести бога, доходящей до крайней жестокости и варварства, о бесчеловечности и сумасбродстве бога (XL).
Мелье разоблачает религию на конкретном материале христианства, которое он не выделяет из других, «низших» религий. Это он подчеркивает между прочим тем, что не употребляет термина «христиане», а пишет «христопоклонники», «богопоклонники», «богохристопоклонники», намеренно строя эти термины по образцу «идолопоклонники», «огнепоклонники» и т. п. Шаг за шагом Мелье подвергает уничтожающей критике «заблуждения» и «злоупотребления» христианства; он разоблачает нелепость веры в откровение, пророчества и чудеса, бессмысленность христианских догматов, дикость и чудовищную нелепость христианского культа. Он показывает, как христианство поддерживает и освящает социальное неравенство, тиранию, допускает, чтобы армия тунеядцев — попов, монахов, чиновников, дворян — жирела за счет трудящихся. Это поднимает атеизм Мельe над атеизмом последующих материалистов XVIII в., например Гольбаха. Гольбах часто обращает спою атеистическую проповедь к государям. Мелье понимает и подчеркивает, что агитировать тиранов бесполезно: они поддерживают религию не по невежеству и недомыслию, а потому, что религия помогает им угнетать народные массы.
Мелье беспощадно разоблачает христианскую нравственность, призывающую к аскетизму, страданиям во имя «мнимого царства небесного», рассчитанного на наивность и легковерие масс (XLI). Мелье высмеивает борьбу христианства с «естественным, законным и необходимым для сохранения и умножения рода человечества половым влечением» (XLI). Высказываясь против половой распущенности, Мелье в то же время выступает резко и против запрещения католичеством развода.
Мелье указывает, что религиозное мракобесие проповедуется не только церковниками. Религия не имела бы такого влияния, если бы проповедников не поддерживали продажные профессора богословия и права (LVII).
Разоблачая этих продажных «ученых», Мелье подчеркивает, что «большинство ученых и самых мудрых людей древности отрицали или подвергали сомнению существование богов» (LXII).
Мелье впервые выступил с прямой и откровенной пропагандой атеизма, без всяких «теологических привесков», без всяких уступок тем или иным разновидностям пантеизма или деизма. При этом он не остановился только на пропаганде атеистических идей. Как вместо строя частной собственности он выдвигал аграрный коммунизм, — так вместо религиозно-идеалистического мировоззрения он пропагандировал материалистические взгляды.
Философские взгляды Мелье сложились, с одной стороны, на основе античного материализма, который имел на него наибольшее влияние, с другой стороны, под влиянием картезианской материалистической физики.
Но Декарт, будучи материалистом в области физики, оставался идеалистом в области философии, признавая существование бога, души, врожденных идей и т. п. Философский идеализм Декарта был неприемлем для Мелье. Поэтому в области философской Мелье учился у античных материалистов, особенно у Лукреция (99—55 гг. до хр. э.).
Этот знаменитый римский поэт-философ был автором философской поэмы «О природе вещей». Ее в подлиннике прекрасно знал и цитировал Мелье.
В этой поэме Лукреций, развивая материалистические взгляды Эпикура (342—270 гг. до хр. э.), всю силу своего удара направляет против религии, приносящей, по учению Эпикура — Лукреция, только вред и вселяющей в людях напрасный страх перед богами и смертью.
Эпикур и Лукреций считали, что все понятия имеют своим источником чувственные восприятия. В природе нет и не может быть ничего сверхчувственного. Все в мире состоит только из атомов и пустого пространства. В природе все совершается согласно закону механической причинности. Душа материальна и со смертью тела исчезает подобно испарению или свету пламени. Человеческая жизнь ограничена лишь земным существованием. Никакого бессмертия нет. Люди должны стремиться к счастливой жизни только на земле. Цель жизни — духовные и телесные земные удовольствия. Загробная жизнь — обман доверчивых людей.
Эти взгляды античных материалистов и атеистов, бывшие для XVIII в. прогрессивными, сыграли решающую роль в формировании материалистических взглядов Мелье.
