Социальная Революция

Мы продолжаем публиковать материалы посвящённые государственному капитализму в СССР, а также новому государственно-бандитскому капитализму в России.

Причины перестройки.

Чтобы правильно понять историю России последнего периода, нужно понять всю ее предшествующую историю, в первую очередь – историю Советского Союза, тем более, что понимание этой последней имеет и в «коммунистической», и в антикоммунистической историографии совершенно мифологический характер.

Объективным результатом Великой русской революции 1917-1921гг. оказалось не уничтожение капитализма, а его торжество. Классы, боровшиеся за антикапиталистическую революцию – городской пролетариат и общинное крестьянство, потерпели в революции поражение (не в последнюю очередь потому, что их настоящий союз так и не смог реализоваться), а к власти пришел новый эксплуататорский класс – государственная буржуазия, управлявший общественным производством и именно поэтому распоряжавшийся произведенным продуктом.

В пламени революции сгорели, уничтожились, переплавились все классовые и социальные силы, представлявшие препятствие для бурного и кровавого капиталистического прогресса: паразитическое дворянство, старомодная буржуазия, коррумпированное чиновничество – но в равной мере общинное крестьянство, революционно – социалистический пролетариат и антибуржуазная разночинная интеллигенция. После исчезновения  старых классов общество представляло массу слабо связанных между собой и находящихся в броуновском движении атомов – индивидов, а потому не смогло сопротивляться поднявшемуся над ним в 1918 – 1928гг. новому эксплуататорскому классу – государственной буржуазии.

В 1920-е годы государственная буржуазия консолидировалась и окрепла, вычистила из своих рядов революционеров-идеалистов, у которых преданность их прошлым освободительным идеалам перевешивала готовность зубами и когтями защищать их нынешние буржуазные интересы (подобные революционеры-идеалисты составляли костяк разных большевистских оппозиций), и к концу 1920-х годов оказалась готова перейти к наступлению по всему фронту, раздавив как своих маломощных оппонентов из числа городской и сельской частной буржуазии (нэпманов и кулаков), так и многомиллионные трудовые массы – крестьян и рабочих.

«Великий перелом», «коллективизация» и индустриализация страны, произошедшие на рубеже 1920-1930-х годов по своему социально-экономическому содержанию представляли ни что иное, как первоначальное накопление капитала – если понимать «первоначальное накопление капитала» не в вульгарном смысле – накопления энной суммы в кармане некоего индивида, а в смысле строго научном – как насильственное лишение непосредственных производителей их средств производства и превращение этих непосредственных производителей в наемных рабов современного машинного производства.

Весь процесс буржуазной модернизации, превращения полуфеодальной аграрной страны в страну капиталистическую и индустриальную, который в Англии тянулся веками, в Советском Союзе уложился в два десятилетия. Это и объясняет его исключительную жестокость и беспощадность, хотя все время нужно помнить, что страдания негров-рабов были не меньше, чем страдания узников ГУЛАГа, и что разница между «коллективизацией» в СССР и огораживаниями в Англии – лишь количественная, а не качественная.

Прогресс в СССР был прогрессом по костям и крови, по преданным надеждам и раздавленным идеалам – но это был прогресс, – причем именно прогресс с буржуазной точки зрения, сводящей человеческую историю к истории производительности труда. Страна отсталая и аграрная превратилась в страну развитую индустриальную, часть мировой полупериферии смогла бросить вызов на мировое господство лидеру мирового центра – Соединенным Штатам, причем в 1950-е годы мало кто сомневался, что поражение Штатов – лишь вопрос времени.

Впрочем, пусть другие поют хвалу этому прогрессу. Наша задача – исходя из его противоречий, объяснить, почему двигаясь вперед, Советский Союз в конце концов рухнул в пропасть.

Как уже было сказано выше, содержанием истории России (а равным образом других территорий бывшего СССР) в 20 веке была буржуазная модернизация. Решающей силой этой модернизации выступало государство. Только оно имело силу согнать крестьян с земли, чтобы заставить их наниматься за гроши на строительство Московского метро или Магнитки, только оно обладало достаточными ресурсами, которые могло сконцентрировать на решающих точках экономического развития. Говоря «государство», мы подразумеваем не некий бесплотный дух, а вполне материальный бюрократический аппарат, обладавший в Советском Союзе всей полнотой власти и представлявший собой правящий класс советского общества – класс государственной буржуазии.

Развитие капитализма в России происходило с нарушением всех либеральных экономических псевдозаконов, однако эти псевдозаконы существуют только в учебниках «экономикс». Прежде чем могла зайти речь о прибыльности и рентабельности отдельных предприятий, все производство страны должно было стать рентабельным по мировым меркам, без государственной монополии СССР не мог и мечтать об участии в мировой конкуренции.

В какое-то время могло казаться, что вся страна принадлежит одной гигантской корпорации «Сталин энд Компани». Однако возникает вопрос, насколько единой была эта корпорация на самом деле?

Уже в 1930-е годы нарком тяжелой промышленности Орджоникидзе жаловался, что все директора гребут все под себя, действуют лишь в собственных интересах (речь пока еще шла об интересах их предприятий, а не об узкопотребительских интересах самих директоров), а не в интересах хозяйства страны в целом. Тотальное управление страной из единого центра, планирование всего и вся было в 1930-е годы недостижимой утопией по техническим причинам, планы по- настоящему никогда не выполнялись, и в экономике существовало множество имеющих свои собственные интересы центров силы, конкурентная борьба между которыми сдерживалась лишь железным обручем сталинского террора. Сталинский террор, впрочем, рубил головы одним фуриям частного интереса лишь для того, чтобы на их месте вырастали новые. Современный экономист А.П. Бунич пишет:

«Аферисты и махинаторы преуспели даже во времена Великой Отечественной войны. Одна воинская часть вообще пропала без вести, а уж о деятельности руководителей хозяйственных подразделений армии, ответственных за продовольствие и дефицитные товары, и говорить не приходится».

То, что с точки зрения юридической и моральной можно называть деятельностью «аферистов и махинаторов», с точки зрения экономической было частнокапиталистической экономикой, никогда полностью не исчезавшей в СССР, существовавшей наряду с экономикой государственно-капиталистической, причем обыкновенно тесно переплетаясь с ней. После того, как в 1950-е годы, после смерти Сталина, железный обруч террора рухнул с бочки государственно-капиталистической монополии, последняя стала разваливаться. Началось – поначалу медленно – движение от государственного капитализма к обыкновенному государственно-монополистическому капитализму. Хрущевские и косыгинские реформы были важными вехами в этом процессе, однако они являлись не причиной, а следствием приватизационных тенденций правящего класса.

Известный публицист времен перестройки Виталий Коротич в своих воспоминаниях о первом секретаре ЦК КПУ в 1963 – 1972гг. Петре Шелесте, честном и по-своему привлекательном советском бюрократе из батрацких сынов, пишет так:

«…По моему мнению, в стране происходила огромная чиновничья революция…

…С моей точки зрения, вся история советской власти после революции происходила по такой линии. Приходили люди типа Максима из знаменитого фильма, постепенно возникала необходимость в людях более образованных, хотя пролетарское происхождение продолжало играть большую роль. Появлялись полуфабрикаты типа Хрущева, Шелеста, в принципе, такими же были и людоеды вроде Кагановича и Молотова. Несмотря на разного рода придури, эти люди были по-своему искренними. Постепенно стали появляться люди без особых примет. Перейдя через Брежнева и Андропова, мы оказались перед безликим типом чиновника вроде Черненко. Горбачев попробовал преобразовать систему, ничего не получилось. В Америке мне пришлось читать Троцкого, у него я обнаружил интересную мысль: советское чиновничество постепенно захочет прибрать к рукам то, что принадлежало правящему классу в царской России, а прибрав к рукам, захочет получить все это в потомственную собственность. Сейчас это свершилось…

При Сталине закончился тип советского «аятоллы Хомейни»: честный революционер, одетый в шинель, спящий на походной кровати и т.д. Постепенно стал возникать слой, который в Америке называется “fat cats”. При Брежневе этот слой окончательно укрепился и разгулялся. Шелест еще не был жирным котом, он остался фигурой пограничной».

Вот как ту же мысль, не в публицистической, а в строго академической форме высказывает современный украинский экономист В.И. Осипов:

«…общественно-экономический строй в СССР можно квалифицировать как государственный капитализм. Соответственно выводу о государственно-капиталистическом характере советской экономики логичным является заключение, что советское общество включало те же классы, что и капиталистическое общество, в том числе – класс буржуазии. Разумеется, советская буржуазия существовала в неявной форме и с ограниченными функциями. Но основную функцию – распоряжение капиталом государства – она осуществляла безраздельно. Советскую буржуазию составляли руководители различных звеньев народного хозяйства, лица, имеющие высокие легальные доходы (артисты, писатели, ученые и т.д.), представители теневого бизнеса, а также руководящие партийные, комсомольские, профсоюзные работники. Этим объясняется тот феномен, что деятельность компартий запрещалась некоторыми из их бывших вождей (Б. Ельцин, Л. Кравчук и др.). Это же объясняет и тот факт, что партийно-хозяйственная номенклатура явилась движущей силой социальных, политических и экономических преобразований советского общественного строя…

Интересам партийно-хозяйственной прослойки населения во всех союзных республиках СССР была приватизация государственного имущества, и эта цель была ею достигнута. Однако это имущество и в условиях советской экономической системы находилось в управлении партийно-хозяйственной номенклатуры. Выходит, что ее уже не устраивало то, что государственное имущество находилось у нее только в управлении, а не в полном владении. Таким образом, назревшим интересом партийно-хозяйственной номенклатуры в СССР и странах Восточной Европы в конце 1980-х годов явилось стремление стать реальными и полными владельцами созданного к тому времени государственного имущества. Это же явилось и движущей силой социально-экономических перемен, произошедших в СССР и странах Восточной Европы»

Существовали три непосредственные причины перестройки и всего, последовавшего за ней – причем эти причины тесно переплетались друг с другом.

Первой причиной было стремление представителей правящей в СССР государственной буржуазии стать полноправными частными собственниками, для чего поделить между собой собственность, которая до этого принадлежала всему данному классу в целом. Причины подобного стремления понятны – это и узаконение своего властвующего и богатого положения, это и упрочение тем самым своих позиций, это и возможность передавать свое место по наследству (до этого по наследству передавался только доступ в правящий класс – сын Генерального секретаря не мог стать Генеральным секретарем, но тем более – не мог стать токарем на заводе).

При этом следует подчеркнуть две вещи.

Первое. Наивные демократы-идеалисты надеялись, что номенклатура обменяет власть на собственность, тогда как на самом деле номенклатурщики, намереваясь стать полноправными частными собственниками, и не собирались отказываться от власти. Они прекрасно знали, что в основе общественных отношений иерархического общества лежат отношения власти одних людей над другими, что сама собственность есть ничто иное, как экономическая власть, и что собственность без власти ровным счетом ничего не значит, так как ничем не защищена и ни от чего не гарантирована.

Второе. К моменту перестройки «государственный», общеклассовый характер собственности в значительной мере стал фикцией, и приватизация юридическая стала лишь узаконением давным-давно подспудно происходившей приватизации фактической.

Вот как пишет об этом современный политолог Борис Кагарлицкий:

«Если структура власти в 1930-е годы напоминала пирамиду с вождем на вершине, то к 1970-м годам это была уже сложная конструкция со многими вершинами, опутанными как паутиной сетью партийных организаций. «Общенародная» собственность в 1970-е годы все более превращалась в корпоративную и по существу, частную. «Лица, распоряжавшиеся от имени государства т.н. государственной собственностью (чиновники всех уровней), нередко выступали уже в качестве ее реальных владельцев, – отмечает политолог Владимир Пастухов. – Эти люди становились все более и более независимыми от государства и одновременно государственная природа собственности в СССР все больше превращалась в условность».

С Кагарлицким и Пастуховым согласен и такой бесспорный авторитет по данному вопросу, как бывший украинский президент Леонид Кучма, в 1980-е годы – директор одного из крупнейших в СССР военных заводов «Южмаш»:

«К 1980-м годам советская экономика подошла закрытой, теневой и предельно бюрократизированной – и тогда же значительная часть собственности, которая продолжала называться государственной, по сути, перестала быть таковой: многие из тех, кто сидел в партийных кабинетах и имел доступ к управлению и хозяйствованию, сделали все, чтобы стать владельцами – пусть не юридическими, но реальными, – того, чем распоряжались. Позднее советское государство уже не могло распоряжаться всей своею собственностью».

В период перестройки процесс распада прежней общеклассовой собственности государственной буржуазии на собственность ее отдельных кланов пошел с еще большими скоростью и размахом – причем задолго до формального провозглашения приватизации. В феврале 1991г. журналисты В.Глотов и В. Урванцев писали в «Правде»:

«Производственные министерства и ведомства, будучи номинально органами государственного управления, на деле не имеют иных целей, как обеспечение благоприятных результатов хозрасчетной деятельности подведомственной отрасли. Это не государственные инстанции, а комитеты промышленников определенной сферы. Максимизация прибыли и денежных оборотов достигается средствами, наиболее рациональными для монополистических объединений – ограблением потребителя. Каждый реализует какой – то «экономический эффект», ввергая смежные участки в гораздо большие перерасходы»

В 1991г. в первом номере журнала «Альтернативы» экономическую суть перестройки прекрасно сформулировал К. Лемешев:

«Монополистические группировки и просто крупные хозяйственные структуры уже не могут и не хотят укрываться за изношенной партийно – государственной ширмой»

Как происходил процесс номенклатурной приватизации, мы рассмотрим далее, сейчас же остановимся на двух других его причинах.

Одной из них была потребность правившего в СССР класса полностью интегрироваться в «мировую цивилизацию», то бишь в мировой капиталистический рынок. Потребность эта обуславливалась не только и не столько желанием советских господ отдыхать не в Крыму, а на Канарах, но и куда более серьезными экономическими причинами, а именно – стремительно происходившей как раз в 1970-1980-е годы вовлечением СССР в мировой рынок, вовлечением в малопочетной роли экспортера сырья – то бишь нефти и газа.

В 1970г. доля машин и оборудования в советском экспорте составляла 21,5%, в 1987г. она сократилась до 15,5%, да и то это был экспорт в основном в развивающиеся и союзнические страны. В импорте, напротив, их доля возросла с 35,6% до 41,;%. Зато экспорт топлива, составлявший в 1970г. 15,6% от советского экспорта, возрос до 46,5%. Если торговля с Западом составляла в 1970г. 21,3% внешнеторгового оборота СССР, то в 1976г. – уже 32,%. За четверть века до этого Сталин имел победоносно заявлял, что единый мировой рынок распался на два рынка: капиталистический и социалистический, теперь все больше выяснялось, что мировой капиталистический рынок един и что Советский Союз (вкупе со своими сателлитами) все больше интегрируется в него – причем именно на ту же самую роль, которую занимала в свое время царская Россия – роль экспортера сырья (только при царизме экспортировались прежде всего хлеб и лес, в 1970-е годы – нефть и газ), причем все больше выясняется, что предел силы Советского Союза, силы, обусловленной его реальной экономической мощью (или немощью), – это отказаться от глобальных претензий и согласиться быть страной мировой полупериферии, т.е. слабой империалистической державой, отвечающей в подвластной ей зоне за «порядок» и «стабильность», необходимые для бесперебойного функционирования мирового рынка, державой, с разрешения более сильных обирающей при случае более слабых, но неспособной конкурировать с более сильными.

Внешняя торговля СССР развивалась больше всего не с Соединенными Штатами, а с Францией, ФРГ и прочими странами Западной Европы – в первую очередь из-за заинтересованности этих стран в поставках советских нефти и газа. Как пишет современный российский ученый Борис Кагарлицкий:

«Советские эксперты в середине 1980-х годов не без удивления констатировали, что экономические связи с Западной Европой расширяются, «несмотря на ухудшение международной обстановки». На самом деле, в вопросе о советских энергетических поставках на Западе сталкивались две стратегии, ни одна из которых не сулила советской системе ничего хорошего. Соединенные штаты… стремились изолировать СССР, ограничить торговлю с ним и тем самым принудить к политическим уступкам. Напротив, правящие круги Германии и Франции считали, что развитие торговой кооперации и возрастающая зависимость СССР от западной технологии и кредитов, в конечном счете, гораздо больше повлияют на политическую эволюцию восточного соседа…

В конечном счете, фатальным для Советского Союза оказалось именно сочетание усиливающегося военно-политического давления со стороны США и постоянного роста экономической зависимости от Западной Европы. Чем больше становилась зависимость от поступавших из Франции, Германии, Финляндии западных товаров и технологий, тем более болезненными оказывались для СССР торговые ограничения, накладываемые на него США. Чем большей была вовлеченность в мировую систему, тем сильнее руководство страны испытывало комплекс неполноценности от того, что в рамках этой системы их не воспринимают, как своих».

Советское руководство желало избавиться от комплекса неполноценности, желало, чтобы деловые партнеры на Западе забыли о его революционном происхождении и не ждали по старой памяти от него неприятных неожиданностей. Для этого требовалось немногое – смена идеологии и некоторых методов управления.

В эпоху перестройки, в 1990г. историк советской дипломатии Н.В. Загладин написал:

«… капиталистический мир давно уже признал право каждого народа на свободу социального и политического выбора при условии, что этот выбор не будет угрожать интересам других, прежде всего экономическим, не будет нарушать целостности мирового хозяйства, разрушать сложившуюся структуру мирохозяйственных связей. Для Запада основной интерес лежал в сфере экономики, а не политики и идеологии, которые ни для США, ни для их союзников не имели самодовлеющего значения».

Иными словами, Советский Союз мог провозглашать какие угодно идеологические лозунги и размахивать знаменем какого угодно цвета – и это вполне бы сошло ему с рук, как сошли с рук подобные символические вольности правителям «коммунистического» Китая, но ни в коем случае не «нарушать целостности мирового хозяйства», т.е. должен полностью подчиниться правилам мировой капиталистической системы, интеграция в которую шла у него в 1970-е годы все более быстрыми темпами.

Бессмыслен вопрос, мог ли бы Советский Союз пойти по китайскому пути, т.е. продолжать строить капитализм под красным флагом. Кроме разницы экономических условий, между СССР и Китаем существовала большая политическая разница: Китай не имел реальных политических претензий на мировую гегемонию  и не имел стран – сателлитов. Чтобы интегрироваться полностью в мировую экономику, сохранив под своим крылом страны-сателлиты, Советскому Союзу нужна была такая экономическая мощь, которой у него не было и в помине, а сдача сателлитов и признание своего поражения в конкуренции с США требовали от советского правящего класса соответствующих перемен в политической и идеологической надстройках.

Наконец, существовала третья – и чрезвычайно важная – причина смены правящим классом СССР форм и методов своего господства.

Советский Союз не был и не мог быть социалистическим обществом, но в хрущевско-брежневские годы он стал социальным государством, государством социального обеспечения (welfare state), точно таким же, какими в это же примерно время (1940- 1970-е годы) были развитые капиталистические государства Запада.

Следует подчеркнуть, что вопреки иллюзиям поклонников сталинизма, смешивающих во времени совершенно различные периоды, при сталинизме никакого «социального государства» не было и в помине – не было, да и быть не могло, потому что какое же «социальное государство» возможно в период первоначального накопления государства, и как же можно строить общедоступное жилье, когда нужно строить заводы и танки. Переход к социальному государству, к улучшению материального положения пролетариев начался лишь после завершения процесса первоначального накопления капитала, т.е. после создания трудом и потом рабочих современной крупной промышленности.

В апреле 1956г. был отменен закон 1940г. о прикреплении рабочих к предприятиям и о суровых наказаниях за прогулы и опоздания. Трудящиеся получили право самостоятельно (при определенных формальностях) менять место работы.  В сентябре 1956г. законодательно установлен минимум заработной платы (до этого в «стране победившего социализма» не существовало такого «пустяка», как минимум, ниже которого не может опускаться зарплата!). Сокращалась на 2 часа рабочая неделя, а оплачиваемый отпуск по родам и беременности увеличивался с 70 до 112 дней.

Была введена новая пенсионная система, размер пенсий существенно вырос (до этого в «стране победившего социализма» пенсии составляли меньше 10% прожиточного минимума!). Горожане стали теперь получать пенсии с 60 лет – мужчины и с 55 лет – женщины. Впервые стали получать пенсию колхозники – с 65 лет мужчины и с 60 лет женщины – но лишь в том случае, если продолжали работать в колхозах – при этом пенсию им обязан был выплачивать сам колхоз, а не государство!

В 1961г. заработная плата сравнительно с 1950г. выросла в 1,3 раза, а с учетом выплат и льгот из общественных фондов – в 1,35 раз. Развернулось жилищное строительство. С 1950 по 1964гг. городской жилищный фонд вырос с 513 до 1182 млн кв.м, т.е. в 2,3 раза. Если в 1951-1956гг. жилищные условия улучшили 38,4 млн человек, то в 1957 – 1961гг. – уже 57,5 млн. В 1956-1960гг. было введено в строй жилья почти в 2 раза больше, чем в предыдущей пятилетке.

Была отменена плата за обучение в старших классах средней школы и в вузах, введенная в 1940г. Выросли пособия многодетным семьям. Государственные расходы на бесплатное медицинское обслуживание и бесплатное образование, на различные виды пенсий и пособий составили в 1960г. 27,3 млрд руб. – почти в 6 раз больше, чем в 1940г.

Улучшение положения трудящихся продолжалось и в брежневские годы.

В начале 1950-х годов средняя заработная плата рабочих и служащих составляла 60-65 рублей при прожиточном минимуме 50 – 60 рублей. Поскольку на зарплату работника обыкновенно жили и его нетрудоспособные дети (в то время 1 – 2 человека на 1 работника), это означает, что «в стране победившего социализма» подавляющее большинство рабочих жило за чертой бедности.

На рубеже 1960-70-х годов средняя зарплата возросла до 120-125 рублей, а к середине 1980-х годов – до 190-195 рублей. Хотя прожиточный минимум к 1980-м годам составлял уже 75-90 руб. в месяц, это повышение заработной платы означало, что большинство рабочих вместе со своими детьми и др. иждивенцами (а из-за сокращения рождаемости и введения реального пенсионного обеспечения число таковых стало чуть меньше одного на 1 работника) поднялось уже над уровнем бедности.

В значительной части был решен квартирный вопрос (благодаря строительству знаменитых «хрущоб»)– к середине 1980-х годов 83% семей жило в собственных домах или отдельных квартирах, хотя степень решенности данного вопроса не следует преувеличивать. От 30 до 40% человек должны были часть своей жизни жить в общежитиях, не имея даже отдельной комнаты, а в очереди на получение квартиры нужно было стоять 5 – 10 лет.

Сокращалось рабочее время. В конце 1960-х годов произошел переход к пятидневной рабочей недели.

Переход к социальному государству в хрущевские и раннебрежневские годы был обусловлен двумя обстоятельствами.

Первым из них была борьба советских пролетариев. Сперва восстания рабов ГУЛАга в 1953 – 1954гг., а затем восстания и забастовки рабочих (наиболее известным из них, но далеко не единственным, было выступление в Новочеркасске в 1962г.) показали правящей верхушке, что продолжение драконовской политики, проводившейся при Сталине, чревато социальным взрывом, а потому необходимо срочно идти на уступки.

Во-вторых, в 1945-1973гг. мировой капитализм в целом, и советский капитализм, как его составная, хотя и своеобразная, часть находились в стадии бурного экономического подъема, а в такие периоды правящий класс способен идти на материальные уступки классам угнетенным, ибо ему есть чем делиться.