Однако последний не только следовал за античными материалистами. Он знал также различных философов нового времени. В частности, направляя оружие своей философской критики главным образом против картезианцев, он понимал, что картезианская физика была более научной, чем физические примитивно-атомистические взгляды Эпикура — Лукреция.
Поэтому к физике Лукреция Мелье относился критически и, стоя в области физики на картезианских позициях, не признавал пустого пространства, принимал вихревую теорию Декарта для объяснения образования миров.
Мелье был для своего времени философски образованным человеком. Он прекрасно знал философские произведения Платона, Аристотеля. Мелье знакомы Овидий, Вергилий, Лукиан, Ливий, Тацит, а также современная ему литература. По цитируемым в «Завещании» работам современников нужно сказать, что оформлять свои записки, легшие потом в основу «Завещания», Мелье начал не раньше 1711 г. Долгое время исследователей Мелье смущало то обстоятельство, что в одном из списков его завещания цитировалась работа Юма, написанная уже после смерти Мелье. Однако после сличения этого экземпляра с полным текстом «Завещания» цитата из Юма оказалась позднейшей вставкой. Английских материалистов и идеалистов Мелье, по всей вероятности, не знал.
Из числа позднейших вольнодумцев и безбожников Мелье использовал, повидимому, Рабле, Ванини и Спинозу, будучи знаком с первоисточниками или получив о них подробные сведения из всевозможной популяризаторской, а, может быть, даже и из полемической литературы, посвященной этим мыслителям. Во всяком случае целый ряд высказываний, совпадающих, например, с высказываниями Спинозы, — не результат случайного совпадения мыслей.
Рабле зло осмеивал средневековый суд, схоластику, метафизику и религиозный фанатизм. Он глумился над католическим Римом и религиозной мистикой, не верил ни в ад, ни в бессмертие души. Хотя Мелье и Рабле подходили по-разному к оценке абсолютизма, но целый ряд приемов полемики Рабле, его блестящей борьбы с фанатизмом был Мелье использован в интересах атеистической и материалистической пропаганды.
Ванини (1585—1619), преданный жестокой казни по приговору инквизиции, резко выступал против церкви, против идеи бессмертия души; он предлагал уничтожить, подобно сухим деревьям, лентяев и паразитов. Отголоски идей Ванини мы находим и у Мелье, в его резких выступлениях против тунеядцев и паразитов, угнетающих трудовой народ.
Но особенное влияние на формирование философских взглядов Мелье сыграли физика Декарта и материализм Спинозы.
Мелье разделяет мнение Декарта об отсутствии пустого пространства, о вихреобразном и постоянном движении материи и на этом основании строит теорию естественного образования миров. Однако для Мелье, как материалиста и атеиста, казалось совершенно неприемлемым учение Декарта о душе как самостоятельной субстанции. С этим взглядом Декарта Мелье настойчиво борется, опираясь в этой борьбе, с одной стороны, на Лукреция, а с другой — на Спинозу. Спиноза своей борьбой с дуализмом Декарта, своим геометрическим методом доказательств и критическим разоблачением библии оказал на Мелье безусловно большое влияние, хотя имени Спинозы Мелье и не упоминает в «Завещании».
В своих теоретико-познавательных высказываниях Мелье является предшественником сенсуализма французских материалистов XVIII в.