Однако всему – и плохому, и хорошему – бывает конец. На Западе кризис социального государства начался еще до экономического кризиса 1973-1975гг. – в конце 1960-х годов. Окрепшие за целое поколение социальных гарантий французские и итальянские пролетарии обнаглели до того, что потребовали от своих буржуазий того, что те им ни в коем случае отдавать не собирались – потребовали власти. После этого западное общество на целое десятилетие оказалось на исторической развилке, когда всем было понятно, что классовый компромисс первых послевоенных десятилетий обречен, и не понятно было лишь то, сменится ли он победой социальной революции или же победой консервативной буржуазной реакции.

К началу 1980-х годов силы буржуазной реакции на Западе взяли верх, и при Рейгане и Тэтчер буржуазия пошла на слом классового компромисса и социального государства, имея целью заставить чересчур обленившихся и ставших приносить чересчур мало прибылей рабочих работать как можно больше, но получать как можно меньше.

Политические бури «красного десятилетия» затронули Советский Союз лишь по касательной, однако вступление мирового капитализма в затяжную фазу депрессии, начавшуюся в 1973-1975гг., не могло не затронуть и СССР – все более интегрировавшийся тогда в мировую капиталистическую систему. Со второй половины 1970-х годов темпы роста советской экономики замедляются, призрак экономического кризиса, от которого советские вожди и идеологи считали свободным свою вотчину на веки – вечные, встает перед их глазами.

Экономический кризис означает для буржуазии резкое падение ее прибылей, и одним из оптимальных путей выхода из кризиса представляется для буржуазии повышение прибыли за счет увеличения эксплуатации пролетариев, которых нужно заставить работать как можно больше, а получать как можно меньше. Если мы вспомним светил либеральной публицистики конца 1980-х годов, то жалобный вопль о том, как наши рабочие слишком мало работают, зато слишком хорошо живут, сразу зазвенит в наших ушах. Зазнавшихся и возмечтавших, что брежневское благополучие бесконечно, пролетариев нужно было опустить, быдлу следовало напомнить его место.

Вставал, однако же, вопрос: а как именно это сделать? Сразу приходили на ум сталинские методы, однако представителям правящего класса было неуютно от мысли, что безразборный террор бьет не только по верхам, но и по низам. Действовать нужно было тоньше и эффективнее.

Доказательством этому послужила судьба Николае Чаушеску. Понабрав в свое время кредитов на Западе, он захотел вдруг расплатиться с этими кредитами и, действуя как прямое орудие западного капитала, стал сдирать со своих подданных уже не по три шкуры, а по семь шкур. Результатом стало народное восстание – и расстрел Чаушеску.

Если плотно запаять закипающий котел – он взорвется. Чтобы этого не случилось, нужен клапан представительской демократии. В обмен на потерю социальных гарантий подданные советской буржуазии должны были получить право свободно ругать власти в частных разговорах – благо, власти на эти разговоры все равно не обращали внимание, смотреть по телевизору клоунады парламентариев и время от времени приходить в некое помещение, чтобы опускать лист бумаги с какой-то галочкой в урну – тем более власть прекрасно знала, что ее, власть, никто не отдает, в обмен на энное количество бумажек с галочками.

Мы не будем рассматривать здесь всю историю перестройки, историю того, как в процессе драчки между собой верхов по вопросу о темпах и методах перехода от государственного к государственно-монополистическому капитализму ожило движение низов, и как это движение моментально рассыпалось или было интегрировано верхами, после того, как эти последние достигли относительной консолидации. Не будем мы рассматривать во всех деталях и политическую историю 1991-2005гг. Наша статья будет состоять из шести взаимосвязанных очерков, первый из которых посвящен правящему классу России, т.е. государственной и частной буржуазии, второй – класс подчиненному, т.е. пролетариату, третий -политическим силам в России этого времени четвертый – культуре, а тем самым и интеллигенции, пятый – внешней политике России, а шестой короткий очерк – войне в Чечне.  О будущем России будем сказано в коротком «Послесловии».

Буржуазия в России в 1991-2005гг.

При переходе от государственного капитализма эпохи СССР к современному государственно – монополистическому капитализму ведущими деятелями этого перехода были не мифические предприниматели – одиночки, а «производственные министерства и ведомства», «монополистические группировки и просто крупные хозяйственные структуры», то есть государственные монополии. «Приватизация» и «разгосударствление» привели отнюдь не к устранению решающей роли капиталистического государства в экономике, а к изменению методов осуществления им своей роли. Владельцы приватизированных предприятий оказались условными собственниками, и условиями приобретения и сохранения ими своей собственности были их безусловная покорность абсолютистскому государству и их выгодность для последнего.

Вот что пишут о способах создания крупных состояний в России 1990-х годов авторы книги «Кто владеет Россией?» Г. и Д. Черниковы:

« Сейчас действительно очень велика степень взаимопроникновения государства и финансового капитала в России…

В последние годы в России происходит гигантский бум крупнейших экономических структур. Как из-под земли вырастают объединения, по размерам богатств достигающие мирового уровня. Таких темпов роста не знала история нашей страны, да и всего мира. Тайна происхождения нового поколения ФПГ [финансово – промышленных групп] состоит отнюдь не в манипуляциях с волшебной лампой Аладина. В основе возникших богатств лежат вполне реальные, земные причины.

Богатства накоплены благодаря дерзким валютным спекуляциям в условиях «галопирующей» инфляции, когда годовые показатели роста цен превышали иногда 1000 процентов. И общество платило спекулянтам инфляционный налог, обеспечивая накопление огромных средств, изымаемых у бедных и беднейших слоев населения.

Источником богатств были огромные сделки по экспорту сырья, а также распродажа государством имущества, созданного трудами многих поколений россиян.

На первом этапе так называемой ваучерной приватизации отцы – основатели новых ФПГ благодаря щедрости государства скупили по дешевке десятки и сотни предприятий».

Вот именно, «благодаря щедрости государства». Очевидно, что ни приобретение по дешевке предприятий, «созданных трудами многих поколений россиян», ни гиперинфляция, создавшая огромные состояния спекулянтов за счет «бедных и беднейших слоев населения», ни сделки по экспорту сырья, ни систематическая невыплата зарплаты – все это было бы невозможно без соответствующей политики государства.

Современная русская буржуазия, как и буржуазия царской России, является тепличным растением, выросшим благодаря покровительству самодержавного государства и нежизнеспособным без такого покровительства. Современный русский капиталист не имеет ничего общего с капиталистом буржуазной мифологии, заработавшим свой капитал исключительно собственным трудом. Но он чрезвычайно далек и от вполне реального английского промышленного капиталиста 19 века, на накопленные праведным или неправедным путем капиталы создававшего фабрику и эксплуатировавшего только рабочих этой своей фабрики. Современный российский капиталист эксплуатирует все общество, обогащается за счет прошлых, настоящего и будущих поколений, а подобная всеохватывающая эксплуатация была бы невозможна без поддержки и покровительства государства.

Поддержка и покровительство государства являются отнюдь не бескорыстными. Государство, чиновничий аппарат само является крупнейшим капиталистом, и в 1990-е годы в ряды новой псевдочастной буржуазии могли войти либо выходцы  из государственной буржуазии, либо люди, так или иначе имеющие с верхушкой государственного аппарата взаимовыгодные контакты. Ни один советский инженер, вроде Березовского, не только никогда не накопил бы на свою зарплату средства, необходимые для создания своей империи, но и не смог бы купить предприятия у их прежнего хозяина – бюрократического аппарата, если бы этот последний не позволил бы ему это сделать. При приватизации собственность досталась либо крупным чинам государственного аппарата (наиболее яркий пример – превращение Министерства газовой промышленности в концерн «Газпром») , либо тем, у кого имелись тесные связи с государственным аппаратом и кто мог выступить в роли своего рода приказчиков при государственных чиновниках. По словам чешского дипломата Р. Сланского, «владельцами предприятий и банков стали те, кто сумел сориентироваться в новой обстановке, каким-то образом добыть себе капитал или войти в доверие к власть имущим, которые решали, что кому продать, передать и т.д.».Исследователь «современной российской элиты» О. Крыштановская даже придумала для этих «сумевших войти в доверие к власть имущим» особое название – «класс уполномоченных»

Как и в царской России, срощенность государства и капитала, чиновничества и капиталистов составляет определяющий признак современного российского капитализма. Вот что пишет об этом в своей книге «Элитная экономика» экономист и бывший крупный чиновник А.П. Потемкин:

«… надо четко понимать, что наличие элитной сферы в экономике всегда привлекает, втягивает в свою среду чиновников…

Если же элитная экономика заняла, как в настоящее время в России, главенствующие позиции в народнохозяйственном комплексе, то весь бюрократический аппарат нацелен на то, чтобы попасть в эту элитную сферу.

В этих условиях неизбежно происходит сращивание финансовой олигархии с высшими слоями чиновничества. В итоге олигархия проникает в хозяйственные структуры, лоббируя там свои интересы. Бюрократия же проникает в хозяйственные структуры, навязывая им такую экономическую политику, которая выгодна чиновникам, и прежде всего с точки зрения участия в дележе сверхдоходов. В результате складывается бюрократическая система хозяйствования. Именно эту систему мы и имеем в настоящее время в России.

Все сверхмонополии управляются государственными чиновниками. Кто станет главой «Газпрома» или РАО «ЕЭС России», кто войдет в совет директоров подобных корпораций, решается на уровне правительства Российской Федерации. Министры и даже вице – премьеры с большой охотой меняют свои посты на посты в руководстве сверхмонополий. Аналогичная картина наблюдается на уровне субъектов Федерации и муниципальных образований.

В стране активно идет процесс сращивания хозяйственной и бюрократической элиты. Это ведет ко все большей бюрократизации экономики, да и социальной сферы…

…Хозяйственные структуры выполняют указания бюрократии по основным вопросам хозяйственной деятельности. За это бюрократия лоббирует интересы соответствующих хозяйственных структур, которые становятся по сути монополистами в своей области. Причем, несмотря на неформальность подобных связей, они исключительно крепки. И даже смена отдельных личностей в руководстве фирм и бюрократического аппарата не нарушает отлаженных взаимосвязей, различные «серые» схемы. Высшие чиновники через оффшорные зоны, через длительную цепочку системы участия создают фирмы – держатели крупных контрольных пакетов акций монополий и даже сверхмонополий. В состав руководства монополий включаются родственники высшего чиновничества. Капиталы бюрократии вывозятся за рубеж. Оттуда они через подставные фирмы, созданные нередко при участии руководства монополий, вкладывают капиталы в эти монополии (уже как нерезиденты) и т.д. и т.п.»

С А.П. Потемкиным соглашается упомянутая выше Ольга Крыштановская:

«После проведения залоговых аукционов в 1995 – 1996гг. наступает такой этап в становлении российской бизнес-элиты, который позволяет говорить о наличии олигархии. Государство и капитал сотрудничают настолько тесно, что подчас трудно отличить чиновника, курирующего бизнес, от предпринимателя, вхожего в кремлевские коридоры. Чиновники состоят на службе у крупных бизнесменов, получая регулярное вознаграждение из их рук. А бизнесмены зависят от чиновников, т.к. их финансовое благополучие строится на привилегиях. Эти две группы имеют общие интересы, общее понимание стратегии развития страны, часто – и общее номенклатурное происхождение…

Такую систему хозяйствования обычно называют государственным капитализмом. Уполномоченный бизнес был защищен государством, и его риски были не так велики, как риски стихийного сектора рынка. Новая экономическая элита явно не способствовала развитию свободного рынка с равными условиями конкуренции, она не давала развиваться спонтанному бизнесу. Бизнес-элита была зависима от государства, т.к. существовала во многом благодаря льготам и привилегиям… Российская экономика не была либеральной. Экономическая элита начала 21 века – это закрытая группа людей, которая контролирует крупные капиталы и целые отрасли промышленности с разрешения властей. Это и была олигархия – «власть немногих», политическое устройство, при котором происходит слияние групп власть имущих и крупных собственников. Российская олигархия вышла из недр старого политического класса – номенклатуры. Это было следствием номенклатурного капитализма в том виде, в каком его сформировала советская бюрократия: без равных возможностей для всех участников процесса, с многочисленными привилегиями для «своих», с туманной законодательной базой, с терпимостью к нарушениям закона. Олигархия в России сложилась в условиях регресса промышленности и бурного развития спекулятивного сектора. Концентрация капиталов происходила при лидирующей роли банков. Поэтому сложившаяся олигархия являлась прежде всего финансовой. Финансовая олигархия стремилась к выживанию, упрочению и развитию. В сферу ее объективных интересов входило сохранение экономических привилегий, что обусловливало стремление к политическому  status quo. Ведь новые политики могли изменить «правила игры» на рынке, могли отменить привилегии. Поэтому российская элита выступала за консервацию режима, который дал ей богатство и власть.

Демократия представлялась крупной буржуазии того времени прямой опасностью, т.к. проповедовала равные возможности для всех и, следовательно, отмену привилегий. Крупный бизнес, получив свои богатства благодаря своим связям с чиновниками, не хотел открытого рынка. Ему легче было ловить рыбу в мутной воде. Поэтому крупные бизнесмены того времени стремились к ограничению демократии в политике, не понимая, что авторитарное государство представляет для них еще большую опасность. Политическое лоббирование финансовых магнатов в 90-е годы шло в направлении отказа от выборов как от основного политического механизма, к удлинению сроков полномочий выборных органов и, наконец, к превращению демократии в декорацию…Потом они пожалеют об этом. Но во второй половине 90-х они чувствовали себя на коне. Молодые деньги, как молодое вино, – кружили им голову. Они возомнили себя всемогущими».

Уж коли зашла речь о подлинном, а не декларируемом отношении русской буржуазии к демократии, то грех не процитировать слова некоего Искандера Хисамова в ведущем русском экономическом журнале «Эксперт». Поскольку работяги «Эксперт», за единичными исключениями, не читают, то перед своими Хисамов не церемонился (отметим, кстати, что писалось все это в январе 2000г):

«Абсолютно понятно, что Россия не готова ко всеобщему избирательному праву. Но ясно и то, что другого в двадцатом, а тем более в двадцать первом, веке не дано. Два с четвертью столетия назад, когда США добились независимости и стали строить свою демократию, избирать и быть избранными могли только обладатели собственности, земли и капитала. Если бы к этому делу они привлекли охотников, батраков и домохозяек, то написанную ими конституцию пришлось бы потом со скандалами переписывать каждые пять лет, а страна наверняка получилась бы поплоше. Когда несколько попозже охотники, батраки и домохозяйки дошли до понимания сути социального контракта, они и получили это самое право. Но если бы избирательное право в Америке изначально было всеобщим, то у элиты, конечно же, оставался бы только один путь – дурить людей, рассказывать понятные им сказки и делать свое дело».

Иными словами, разговоры о демократии лишь обязательное в двадцатом, «а тем более в двадцать первом веке» лицемерие, и разговоры эти не должны мешать «обладателям собственности, земли и капитала» «дурить людей, рассказывать понятные им сказки и делать свое дело».

Но вернемся к характеру современного российского капитализма. Много интересного на этот счет можно узнать из ведущей российской леволиберальной «Новой газеты». Ее обозреватель Андрей Пионтковский называет существующий в России капитализм «бандитски- чиновническим» и «жандармски – бюрократическим»:

«Путинизм – это наивысшая и заключительная стадия бандитски – чиновнического капитализма в России, естественная и логическая мутация предшествующей ему ельцинской модели.

Это – жандармски – бюрократический капитализм с отцом нации во главе. Это замена ельцинского поколения олигархов на новых, так называемых патриотически ориентированных выходцев из спецслужб и главным образом на громадного коллективного олигарха – бюрократию и ее вооруженные отряды – силовые структуры. Мало того, что эта идеологема и порожденная ею модель поражают своим эстетическим и интеллектуальным убожеством. С этим можно было бы и примириться. Беда в том, что она абсолютно неэффективна, не снимает, а только усугубляет все родовые пороки российского капитализма – слияние Денег и Власти, их криминализацию, институционализацию коррупции.

Такая модель неспособна обеспечить ни устойчивых темпов роста, ни преодоление громадного социального расслоения, ни прорыва в постиндустриальное общество. Эта модель периферийного капитализма обрекает Россию на экономическую деградацию, маргинализацию и, в конечном счете, распад. Она не может просуществовать десятилетия, как сталинская или брежневская модель, хотя, может быть, именно в этом путинском закоулке России суждено будет потерять свой последний резерв исторического времени…»

Другой автор «Новой газеты», В. Илюшенко проводит аналогию современной России с Индонезией при Сукарно (и заметим, что эта аналогия не случайна, так как в обоих случаях мы имеем дело с периферийным капитализмом).Он считает, что бюрократическая буржуазия остается в современной России правящим классом.

В. Илюшенко пишет, что в Индонезии при Сукарно « «направляемой демократии» соответствовала «направляемая экономика». Главным результатом ее функционирования, писал исследователь этих процессов Нодар Симония, «был необычайно быстрый и массовый рост бюрократического капитала, т.е. капитала, формирующегося не за счет частного предпринимательства, а посредством незаконного использования государственных средств и рычагов власти».

Военные и государственные чиновники после [индонезийской] революции возглавили национализированные предприятия. Доходы от этих предприятий перешли в их собственность. Таким образом, государственный сектор экономики, разграбленный новыми владельцами, стал основным каналом первоначального накопления капитала. Те же люди, прежде всего офицеры и генералы, сумели захватить и многие частные предприятия. Довольно быстро они заняли руководящие позиции во всех административных органах. Именно в Индонезии в период «направляемой демократии» появился термин «капиталисты – бюрократы» (по – индонезийски – кабиры).

Деятельность кабиров носила хищнический и паразитический характер. Незаконные методы обогащения, прямое мошенничество, злоупотребление своим положением, широко распространенная коррупция (особенно среди армейской верхушки) превращали военно – бюрократическую касту в институт, противостоящий нации. Кабиры совершенно не были заинтересованы в демократических преобразованиях. Они откровенно саботировали аграрную реформу. Положение людей, работавших на руководимых ими предприятиях, значительно ухудшилось.

…У нас бюрократическая буржуазия тоже является правящим классом. Она тоже стала хозяйствующим субъектом и пытается установить контроль над экономикой и политикой…

…Реформаторам не удалось отделить власть от собственности, а тем более собственность от бюрократии. Она конвертировала власть в собственность, не потеряв при этом и  власти…

…трансформация тоталитарной системы в демократическую получилось ублюдочной. Произошла замена государственно – монополистической системы номенклатурно – бюрократическим государственным капитализмом. Экономическая база бюрократической буржуазии не была разрушена, и наши отечественные кабиры стали готовиться к сталинистской реставрации. Режим Ельцина с его «демократическими» закидонами их не удовлетворял. Спецоперация «Путина – в президенты» была бюрократическим (точнее – чекистски – бюрократическим) проектом, и он увенчался полным успехом..

…Черты бонапартизма, заметные еще у Ельцина, при Путине становятся вполне очевидны. При нем произошло расширение полномочий президента – не путем изменения конституции, а de facto.

Что же касается российского бюрократического капитала, то его представители входят в состав правлений многих акционерных обществ, являются директорами крупных компаний, возглавляют гигантские корпорации, прежде всего связанные с производством оружия и торговлей им. Среди них – непропорционально большое количество генералов, бывших и нынешних руководителей спецслужб.

Именно эти люди занимают ответственные посты в кремлевской администрации, парламенте и ведущих ведомствах. Именно они, являясь по существу олигархами, инициировали так называемую антиолигархическую кампанию»

Заметим, что тесная срощенность государства и капитала, власти и собственности не является исключительной особенностью последних 15 лет российского капитализма, но была свойственна ему на протяжении всей его истории, по крайней мере с Петра Первого. Отметим также, что подобная срощенность государства и капитала была свойственна всему мировому капитализму на всем протяжении его истории (хотя в некоторые периоды – например, в Англии 19 века, она ослабевала) и что сильнее всего эта срощенность в странах периферийного, зависимого капитализма.

Возникает вопрос: кто является ведущей, господствующей стороной в блоке государства и капитала? Служит ли государство, чиновничий аппарат частному капиталу, или можно говорить скорее об обратном: псевдочастный капитал служит государственному аппарату? Какая группа буржуазии доминирует: государственная или частная?

Чтобы ответить на этот вопрос, надлежит обратиться к истории развития российского капитализма за последние 15 лет, следует рассмотреть, каким путем и откуда возникли все современные «компании», «корпорации» и «финансово-промышленные группы»?

История преобразования министерства газовой промышленности  СССР в концерн «Газпром» широко известна. Однако, открыв книгу О.Крыштановской «Анатомия российской элиты» мы убедимся, что подобное преобразование было далеко не единственным:

«Первые попытки конвертировать власть в собственность были сделаны еще в 1989г. Идея принадлежала бывшему министру нефтяной и газовой промышленности СССР В.Черномырдину, который в августе 1989г. преобразовал свое министерство в первый в стране государственный концерн «Газпром», председателем правления которого он и стал. Еще через год концерн преобразовался в акционерное общество, контрольный пакет акций которого остался в руках бывших руководителей министерства. Идея оказалась настолько плодотворной, что тем же путем последовали и другие: В.Величко – министр энергетического и транспортного правления СССР – в 1992г. становится председателем правления концерна «Тяжэнергомаш», созданного на базе министерства, которое он возглавлял. После приватизации концерна Величко становится генеральным директором акционерного общества, которое теперь стало называться «ТЭНМА», а также председателем совета директоров Холдингтэмбанка, обслуживающего этот концерн.

Бывший министр транспортного строительства СССР В.Брежнев в 1991г. при ликвидации министерства активно участвовал в его преобразовании в государственную корпорацию «Трансстрой», которая также в 1993г. была акционирована. А. Михальченко – министр специального строительства и монтажных работ СССР – в декабре 1991г. преобразует свое ведомство в государственную корпорацию «Минмонтажстрой» и становится ее президентом. В. Мельников – министр лесной промышленности СССР – приватизирует свое министерство и создает государственную корпорацию «Российские лесопромышленники», которую акционирует и в 1992г. Н. Паничев – министр станкостроительной и инструментальной промышленности СССР – после приватизации министерства в 1991г. становится президентом государственного акционерного объединения ««Станкоинструмент», с 1991г. – президентом Российской станкостроительной компании. Э. Первышин – министр связи СССР – после приватизации министерства в 1991г. становится председателем правления Концерна производителей систем и средств телекоммуникаций. В. Шимко – министр радиопромышленности СССР – после приватизации министерства в 1991г. создает государственную корпорацию «Радиокомплекс», президентом которой становится в январе 1992г. О. Шишкин – министр общего машиностроения СССР – в декабре 1992г. создает корпорацию «Рособщемаш», президентом которой становится. О. Сосковец в январе 1992г. создал государственную корпорацию «Росчермет» на базе Министерства  металлургии СССР, министром которого он был с апреля по август 1991г., и стал президентом этой корпорации. Некоторые бывшие члены правительства в этот период становятся президентами коммерческих банков. Так бывшие правительственные чиновники становятся крупными собственниками».

Однако не всегда и не везде крупные правительственные чиновники могли и хотели стать публичными частными собственниками. В таких случаях ими создавался «класс уполномоченных», которые во второй половине 1990-х годов под громким именем «олигархов» предстоял период бурного взлета и не менее бурного падения. Этот «класс уполномоченных» должен был служить приказчиком у подлинных хозяев – а заодно и служить для подлинных хозяев громоотводом народной ненависти, благо, многие члены «класса уполномоченных» носили еврейские фамилии.