Однако влияние на Мелье античной философии, рационализма Декарта и Спинозы спасли Мелье от той сенсуалистической ограниченности, в которую после Мелье впал, например, Кондильяк, провозгласивший в своем «Трактате об ощущениях» лозунг «мыслить — значит ощущать». Как известно, уже Дидро полемизировал с такой сенсуалистической узостью взглядов Кондильяка. Вольтер, большой знаток и поклонник Локка, был в значительной степени прав, когда называл Мелье в своей переписке «французским Локком». «Локк обосновал философию bon sens, здравого смысла, т. е. сказал косвенным образом, что не может быть философии, отличной от рассудка, опирающегося на показания здоровых человеческих чувств» [Маркс и Энгельс – Святое семейство. Соч., т. ІІІ, стр. 158.] . К «здравому рассудку» и свидетельству чувств апеллирует и Мелье. Однако Мелье высоко ставил значение рациональной аргументации при защите своих философских и социологических взглядов. При этом преимущественно социологический угол зрения Мелье в борьбе его с религией, абсолютизмом, частной собственностью делал рациональные доводы и критерии «здравого смысла» и «естественного разума» очень удобными для борьбы с церковно-религиозным божественным откровением и мистицизмом. Церковь учила о греховной поврежденности человеческого разума, о его неспособности делать безошибочные выводы. Церковь призывала к божественному откровению, к вере и к религиозному чувству. Мелье, наоборот, подчеркивал непогрешимость человеческого разума и человеческих чувств, верил во всемогущество разума. Хотя он и по-идеалистически переоценивал роль просвещения, но в этом уважении к человеческому разуму сказалась позиция революционного идеолога, отразившего оптимизм революционных элементов третьего сословия. Это сказалось и в известном рационализме Мелье в области теории познания. При этом Мелье всегда очень резко подчеркивал материальный источник происхождения человеческих идей.
Наконец, третьим теоретико-философским источником атеизма Мелье были произведения Бейля.
Пьер Бейль, философ и историк, оказал на атеистические взгляды Франции необычайное влияние. Бейль также, как и Мелье, высоко ценил физику Декарта, но боролся с декартовским дуализмом и метафизикой. Бейль клеймил католицизм, считая, как и Мелье, монахов и попов «настоящей гангреной общества», восхвалял Ванини, боролся с религиозным фанатизмом.
Полные сарказма высказывания Бейля о трех ипостасях, о первородном грехе, об евхаристии восприняты почти полностью в высказываниях Мелье. Бейль, как и Мелье, наносил не только католичеству, но и христианству неотразимые удары. Лозунг Бейля: «Если хотите верить только тому, что очевидно и что соответствует здравым понятиям, то берите философию и бросьте христианство», красной нитью проходит и в «Завещании» Мелье.
На заре развития революционной идеологии теоретики третьего сословия Франции очень высоко ставили значение человеческого разума, верили в его всемогущество, хотя теперь, в эпоху империализма, теоретики французской буржуазии в лице Бергсона и т. п. давно отказались от веры во всемогущество человеческого разума и провозгласили вместо него мистическую интуицию и союз с религией. Такова диалектика классовой борьбы современной буржуазии, таковa переоценка ею прежних философских ценностей.
Мелье очень часто и резко высказывается против евангельского положения о том, что «нужно пленять ум в послушании веры»; нельзя ничему верить наперекор разуму и чувству, — писал Мелье. Поэтому религиозный обман, по мнению Мелье, представляет «великую глупость», которую можно рассеять просвещением темных масс. В этом отношении идеалистическое объяснение происхождения религии и просветительские методы борьбы с религией вкорне отличают буржуазный атеизм от пролетарского атеизма основоположников марксизма-ленинизма. Мелье был, конечно, в плену буржуазного атеизма с его идеалистическим пониманием происхождения религии и таким же пониманием методов антирелигиозной пропаганды. Ведь только марксизм-ленинизм вскрывает классовые корни идеализма и религии и подчиняет задачи антирелигиозной пропаганды коренной задаче: революционному уничтожению капиталистических производственных отношений посредством пролетарской революции и пролетарской диктатуры и затем построению социализма и коммунизма. Без пролетарской диктатуры, без построения социалистического общества нет базы для выкорчевывания до конца из сознания многомиллионных масс религиозных и идеалистических предрассудков, так как экономика, политика и идеология капиталистического общества являются питательной средой для классовых и гносеологических корней религии и идеализма. Коммунизм же Мелье являлся утопическим, так как его осуществление связывалось в первую очередь с ростом общей просветительной работы в народе.