История легального частного капитализма в СССР начинается с т.н. «комсомольской экономики» 1986-1990гг. В 1986-1987гг. комсомольские чины получили право создавать т.н. «центры научно-технического творчества молодежи», имевшие возможность заниматься легальной коммерческой деятельностью и – что весьма важно – возможность обналичивать расчетные деньги. Эта последняя возможность как раз и послужила последним толчком к чудовищной инфляции начала 1990-х годов. Именно из «комсомольской экономики» вышел такой весьма известный в будущем предприниматель, как Михаил Ходорковский.

В 1992г. начался процесс тотальной приватизации. То, что она носила исключительно номенклатурный характер, очень убедительно доказывает в своей книге «Осень олигархов» экономист А.П. Бунич, по своим взглядам – сторонник честного частного предпринимательства:

«…если приватизация не проводится в условиях конкуренции, то это не приватизация вообще… Ничего этого не было, никакой конкуренции не было ни до, ни после: приватизацию осуществляли «красные директора» в сговоре с местными комитетами по управлению имуществом. Конкурировать с ними на тот момент было просто некому, а после того, как они все это осуществили – тем более. Они подавили самые зачатки конкуренции: мелкие предприниматели, которые когда-то народились через кооперативы, аренду или центры научно-технического творчества молодежи, были ими раздавлены в 1992-1994гг…

Не надо, наверное, доказывать факт участия родственников бывших партийных и хозяйственных руководителей в крупных коммерческих структурах, постоянное возникновение новых коммерческих структур на основе родственных связей. Не всегда это были прямые родственники, потому что кто-то был более осторожен и боязлив, кто-то – менее, но обычно создавались необходимые условия для родственников или дружественных, зависимых людей. Чаще всего это были номинальные владельцы, которые постепенно, по мере дальнейшего развития, отодвигались на второй план, хотя иногда бывало и так, что номинальные владельцы вдруг проявляли прыть и им удавалось вытребовать себе достаточно большую долю, а то и потеснить прежних хозяев на вторые роли. Но это не имеет серьезного значения для процесса в целом, потому что даже если в процессе кто-то кого-то оттеснил, сути это не меняет. Все равно это была та же самая структура, те же люди или их представители, родственники…

…подставные или вновь образованные структуры типа чековых инвестиционных фондов, финансовых компаний под руководством ставленников номенклатуры могли иногда даже вступать в конфликт со своими прародителями, вставшие на ноги «приказчики» старались отделаться от своих бывших хозяев, а точнее, старших партнеров в лице «красных директоров» – не везде «красные директора» смогли удержать ситуацию под контролем. Но от того, что в какой-то ситуации «красный директор» доверялся какому-нибудь более изворотливому финансовому консультанту, тот его обманывал, присваивал предприятие и «красный директор» извлекал не такую большую выгоду, какую мог бы, ничего не менялось по сути. Все равно предприятие было присвоено, но только не старшим, а младшим партнером, не директором непосредственно, а, например, его заместителем по финансам или его партнером из Государственного комитета по управлению имуществом. Номенклатурной сути состоявшейся приватизации это никак не меняет: народ в ней абсолютно не участвовал, все осуществлялось на основе прямого сговора, никакие реальные торги – аукционы и конкурсы – не проводились, никакой рыночной стоимости приватизируемых объектов никто не выяснял. Собственность была поделена, затем кто-то у кого-то что-то украл, кто-то кого-то обманул, а позднее уже на более высоком уровне кланы боролись за контроль над процессом, и все это вылилось в расстрел Белого Дома в октябре 1993г. Вот такой была наша российская приватизация…

Взаимоотношения государства и олигархов – это взаимоотношения внутри власти, борьба разных группировок за власть. Это вовсе не конфликт бизнеса и власти [как сторонник чистого частного предпринимательства, а вдобавок поклонник Путина А.П.Бунич заблуждается. «Конфликт бизнеса и власти», иными словами, частной и государственной буржуазии, имел место в начале 2000-х годов и кончился поражением частной буржуазии], как иногда пытаются представить. Между олигархией и предпринимательством нет ничего общего, олигархи гораздо ближе бюрократии, аппарату. Фактически олигарх – это назначенный чиновник, который только юридически является собственником, а на самом – назначенец. Если между олигархами и властью и возникают трения, то это соперничество групп влияния, различных кланов – такое соперничество всегда существовало даже в одинаковом с виду Политбюро».

О том, что русские «олигархи» были лишь мнимыми олигархами, поскольку не обладали реальной властью, а потому и не являлись реальными собственниками, любит писать леволиберальная «Новая газета». В напечатанном в ней интервью бывшего запмреда Совмина РСФСР и министра в ельцинском правительстве Евгения Сабурова говорится:

«… У нас никогда не было настоящих олигархов. Олигархи – это богатые люди, которые благодаря деньгам захватывают власть. Называть олигархами изгнанного из страны Березовского, разоренного Гусинского – просто смешно. То, что с ними произошло, как раз и свидетельствует, что они настоящими олигархами – то и не были. Ну, бегали по кабинетам, старались влиять…»

Эти псевдоолигархи были всего лишь назначенными приказчиками чиновничьих кланов, и их крах произошел именно после того, как они, зазнавшись, забыли, кто подлинный хозяин (не забывшие, вроде Потанина или Мордашова, процветают и до сих пор). Известный журналист Е. Киселев сказал о крупных русских капиталистах:

«Многие из них, по сути дела, не бизнесмены, а чиновники, назначенные государством следить за государственной собственностью, переведенной в разряд частной…Они по любому поводу бегают в Кремль, не могут предпринять ни одного самостоятельного шага, мало-мальски ответственного решения без того, чтобы не сбегать, как они говорят, «в высокую стену», проконсультироваться»

Обозреватель «Новой газеты» Андрей Пионтковский так охарактеризовал М. Ходорковского:

«… тот же Ходорковский был одним из тех, кто в бурный период первоначального накопления капитала был назначен сверхбогатым российской бюрократией…

…Олигархический капитализм в русском исполнении – это такая его модель, в которой крупнейшие бизнесмены могут функционировать и умножать свои состояния благодаря административному ресурсу, т.е. своим связям в коридорах власти, а бюрократия процветает и обогащается, обкладывая данью бизнесменов».

С долей иронии о злосчастной судьбе одного из мучеников «класса уполномоченных» начала 1990-х гг. 26-летнего Илюши Медкова рассказано в уже цитированной книге П. Бунича, который ссылается воспоминания Артема Тарасова. Этот Илюша Медков занимался операциями с вывозом валюты и похвалялся тем, что на него работают «40 членов ЦК КПСС», а в итоге был расстрелян неизвестными в октябре 1993г. Рассказав эту грустную историю, А.П. Бунич делает ее резюме:

«Те же самые чиновники выступают под прикрытием молодых отчаянных голов, мнящих себя новым поколением деловых людей, новыми хозяевами жизни, но которые на самом деле являлись «расходным материалом» для сколачивания состояний и  которых убирали как справившихся с поставленной задачей».

История российского капитализма за последние 15 лет прошла несколько этапов. В период гиперинфляции, приватизации и растащения всего и вся преобладает спекулятивный капитал, загребающий огромные сверхприбыли и пока еще не собирающийся идти в производственную сферу. Оттесненные на обочину, представители производственного капитала – «красные директора», ропщут, сквозь зубы проклинают «оккупационный режим» и спонсируют коммуно-патриотическую оппозицию.

С залоговых аукционов 1995г. спекулятивный капитал устремляется в производство, начинается слияние молодых нуворишей и «красных директоров», торгово-посреднического и производственного капитала в финансовый капитал. Этот период завершается дефолтом 1998г., нанесшим смертельный удар по спекулятивному капиталу. Банкиры, не сумевшие перестроиться и стать производственниками – в первую очередь сырьевиками, прогорают и исчезают как мамонты, удержавшиеся смогли удержаться именно благодаря тому, что сумели переориентироваться. До 1998г. Ходорковский был известен как владелец банка «Менатеп», теперь он прежде всего – владелец нефтяной компании Юкос.

Именно на вторую половину 1990-х годов приходит расцвет «олигархов», которые возомнили, что и вправду смогли выйти из под контроля породившего их государства и что теперь смогут даже поставить это государство, т.е. чиновничий аппарат, под свой контроль. Как пишет современный российский экономист К.И. Симонов:

«Изначально государственная номенклатура рассматривала бизнес в качестве «младшего партнера в деле перевода наиболее рентабельных активов в частные руки. Чиновники видели в «олигархах» лишь наемных менеджеров, которые будут формально руководить переданной им собственностью, направляя финансовые потоки в нужном направлении. Но постепенно влияние новых владельцев сырьевых корпораций стало расти. Они смогли получить доступ к системе принятия государственных решений, начали вмешиваться в государственную кадровую политику, порой меняясь местами с бывшими «начальниками»…Так, летом 1996г. лоббировавший создание Сибнефти Коржаков и его сторонники были отправлены в отставку, а «наемный менеджер» Березовский стал одним из самых влиятельных политических игроков страны. После президентских выборов 1996г. возник феномен «приватизации» государства со стороны сырьевого бизнеса».

Многие «олигархи», уверовавшие в марксистски – либеральные догмы, что при капитализме обязательно правят частные капиталисты, и в горячке позабывшие, кто на самом деле слуга, а кто хозяин, возомнили себя подлинными хозяевами и стали выражать недовольство, что с опекунами из госструктур приходится слишком многим делиться

Тут-то номенклатура и почувствовала необходимость продемонстрировать выбивающимся из-под контроля нуворишам, кто в доме хозяин.

Одной из причин краха Березовского и его соратников стало чересчур хорошее усвоение ими марксизма. Березовский возомнил, что при русском капитализме и вправду частный капитал является хозяином страны, а чиновники всего лишь мальчики на побегушках, что «крупный капитал нанимает президента так же, как менеджера корпорации». Вместо того, чтобы изучать популярные учебники марксистской философии, ему лучше было бы получше ознакомиться с подлинной историей капитализма в России, начиная с Петра Первого. Это избавило бы Березовского от чрезмерных иллюзий о собственном значении и показало бы ему, что крупный капитал в России силен лишь поддержкой государственной власти, и что стоит ему лишиться этой поддержки, как все его кажущееся могущество разлетается в прах.

Прежде, чем рассмотреть, как подлинный хозяин страны – крупная государственная буржуазия, поставила на место крупную частную буржуазию, нужно уделить некоторое внимание несчастной судьбе мелкой буржуазии.

Русский капитализм на всем протяжении своей истории не рос снизу, а насаждался сверху (то же самое можно сказать о всем мировом капитализме вообще, но это – отдельная большая история). Петр Первый, утопив в крови демократическую революцию стрельцов – вооруженных городских тружеников-собственников, пресек тем самым гипотетическую возможность развития капитализма снизу, после чего стал насаждать капитализм сверху, обдирая крестьян до нитки налогами, а часть полученных средств отдавая купцам и промышленникам. Так возникла зависимость русской буржуазии от самодержавного государства – факт, играющий ключевую роль для понимания русской истории.

То, что было в конце 17 – начале 18 веков, полностью повторилось через 300 лет (недаром основатель русского бюрократического капитализма Петр Романов всегда является любимцем историков русского правящего класса).

Капитализм снизу начал подавать публичные признаки жизни в эпоху перестройки. В сентябре 1994г. журналисты «Известий» с удивлением писали, что этому низовому капитализму жилось при коммунистах не в пример легче, чем при либералах:

«…обещания правительства Гайдара поддержать эту сферу бизнеса вылились в прямое подавление всякого предпринимательства. Если сравнить законодательства по предпринимательству этой эпохи со временами Рыжкова, легко выясняется, что законодательство эпохи Гайдара перекрывает всякую возможность развития малого бизнеса».

С журналистами «Известий» согласен уже известный нам А.П. Бунич:

«Любой предприниматель той поры [речь идет о эпохе гайдаровских реформ] может подтвердить, что именно в тот момент возможности для свободного предпринимательства значительно уменьшились, несмотря на разговоры о необходимости помогать малому и среднему бизнесу. Фактически если предприниматель к началу 1992г. не встал крепко на ноги, шансов серьезно организовать что-то, кроме ларька или места на рынке в Лужниках, у него не было. Выше уже невозможно было протолкнуться.

Фактически все другие сферы бизнеса были быстренько монополизированы и закрыты для чужаков. Именно к этому свелась реформа».

Также известная уже нам О. Крыштановская так пишет о взаимоотношениях мелкого и крупного капитала в России:

«В то время, как народный капитализм, развиваясь с самого низа, постепенно становился на ноги, номенклатурный капитализм уже ворочал миллиардами. Между эти двумя секторами экономики была пропасть, преодолеть которую оказалось невозможно…

Этот период развития рынка в России был периодом первоначального накопления капитала вовсе не для всех. Лишь стихийные, независимые предприниматели пытались сколотить свои первые миллионы, брали кредиты для того, чтобы начать свое дело. Уполномоченный сектор экономики не был ни мелким, ни бедным. Там шел процесс перераспределения, а не первичного накопления…

Дикий капитализм и номенклатурный капитализм шли рука об руку, но почти не соприкасались: номенклатуру никогда не интересовали мелкие предприятия, а для стихийной буржуазии номенклатурный бизнес был абсолютно недоступен. Пропасть между крупным и мелким бизнесом в России была следствием различного генезиса этих двух социальных групп».

Мелкое предпринимательство, капитализм снизу были раздавлены совокупным давлением двух причин: чрезмерностью налогов и всевластием уголовщины, которой государственная власть фактически отдала мелкую буржуазию на поток и разграбление. Платить все налоги было верным путем разориться, уклоняться от налогов – значило идти под бандитскую крышу и платить налоги ей. Мелкие предприниматели оказывались перед нелегким выбором: какую крышу предпочесть, государственную или криминальную, выбором, тем более нелегким, что обыкновенно эти крыши переплетались до неразличимости.

В итоге жизнь мелкого предпринимателя в России стала не то чтобы совсем подобием ада, но и отнюдь не райским блаженством. Очень хорошо о ней написал Борис Кагарлицкий:

«Такие «предприниматели» являются не столько мелкой буржуазией, сколько маргиналами, не имеющими ни собственности, ни надежных средств к существованию, с трудом зарабатывающими себе на пропитание. Их жизнь нестабильна и полна опасных неожиданностей».

Поэтому российскую мелкую буржуазию невозможно считать серьезным самостоятельным фактором российской экономики и политики. Оставим ее в покое и вернемся к истории победы государственной буржуазии над частной.

Именно легкость победы государственной буржуазии над частной, победы хозяев над приказчиками, доказывает, что пресловутые олигархи были лишь раздувщимся мыльным пузырем, за которым скрывались подлинные хозяева страны, хозяева власти и собственности из бюрократического государственного аппарата. Частным капиталистам  было указано их место весьма наглядно, грубо и зримо. Как пишет по этому поводу известный публицист перестроечных лет Юрий Афанасьев:

«Наша власть сравнительно быстро и вполне убедительно им [«олигархам»] показала: на страницах “Форбс” вы, может, и самые богатые люди и преуспевающие бизнесмены, а здесь, в России, вы холопы, и ваше место – всегда то ли в прихожей, то ли вовсе «у параши», то ли еще где – там, где укажет государь».

В эпических тонах повествует о том же Ольга Крыштановская:

«Самодержавие не терпит наличия в обществе сил, неподконтрольных государству, а крупный бизнес является такой силой [мы уже видели, что русский «крупный бизнес» никогда силой, независимой от государства не был, и что единственное, что произошло во второй половине 1990-х годов, так это то, что злополучные олигархи переоценили свои силы и уподобились горничной из рассказа Салтыкова-Щедрина, которая размечталась «ужо придет день, и не я барыне, а барыня мне пятки чесать будет». За это они и поплатились.]. Бюрократия приходит к осознанию того, что буржуазия – ее враг в политическом обществе [на самом деле, не враг, а слуга, но чтобы слуга не возомнил себя равным хозяину, его периодически нужно ставить на место]. Начинается противостояние политического и экономического классов. Жертвами этого процесса стали наиболее влиятельные бизнесмены Владимир Гусинский, Борис Березовский, Михаил Ходорковский. Путин покорил российский бизнес, который признал свое поражение и сложил оружие.

Бюрократия победила».

Впрочем, «признав свое поражение», российский бизнес в целом не остался внакладе. За отказ от выпендрежа и самостоятельных политических претензий, крупная частная буржуазия получила от подлинного хозяина страны – государственной буржуазии (иначе говоря, бюрократии) право спокойно продолжать богатеть и дальше, делясь при этом с хозяином в меру его аппетитов.

На смену одним «олигархам» пришли другие, знающие свое место. Как пишет все та же О.Крыштановская:

«Ельцинские олигархи должны уйти со сцены, освободив место для новой генерации предпринимателей. Кто такие эти «путинские олигархи», страна узнала из обращения И. Рыбкина к читателям газеты «Коммерсант», в котором он называет их пофамильно: Р. Абрамович, Г. Тимченко, братья М. и Ю. Ковальчуки и др., за которыми стоят такие структуры, как «Еврофинанс», «Сургутнефтегаз», «Газпром-медиа», Новороссийское пароходство, банк «Россия» из Санкт-Петербурга и др. Ряд экспертов полагают, что к этой группе надо отнести главу «Межпромбанка» С. Пугачева».

Современный левый социолог Б. Кагарлицкий так пишет о путинской «антиолигархической» компании:

«Подавление олигархов отнюдь не означало отказа от олигархической структуры экономики. Структурные реформы как раз не входили в планы меняющейся элиты. Олигархи подвергались гонениям как личности (причем чем заметнее была личность, тем хуже было для нее). Корпорации сохраняли свои позиции, одновременно обезличиваясь.

Бюрократия навязала предпринимательскому сословию свои правила игры. Однако ее успех был изначально гарантирован тем, что одна часть элиты без другой все равно обойтись не могла. Без государственного насилия и контроля вся социальная система новой России рисковала разрушиться. «Нормализация» отечественного капитализма закономерно требовала создания более упорядоченного, но одновременно и более авторитарного государства.

С одной стороны, происходит «передел собственности» – от олигархов «первой волны», скопивших свои состояния под покровительством Ельцина и его «семьи», компании переходят к новым хозяевам, принадлежащим к окружению нового президента. Но, с другой стороны, что гораздо важнее, подрывая позиции «старых олигархов», путинская администрация начала устанавливать новые правила игры, выгодные для бизнеса в целом и для транснациональных корпораций в особенности.

Беда олигархов состояла как раз в том, что они не были по-настоящему буржуазны. Они лишь научились делать деньги, растаскивая и присваивая советское наследство. Теперь, вместе с экономическим ростом и политической стабилизацией, должно было начаться и проникновение капиталистических отношений в глубины российской жизни, перестройка всей системы управления, трудовых отношений и общественного поведения в соответствии с буржуазными принципами [на самом деле Кагарлицкий говорит здесь об окончательном уничтожении тех остатков брежневского «социального государства», которые продержались еще в 90-е годы].

Предпринимательскому сообществу твердо дали понять, что время прямого вмешательства в политику закончилось. Олигархи, пытавшиеся напрямую контролировать Кремль, были изгнаны из страны или арестованы. Пестрых и экстравагантных хозяев сменяли обезличенные корпоративные структуры, сросшиеся, на американский манер, с государственной бюрократией.

Те, кто понял новые правила игры, могли воспользоваться новыми возможностями, создаваемыми экономической политикой властей. Еще во время первого президентского срока Путина в России был принят новый трудовой кодекс, сводивший к минимуму права профсоюзов и фактически запрещавший забастовки…».

Выдающийся русский мыслитель 19 века Николай Константинович Михайловский писал 120 лет назад, что у русского самодержавного герба есть две головы. Одна голова – это абсолютистское государство, вторая голова – капитал. Эту свою образную метафору Михайловский пояснял вполне реалистично: «чем самодержавнее исправник, тем кулаку легче грабить».

За 120 лет ничего не изменилось. Чем самодержавие на улицах Москвы постовой с дубинкой, тем меньшую зарплату может платить современный предприниматель нанятому им таджикскому или украинскому рабочему.

«Демократия в наши дни – это коммунизм», – писал в 1840-е годы молодой немецкий демократ Фридрих Энгельс. Если вдуматься, он был прав, и с ним, в случае последовательного мышления, неизбежно придется согласиться обозревателю «Новой газеты» Орхану Джемалю, сделавшему неожиданное для себя открытие:

«… если вдуматься, крупный бизнес, по странной аберрации российского сознания считающийся носителем демократии, добивается льготных условий, залоговых аукционов, гарантий безопасности. Все это не имеет никакого отношения к власти народа…»

Сталинская система бюрократического капитализма чудовищной ценой обеспечила капиталистический прогресс и не без оснований обещала своим подданным, что еще немного – и мы будем впереди планеты всей. Что обещает своим подданным нынешняя система бюрократического капитализма? Что Россия станет «гарантом энергетической безопасности» планеты, проще говоря, будет продолжать экспортировать нефть и газ, пока не выкачает всех их. Волей-неволей встает вопрос: а что потом?

Ждать ответа на него от наших властителей – напрасный труд. Ответ, какой будет судьба России, предстоит искать и давать самим. Ведь история еще – не закончилась:

Только точка еще не поставлена,

Только фраза еще не досказана,

Предстоит еще нам, пролетариям

Правоту свою в битвах доказывать…

И тогда наконец историю

Мы в своем повернем направлении.

Не останется тех, которые

Будут нам отдавать повеления.

О жизни, страданиях и борьбе российских пролетариев рассматриваемого периода и пойдет речь в следующей главе.

Пролетарии России 1991-2005гг.

Одним из самых непонятных для исследователя вопросов при изучении данного периода является невероятная классовая пассивность пролетариев (понимая под ними не только промышленных рабочих, но и всех, лишенных собственности и власти в существующем буржуазном обществе), пролетариев, которые почти всегда безропотно и покорно сносили очередную порцию обрушившихся на них ужасов.

Чтобы ответить на этот вопрос, следует вспомнить присущее марксистской теории разграничение класса в себе и класса для себя. Класс в себе – это чисто экономическая категория, общность лиц, объединенных между собой лишь местом в общественном производстве – и ничем иным. По большому счету, класс в себе – это чисто экономическая абстракция, поскольку капитализму никогда не удается превратить пролетариев в бессознательных роботов, в лишенную мыслей и страстей машину по производству капитала – хотя капитализм все время стремится к этому и в некоторые периоды (подобные России последних 15 лет) может казаться, что он достиг своей цели.

Класс для себя, в отличие от класса в себе, это живой социальный организм, это совокупность людей, объединенных общей социальной памятью, общими традициями и идеалами, более или менее осознаваемыми интересами и целями, противостоящими целям и интересам других классов. В чистом виде класс для себя – это тоже научная абстракция, никогда большая совокупность людей не может действовать с такой же слаженностью, как индивидуальный биологический организм, хотя в определенные моменты истории, в ее пики, класс для себя на 80-90% становится реальностью. В отличие от класса в себе, класс для себя не является продуктом одной экономики, нормы поведения, социальная память и классовые идеалы создаются людьми и группами людей в борьбе с другими группами.