Одним просветительством и даже «убийством тиранов» и угнетателей без революционной социалистической переделки общества нельзя выкорчевать религиозно-идеалистическое мировоззрение и уничтожить эксплоататорский строй. Мелье в этом отношении утопически переоценивал пропагандистское значение своего «Завещания» и методов террористической расправы с «тиранами», не смог возвыситься до мысли о том, что атеизм — один из самых широких участков идеологического фронта классовой борьбы, тесно связанный и зависимый от экономического и особенно (в революционную эпоху) политического фронта классовой борьбы. Нам, знающим и претворяющим в жизнь учение марксизма-ленинизма о классовой борьбе и о безусловной необходимости диктатуры пролетариата для построения социализма, покажутся наивными рассуждения Мелье о путях осуществления коммунистического строя. Но понятно, что Мелье не мог выйти за пределы, которые ему ставила эпоха, не мог вырваться из рамок идеалистического понимания истории и стать на позицию исторического материализма и последовательной классовой борьбы.
Необходимо подчеркнуть, что Мелье занимал четкую материалистическую философскую позицию по основным вопросам. Мелье по-материалистически решал вопрос об отношении мышления к бытию, духа к природе. Он утверждал существование природы раньше духа, отрицал сотворение мира богом и резко и решительно выступал против позиций религии и идеализма в этом вопросе. Он пришел к твердому выводу, что признавая только одну материю за первопричину, за вечное и независимое бытие, можно избегнуть многих непреодолимых трудностей, которые неизбежно являются при системе признания сотворения мира… Материя бесспорно существует, никто не может в том сомневаться, ее можно видеть, ее можно ощущать, она встречается всюду, она во всем, что существует… Она не созданная причина, причина вечная и независящая (LXV).
Мелье категорически выступает против ньютоновской идеи «первого толчка», отстаивая точку зрения Спинозы, что единая материальная субстанция — «причина самой себя», что существует изначала самодвижущаяся материя. Мелье по этому поводу пишет: невозможность представить себе и доказать разумными доводами, что материя сама в себе обладает способностью двигаться, не есть доказательство, что она этой силы не имеет. Материя в самой себе имеет свое существование и свое движение, и, следовательно, нет надобности искать вне ее принцип ее существования и ее движения. Материя сама от себя существует, сама от себя получает свое движение и действительно есть первопричина всех вещей… Стало-быть, материальное должно быть признано бытием первоначальным. Такова нить рассуждений Мелье.
Познаваемо ли это материальное бытие, откуда берутся наши идеи, чему надо отдать предпочтение — разуму или чувству — в процессе познания?
Мелье на это отвечает следующим образом. Он отрицает врожденность идей по теории Декарта и считает, что «только в материальном и чувственно-воспринимаемом бытии заключается вся сущность и вся природа всего, что существует в настоящее время, и всего того, что существовало, и всего того, что будет существовать» (LXIX). Но правильно объяснить процесс познания он, конечно, не может. Он ограничивается констатацией связи между материей и ощущением. «Мы не видим например никакой необходимой связи между естественным строением нашего глаза и лицезрением какого-нибудь предмета. Мы не можем понять, как получается зрительный образ предмета, а между тем несомненно, что мы видим своими глазами. Следовательно, должна быть какая-то естественная связь между строением глаза и зрительным впечатлением от предмета, хотя мы и не может видеть, в чем состоит эта связь» (LXVII). Отвергая тезис картезианцев, что душа духовна и бессмертна, Мелье вместе с тем подчеркивает, что душевные явления — результат «движения и изменения материи», но сами-по-себе они не обладают протяженностью или другими свойствами материальных предметов. Но Мелье впадает в другую крайность, не делая различия между психикой животных и людей и разделяя ошибочную теорию метафизического материализма о всеобщей одушевленности материи (гилозоизм).
Таким образом, теория познания Мелье была материалистической; он боролся с теорией врожденных идей, опорой рационалистического идеализма.
Всеобщее убеждение в существовании объективной материи, чувственно познаваемой, Мелье противопоставлял идеалистическим теориям познания.