Проблема современного российского пролетариата состоит в том, что он почти превратился в класс в себе и почти перестал быть классом для себя (навсегда ли, на время – будущее покажет). Маркс писал некогда о французском парцеллярном крестьянстве, что оно лишено внутренней спайки и объединено чисто внешними условиями – как картофелины, положенные в один мешок. Этим картофелинам, лежащим в одном мешке, подобны и современные российские пролетарии. Есть очень большая, преобладающая в России группа людей, лишенных собственности и власти и вынужденных зарабатывать на жизнь продажей своей рабочей силы. Но эти люди лишены внутренней связи (которая существует у них обыкновенно только на уровне дружеских микрогрупп), лишены социальной памяти и четкого осознания себя как особого класса, противостоящего другому классу, а уж тем более лишены того осознания себя последним, универсальным классом, призванным покончить со всеми страданиями человеческой истории, каким обладали их прадеды 100 лет назад.

Современный российский исследователь Вадим Дамье пишет, что в 1990-е годы российские пролетарии прошли через две волны атомизации. Первая из них приходится на 1920-1930-е годы. В ходе бурных процессов коллективизации и индустриализации исчезли революционные антибуржуазные классы старой России – социалистический пролетариат и общинное крестьянство, с их традициями коллективной взаимопомощи, классовой борьбы и с их социальной памятью. Образовалась огромная масса индивидов – утративших прежние классовые связи и еще не обретших новые.

Эта первая атомизация была далеко не полной – свидетельством чему служат многочисленные пролетарские восстания в СССР при Хрущеве и Брежневе. Однако новый пролетариат далеко уступал по уровню осознанной революционности пролетариату старой России.

Вот что пишут о результатах первой волны атомизации российского пролетариата социологи Гордон и Клопов:

“В жизненной обстановке советского человека, советского полунаемного – полузависимого рабочего было очень мало обстоятельств, которые могли бы учить его сознательной и активной солидарности. Расхожие рассуждения о пресловутой “соборности” сознания народного большинства кажутся нам безосновательно иллюзорными применительно к ситуации второй половины XX века, особенно в приложении к трем четвертям населения, сосредоточившемся в это время в городах. Даже если считать, что подобная «соборность» была реальностью в крестьянской общине столетия назад, от нее мало чего осталось в бетонных городских «Черемушках» 60-80-х гг. Социальный патернализм, преобладавший в индустриальных общинах наших промышленных центров, также не содержал в себе ничего от подлинного коллективизма и солидарности. Это был скорее специфический “коллективистский индивидуализм”, естественно выраставший из государственно – патерналистского синдрома, присущего советскому сознанию.

У крестьян, переселившихся в советские города, и тем более у их детей, родившихся в этих городах, выветрились всякие остатки традиционной деревенской солидарности  А современная солидарность, вырабатываемая опытом рабочего и профсоюзного движения, у нас не складывалась и не могла складываться, потому что не было ни рабочего, ни профсоюзного движения, вообще никакого мало-мальски доступного пространства свободы и самодеятельности, в котором только и способна вызревать культура трудовой солидарности. В советском обществе, бесспорно, существовала способность к героической и солидарной мобилизации перед лицом реальной военной угрозы или общей физической опасности, природной или производственной. Но почти ничего подобного не было в сфере трудовых отношений. У нас не сложились нравы, наказывающие штрейкбрехерство. Наши дети не росли в атмосфере поговорок, вроде американской рабочей присказки: “что бы там ни было, никогда не иди против забастовщиков, не пересекай линию их пикетов”. У основной массы населения советских городов не было ощущения солидарности как долга, которому нужно следовать, если нарушаются права товарища, коллеги, соседа”.

Частичное сохранение российскими пролетариями способности к коллективным классовым действиям проявилось в ходе подъема рабочей борьбы в 1989 – 1991гг.

Первым массовым рабочим выступлением нового периода стала шахтерская забастовка летом 1989г. Во время этой забастовки во многих шахтерских городах создалась ситуация фактического двоевластия, наряду с прежней бюрократической властью возникла власть стачкомов. Эти стачкомы осуществляли рабочий контроль над производством и распределением, запретили продажу алкоголя и организовали рабочие дружины для борьбы с преступностью. Этими рабочими дружинами в Донбассе было раскрыто несколько банд, долгое время занимавшихся квартирными кражами

В обращении созданного на основе шахтерских стачкомов Союза трудящихся Кузбасса, принятом в ноябре 1989г., говорилось:

«Товарищи!

Несколько месяцев назад шахтеры и металлурги, строители и транспортники, служащие и интеллигенция, пенсионеры и молодежь вышли на улицы, чтобы сказать решительное «нет» прошлому; нет! – административно-командной системе; нет! – пренебрежительному отношению к нуждам народа; нет! – социальной несправедливости; нет! – отступлению от социализма…

Союз трудящихся Кузбасса – выражение решимости народа взять дело перестройки в свои руки… [Мы] Хотим доказать, что способны не только трудиться на полях и в забоях, но и, когда это необходимо, брать на себя всю полноту ответственности. Ответственности за труд и быт наших жен и матерей, за счастливое детство наших детей, за обеспеченную старость наших родителей, за чистоту воздуха и рек нашей большой и малой родины, за судьбу социализма в нашей стране.

…Наши принципы: фабрики и заводы – рабочим, землю – крестьянам, средства и продукты производства – трудящимся, Советам – истинное народовластие, с КПСС – сотрудничество в решении хозяйственных и политических задач”.

Однако борющимся в 1989-1991гг. пролетариям было присуще чрезвычайно спутанное и неясное сознание. Стремление вновь обрести человеческое достоинство и взять на себя всю полноту ответственности парализовывалось рыночными и демократическими иллюзиями, надеждой, что достичь человеческого достоинства и подлинной свободы можно будет посредством введения «рыночной экономики» и «парламентской демократии», которые на самом деле согнут трудящихся в еще более крутой бараний рог.

Вот что пишет о общественном движении эпохи перестройки Вадим Дамье:

«Эта массовая самоорганизация в эпоху «перестройки» оказалась, однако, очень быстро интегрирована в существующую систему и стремительно сошла на нет. Причину следует искать в отсутствии того, что могло бы быть названо «идеей – силой». Самоорганизованное население неплохо представляло себе, против чего следует выступать, но в массе своей не имело каких-либо ясных представлений о желаемой социальной альтернативе. Такие представления не были заложены в структурах и нормах и не вытекали из них: здесь уже сказывался эффект первой волны атомизации, покончившей с русской общиной. Вот почему социальное движение стало легкой добычей противоборствующих фракций старой номенклатуры, которые использовали его во взаимной борьбе, а затем способствовали его разрушению».

Великая экономическая катастрофа 1990-х годов нанесла по рабочему движению перестроечных лет смертельный удар.

Требования отставки Горбачева, введения «парламентской демократии» и «свободного рынка» были удовлетворены – но до какой степени реальные «демократия» и «рынок» оказались непохожи на воображаемые! Один современный западный марксист заметил, что разочарование народа в прошлых революциях (Великой Французской, Октябрьской и др.) происходило оттого, что они не реализовали того, чего ждали от них трудящиеся массы – Великая Французская революция не ввела строй свободы, равенства и братства, а Октябрьская революция не установила советскую власть и социализм. Антикоммунистические и бархатные «революции» 1989-1991 годов осуществили то, чего от них хотели – создали «рыночную экономику» и «парламентскую демократию», – и именно поэтому народ в них разочаровался. Реальные «рынок» и «демократия» не имели ничего общего с иллюзорными представлениями о них. Общественные низы, разочаровавшись в «коммунизме», почти сразу вынуждены были разочароваться и в «демократии». Два подобных разочарования подряд не могли не породить апатию и безнадежность, абсолютное неверие в возможность изменить мир.

«Шоковая терапия», т.е. чудовищная инфляция 1992-1993 годов, повлекшая грандиозное падение жизненного уровня,  оказала на трудящихся не революционизирующее, а парализующее воздействие.

Экономический крах продолжался и уничтожил приблизительно половину промышленного потенциала. Этот крах сделал невозможными первичные и наиболее простые формы классовой борьбы. В самом деле, как бастовать, если завод все равно не работает?

Чудовищный экономический кризис еще более разобщил и без того разобщенных и не привыкших к коллективной борьбе пролетариев, вынуждая их в поисках индивидуального выживания либо совсем уходить с заводов, либо – в большинстве случаев – формально оставаясь на них, но не получая месяцами задерживаемую скудную зарплату, либо получать основные доходы от побочных заработков (что было больше распространено в крупных городах), либо выживать за счет обработки огородов, помощи деревенских родственников и т.п. (преобладало в депрессивных районах).

В этой обстановке рабочее движение 1989 – 1991гг. рассыпалось и исчезло почти бесследно, а большая часть приобретших известность в перестроечные годы лидеров шахтерских стачкомов и профсоюзов оказалась интегрирована в буржуазный мир.

Экономический кризис вел к деиндустриализации России. Прибыльными на мировом рынке оказались сырьевые отрасли, машиностроение и легкая промышленность гибли. В 1992 – 1997гг. из 23,5 млн человек, занятых в российской промышленности, из нее ушло свыше 11,6 млн. Наибольший отток наблюдался в обрабатывающей промышленности. В машиностроении из 10 млн человек, занятых в 1992г, к июлю 1997г. осталось 3,8 млн человек, в том числе в станокостроении и инструментальной промышленности сокращение произошло на две третьих. В текстильной и легкой промышленности осталось 65% занятых сравнительно с 1990г., в лесной и деревообрабатывающей – 40%, в пищевой промышленности и в производстве строительных материалов осталось по 46%. Зато в 1991 – 1996гг. число занятых в газовой промышленности возросло в 3 раза, в нефтяной промышленности – на 40%, в электроэнергетике – на 30%. Что важно подчеркнуть, так это то, что рост числа занятых в сырьевых отраслях в значительной мере происходил не за счет числа рабочих, а за счет числа управленцев, которые дали одну треть прироста занятости в сырьевых отраслях и достигли здесь солидной доли 25-27% от общего числа занятых. В машиностроении число управленцев и обслуживающего персонала выросло на 6-8% и составляет 22 – 26%.

Вот что пишет о последствиях подобной деиндустриализации и изменения структуры занятости современный публицист Александр Тарасов:

«10 лет в стране проходит процесс деиндустриализации. Число занятых в промышленном производстве неуклонно сокращается. Параллельно с этим идет процесс дробления крупных промышленных предприятий на мелкие. В результате средняя численность работников на промышленном предприятии сократилась по сравнению с 1990 г. в 12 раз! (Понимаете, …, не процентов, а раз – чувствуете разницу между трудовым коллективом в 6000 человек и в 500 человек? – 6000 человек – это крупное промышленное предприятие, а 500 человек (после вычета администрации, бухгалтерии и т.п.) – это уже типичная «частная лавочка», где значительная часть работающих повязана неформальными связями и контактами, в том числе и с хозяевами, и с администрацией.)».

В 1997г. на бывших государственных предприятиях работало около 11 млн человек, на вновь созданных частных предприятиях(преимущественно не промышленных, а именно «частных лавочек») работало до 30 млн человек, причем положение их было значительно хуже, чем положение рабочих бывших государственных предприятий.

Вот как объясняет причины паралича и распыления современного российского пролетариата историк А.В. Гусев. Он делает выводы по данным Санкт-Петербурга, однако подобные же причины действуют, в большей или меньшей степени, и в остальных городах:

«1.Абсолютное и относительное сокращение численности промышленных рабочих. В период с 1985 по 1995гг. их количество в связи с упадком производства сократилось в городе на 49,5%. Одновременно снизился их удельный вес в общей совокупности рабочих, зато выросла доля работников, занятых в торговле и сфере услуг: численность данной категории возросла более чем в два раза и превышает ныне количество транспортных и строительных рабочих вместе взятых.

2. Деконцентрация пролетариата. Количество предприятий с числом занятых более чем 5 тысяч человек сократилось в период 1991-1995гг. в три раза, численность же предприятий, на которых работает 500 человек и меньше, выросла в 1,2 раза. В 1995г. на малых предприятиях (т.е. в условиях полного произвола работодателей и отсутствия контроля над условиями труда) работал 21% занятого населения.