Мелье, подобно Спинозе и Гоббсу, всегда подчеркивал значение математического метода. В этом отношении Мелье высоко оценивал значение формально-логических законов мышления, положенных в основу элементарной математики, механики, эвклидовой геометрии.
Следовательно, материализм у Мелье, как и у всех материалистов до Маркса, носил метафизический характер, обосновывался формально-логическими доказательствами. Наивысшими истинами последней инстанции Мелье считал следующие положения:
«Дважды два четыре… Целое больше своей части; треугольник образует три угла; одна вещь не может в одно и то же время быть и не быть… ничего из того, что может быть, нельзя считать невозможным».
«Нельзя отрицать или подвергать сомнению, — писал Мелье, — эти первичные и основные истины, если не желать отказаться совершенно от всех решений разума и не отбросить все требования человеческого рассудка» (LXX). Во всех этих формально-логических утверждениях Мелье сказывается метафизическая ограниченность французского материализма XVIII в., коренящаяся в состоянии науки того времени (господство теоретической механики), в классовой ограниченности идеологов третьего сословия, которым недоступна была материалистическая диалектика в области природы, общества и человеческого мышления.
Поэтому метафизический материализм был в основном уделом всех материалистов XVIII в., в том числе и Мелье. Правда, у него, а также у Дидро, можно найти отдельные диалектические высказывания, но они не являлись характерными для философской концепции французского материализма в целом.
Правильно разрешал Мелье и вопрос о вечном существовании движущейся материи. Для Мелье не требуется бога и для объяснения движения материи.
«Ничто не может давать толчок материи и неволить ее кроме самой материи». Нет и целесообразности в этом движении бесконечно делимой и движущейся материи. Поэтому, говорит Мелье, природа стихийно создает наряду с целесообразными вещами много явлений чудовищных, безобразных, случайных. Происходит вечное изменение форм материи. Зерно превращается в питание для человека. Питание создает субстанцию человеческого существа. В конечном счете, «превращение и разложение материи» — «результат случайных причин, перемешанных между собой и всецело лишенных разума».
Проблему отражения в сознании человека объективного мира Мелье понимал хотя материалистически, но очень наивно и механистически: «Как только душа получает некоторые новые идеи, в мозгу отпечатлеваются новые следы, и как только предметы производят новые отпечатки в мозгу, душа воспринимает новую идею». Эта идея взята Мелье у Аристотеля, который впервые сравнивает (в книге «О душе») душу человека с чистой доской и с воском, на которых жизнь уже потом наносит свои письмена. Между впечатлениями от внешнего мира и нашими представлениями существует, по утверждению Мелье, от нашей воли независящая естественная связь.
Мечты Мелье о неизбежной победе коммунистического строя, о торжестве материалистического мировоззрения, о ликвидации эксплоатации и эксплоататоров нашли свое блестящее осуществление в СССР.
Сталинская социалистическая Конституция, принятая VIII Чрезвычайным съездом Советов, показывает, что диктатура рабочего класса, вооруженная революционной теорией Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина, способна осуществлять такие великие дела, о которых даже не могли и мечтать лучшие сыны французского народа — материалисты и утопические коммунисты XVIII в.
Однако «Завещание» Мелье своим разоблачением эксплоататорской роли религии остается созвучным и нашей эпохе. Не говоря уже о зарубежных братьях по классу, многим читателям и у нас в СССР полезно будет познакомиться не только с атеистическими, материалистическими и коммунистическими взглядами Мелье, но и с той социальной трагедией, которую двести с лишним лет назад пережил Мелье, этот великий атеист, материалист и утопический коммунист XVIII в. Тем же, кто еще не выкорчевал религиозных предрассудков из своего сознания, предсмертное «Завещание» священника Мелье сможет помочь освободиться от религиозного дурмана и легче понять исторические предпосылки и всемирноисторическое значение научного социализма и диалектического материализма Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина.
***
Отношение к Мелье буржуазных атеистов, философов и политических деятелей было двойственным. Они непрочь использовать отдельные элементы мировоззрения Мелье и его «Завещания». Но Мелье в целом для них неприемлем. В частности Вольтер, ревностно пропагандировавший «Завещание», поскольку оно могло помочь «раздавить эту гадину» — католическую церковь, — резко отрицательно относится к «Завещанию» в целом. Посылая рукопись Дамилавиллю, он сопровождает ее письмом, где называет «Завещание» «брошюрой более возмутительной, чем все книги Жан Жака Руссо». В другом письме он пишет тому же Дамилавиллю: «Вы достаточно тверды в нашей святой религии, чтоб читать без вреда для себя эти нечестивые рассуждения; но я не хотел бы, чтоб это произведение попало в руки молодых людей, которых оно могло бы совратить». Подлинному «Завещанию» Мелье Вольтер противопоставлял свое «Извлечение». «Его писание слишком длинно, слишком скучно и даже слишком возмутительно; но извлечение кратко и содержит все то из оригинала, что стоит читать». Достаточно сличить предисловие Мелье с тем извлечением из него, которое Вольтер поместил во втором издании «Завещания», чтобы видеть, до какой степени Вольтер исказил «Завещание», изъяв из него всякие намеки на критику политического режима и общественного строя.
Именно благодаря такого рода пропаганде «Завещания» Вольтером подлинный Мелье оказался в забвении.
Извлек «Завещание» из забвения один из руководителей рационалистического движения в Голландии Рудольф Шарль, случайно обнаруживший у голландского антиквара одну из копий рукописи Мелье. Считая Мелье и его творение достойными бессмертия, Шарль решился за свой счет издать «Завещание», рискуя окончательно разориться на этом предприятии. Приступив к изданию в 1860 г., Шарль закончил его в 1864 г.
Шарль не пытался восстановить оригинальный текст самого Мелье, а воспроизвел имевшуюся у него копию со всеми ее описками и пробелами, прибавив и от себя немало опечаток. Поэтому, несмотря на внутреннюю стройность и логическую последовательность изложения, внешнее оформление «Завещания» страдает рядом погрешностей. Некоторые главы имеют заголовки, другие — нет. Часто за «во-первых» мы не находим «во-вторых» и, наоборот, перед «во-вторых» нет «во-первых». Особенно неблагополучно с цитатами. Автор, как и большинство его современников, не заботится о точности цитат, давая часто пересказ вместо цитаты (мы поэтому большинство цитат даем без кавычек), а небрежность переписчика и издателя внесла еще больше путаницы. Ссылки в тексте помещены в самых неожиданных местах. Очень часто нет точного указания, откуда заимствована та или иная цитата. Иногда не только не указывается ни глава, ни страница цитируемой книги (исключение лишь Монтэнь, Фенелон, Мальбранш и Espion turc, которых Мелье усиленно использует), но не названо даже имя автора или, наоборот, дана ссылка на автора, но не названо его произведение (в приложении к нашему изданию мы постарались по возможности расшифровать туманные ссылки Мелье). Даже цитаты из библии, которую Мелье хорошо знает, часто неточны, а на «отцов церкви» он просто ссылается в тексте без указания цитируемого произведения («Григ.», «Кир.», «Авг.» и т. п.).
Все эти недостатки, так же, как тяжелый стиль, многословность и частые повторения покрываются подкупающей искренностью, боевым духом, ненавистью к эксплоататорскому строю, подлинным гуманизмом, которым проникнуто «Завещание».
Шарль предполагал издать «Завещание» выпусками по 12 печатных листов. Фактически книга вышла в трех томах по 25 листов, причем Шарль руководился при делении рукописи на томы чисто арифметическими соображениями, не считаясь с содержанием книги; поэтому II и III томы начинаются у него в середине главы. Выпуская «Завещание» в одном томе, мы поэтому отступили от деления Шарля, разделив книгу на две части; первая содержит критику христианства, переплетающуюся с критикой политического режима во Франции; вторая часть дает философское обоснование атеизма.
Перевод «Завещания» сделан Ф. Д. Капелюшем (I том по изданию Шарля) и Г. П. Поляковым (II и III томы).
А. Гагарин