3. Старение рабочего класса. К 1995г. доля лиц в возрасте до 20 лет упала среди рабочих и служащих по сравнению с началом 80-х годов почти в 2 раза, численность рабочих в возрасте 20-29 лет сократилась за тот же период на 40%. Повсюду на промышленных предприятиях отмечается явное преобладание работников старших возрастов»Сокращение численности квалифицированных рабочих и их старение можно видеть и на примере Тульской области, где рабочих высокой квалификации насчитывается не больше 4% от всего работающего населения. Причем их средний возраст максимально приближается к пенсионному: токарь – 53, шлифовальщик – 58, слесарь – инструментальщик – 55, механизатор широкого профиля – 62года.

100 лет назад на заработки в город, на заводы,  уходили лучшие, самые энергичные и активные представители крестьянской молодежи. Сейчас все сколько-нибудь энергичные и активные бежали с заводов. Вот что пишет об отношении молодежи к работе на заводах уже упомянутый Александр Тарасов:

«Вовсе она, молодежь … не жаждет защищать интересы рабочего класса. И, кстати, в ряды рабочего класса тоже не стремится, а, напротив, всячески уклоняется от попадания в эти ряды….Средний возраст занятых в промышленности сегодня: 52 (по другим сведениям 54) года. Число молодых рабочих (моложе 25 лет) – 6% (по другим сведениям – 4,8%, по третьим – и вовсе 4,1%). Социалистические идеи в среде молодых рабочих не пользуются популярностью абсолютно. Дело в том, что эти рабочие рассматривают свое нынешнее положение как несчастье, стихийное бедствие, жизненную неудачу, свалившуюся на них лично (другие их одноклассники пристроились кто в торговлю, кто в сферу обслуживания, кто в бандиты, кто в охранники, кто еще куда – где работа и чище, и прибыльнее), – и считают свой статус временным: как только повезет, они сразу с завода слиняют. Разумеется, они не рассматривают предприятие, на котором работают, как свое (то есть совершенно не хотят отнимать его у хозяев, управлять им – им плевать на судьбу этого предприятия, они временщики с психологией временщиков), и не рассматривают трудовой коллектив как свой (они в нем – по возрасту годящемся в отцы и деды – чужие). Так обстоит дело в благополучных регионах. А в неблагополучных эта молодежь счастлива, что смогла получить хоть какую-то работу, – и никогда не выступит против хозяина или администрации: всегда найдется, кем заменить молодого бунтаря, тем более что молодой всегда менее квалифицирован, чем пожилой. Добавлю, что за 10 лет закрылось большое количество ПТУ, а те, что не закрылись, были зачастую перепрофилированы: вместо слесарей и токарей стали выпускать мастеров педикюра и визажистов (и опять-таки в этом процессе много объективного: например, в России полностью перестали производить промышленные роботы и станки с числовым программным управлением, поэтому, естественно, таким профессиям, как «наладчик станков ЧПУ» и «наладчик ПР», обучать и перестали!)».

Если во время всплесков рабочей борьбы конца19-начала 20 веков инициаторами обыкновенно выступали молодые рабочие, за ними шли рабочие средних лет, а пожилые рабочие в большинстве случаев составляли консервативную часть рабочего класса, то в большинстве случаев рабочей борьбы 19990-х годов во главе ее стояли рабочие среднего возраста или вовсе пожилые, а рабочая молодежь плелась в хвосте. Объясняется это просто: те, кому в 1990-е годы было по 40-50-60 лет, воспитывались еще в эпоху, когда в реальных отношениях пролетариев между собой были сильны пережитки старого коллективизма, 20-30-летние росли в эпоху позднего застоя и перестройки, когда безраздельно возобладал принцип «каждый сам за себя», а потому были неспособны к совместной коллективной борьбе.

Однако энергичная классовая борьба – дело молодых. Движение, лишенное притока молодежи, обречено, однако молодежь в 1990-е годы шла не на почти развалившиеся заводы, а либо в бандиты, либо в мелкие торговцы, либо, в крайнем случае, в сферу обслуги правящего класса (охранники, секретарши, проститутки и т.п.).

Следствием экономической катастрофы было перераспределение рабочей силы из сферы производства в сферу услуг и потребления, что означало превращение производящих прибавочную стоимость наемных рабов капитала в потребляющую эту прибавочную стоимость личную прислугу буржуазии. Работники сферы обращения составляли в СССР в 1988г. 5,5% населения, а сферы производства – 31%, а в 1995г. в РФ соответственно 19 и 15%!. Доля услуг в ВВП  в 1990г. составила 34,9%, а в 1997г. – уже 49,4%, в промышленности в 1990г. работало 30,3% всех занятых, в 1998г. – только 22,2% , зато в «органах управления» – соответственно 2,3 и 4,4% – относительный рост почти в два раза!

Доля фонда оплаты труда в ВВП составляла в конце 80 –х годов приблизительно 40%, а в конце 90-х годов – всего лишь 15%! Зато «доходы от собственности и предпринимательства» составляли в 1990г. – 8,7% общего объема всех доходов, а в 1998г. – уже 41,3%. Доходы самых богатых 10% населения в 1991г. были выше доходов 10% самых бедных в 5 раз, а в 1999г. – уже в 14,5 раз. Доля доходов 60% населения (кроме 20% самых богатых и 10% самых бедных, иначе говоря, доля доходов пресловутого «среднего класса») в 1988г. составляла 56% всех доходов, в 1998г. – 46,4%, зато доля доходов 20% самых богатых выросла с 34 до 47,4%, при этом, как пишет автор допущенного Министерством образования учебного пособия «Экономика России» В.В. Виноградов, «20% наиболее богатых россиян получают 47% доходов, и эта часть населения не платит  налогов с трех четвертей своих доходов, чего как раз и не хватает для исполнения государством социальных обязательств»

Говоря об условиях жизни современного пролетариата, нельзя обойти молчанием резко ухудшившиеся условия труда. Производственный травматизм уменьшился в период 1990-х годов, когда почти замерло производство, но с возобновлением последнего (что было окрещено «экономическим подъемом» – подъемом, которому неимоверно долго подниматься даже до не столь уж высокого по мировым меркам уровня 1989г!), в условиях чрезвычайно изношенного оборудования и полного безразличия капиталистов к охране труда (на нее в 1997г. тратилось в 5-6 раз меньше средств, чем в 1989-1990г, этот производственный травматизм снова пошел вверх. В итоге если в доперестроечные годы каждая тонна добытого подземным способом угля стоила жизни одного шахтера, то теперь – уже двоих. На обеих чеченских войнах в 1994-1996гг. и в 1999-2000гг. погибло 10 тысяч российских военных и милиционеров, а от несчастных случаев на производстве в эти же годы погибли 55-60 тысяч работников! - еще одно доказательство истины, что при капитализме работа смертельней, чем война.

Хуже всего обстоит дело с охраной труда в «малом предпринимательстве».  Здесь производственный травматизм превосходит средний уровень в два – три раза, а иногда и намного больше …

В годы великого краха 1990-х годов все, кто мог, бежали с заводов. Многие молодые парни из рабочих семей ушли в бандиты, большая их часть сложила головы в бандитских разборках, некоторые сумели все же выбиться в буржуи. Многие рабочие и ИТРы ушли в мелочную торговлю, кое-кто тоже смог выбиться в буржуи не очень высокого ранга, остальные либо превратились в торговых наемных работников, либо до сих пор мыкаются в рядах люмпен – буржуазии. О них, несчастных представителях  прославляемого  «среднего класса», со знанием дела пишет Кагарлицкий:

«Такие «предприниматели» являются не столько мелкой буржуазией, сколько маргиналами, не имеющими ни собственности, ни надежных средств к существованию, с трудом зарабатывающими себе на пропитание. Их жизнь нестабильна и полна опасных неожиданностей».

Разобщал экономический кризис и тех, кто все-таки оставался в рядах промышленного пролетариата. Основным источником доходов для работников стала не регулярно задерживаемая нищенская зарплата, но всевозможные побочные заработки и доходы с огородов. Многие, причем наиболее квалифицированные и инициативные рабочие, ушли с ни живых, ни мертвых крупных предприятий на недавно основанные небольшие частные предприятия, где зарплата была в 1,5 – 2 раза выше и выплачивалась регулярно, но условия труда были намного хуже и система выжимания рабочего пота намного беспощаднее. Наконец, в целях уклонения от налогов капиталисты предпочитали выплачивать чуть ли не большую часть заработка в форме «черной», незадокументированной зарплаты, выдача которой всецело зависела от хозяйского произвола. Это еще больше разобщало и унижало рабочих.

Современный российский пролетариат – это чрезвычайно разделенный класс. В катастрофе 1990-х годов на плаву удержалась добывающая промышленность, топливно-энергетический комплекс. В топливной промышленности, цветной и черной металлургии, электроэнергетике работают 15% всех занятых в промышленности, но здесь производится больше 40% всей промышленной продукции и почти 75% российского экспорта. Зато рухнули машиностроение (в 1991-1996гг.производство здесь упало на 64%) и – еще страшнее – легкая промышленность (за тот же период падение производства на 86%).

Естественно, что в прибыльных отраслях заработки рабочих значительно выше, чем в депрессивных. В 1997г. зарплата работников в газовой промышленности в 4 раза выше средней, в нефтедобыче – в 3 раза выше, в электроэнергетике, угольной промышленности и цветной металлургии – в 2 раза выше.

В легкой промышленности рабочие в 1990г. получали зарплату, равную 80% от средней зарплаты в промышленности, в 2000г. – всего лишь 40%, тогда как в топливной промышленности соответственно 140 и 240% от средней зарплаты по промышленности. В топливной промышленности средняя зарплата в 2001г. составила 6624,8 руб., а в легкой промышленности – всего-навсего 1209,1 руб. – в 5,5 раз меньше!

Отраслевая дифференциация влечет за собой региональную. Очень по-разному живут рабочие в крупных городах (прежде всего – в столицах) и в богом забытых селах, в регионах нефтедобычи и в регионах рухнувших машиностроения и ткачества.

Но резкая грань между рабочими разных категорий существует и в крупных городах. Коренные москвичи редко становятся рабочими физического труда на промышленных предприятиях, эта работа достается в основном жителям Подмосковья, условия жизни которых хуже уже из-за необходимости тратить 4 часа в сутки и больше на дорогу на работу и с работы. Самую тяжелую и черную работу, прежде всего на стройках, делают рабочие – мигранты – полурабы, беззащитные перед хозяйским и ментовским произволом. Однако и такую полурабскую жизнь они считают для себя предпочтительнее, чем жизнь без работы и без средств в своих депрессивных регионах или в странах «ближнего зарубежья» – трудовые мигранты из которых куда более бесправны, чем иногородние – граждане РФ.

Следует сказать и о таких важных факторах падения организованной и сознательной борьбы рабочих, как алкоголизация и потеря социальной памяти  и навыков серьезного самостоятельного чтения и размышления.

Чем невыносимей рабочим было жить, тем больше они пили – от безысходности ситуации, но чем больше они пили, тем менее были способны эту безысходную ситуацию изменить.

Потеря социальной памяти и способности самостоятельного мышления явились результатом прогресса русского капитализма. Вопреки старым марксистским представлениям, оказалось, что чем более развит капитализм, тем сильнее раздавлен им пролетариат, тем больше рабочие превращаются (хотя до конца никогда не превратятся!) в бездушную детальку бездушной машины, неспособную к размышлению и сознательному протесту. Квалифицированные рабочие полуремесленного типа в 19 – начала 20 веков жадно тянулись к знаниям и с пониманием и интересом читали серьзные научные книги. Рабочие конца 20 века в массе своей если что и читали, то бульварные газеты и низкопробные детективы.

О потере социальной памяти современным пролетариатом очень хорошо написал один рабочий активист – редкостный в наши дни представитель того типа грамотного рабочего, который был широко распространен 100 лет назад:

«Есть такое понятие, – социальная память: предания, легенды, традиции, приоритеты и авторитеты прошлого, передаваемые из поколения в поколение в том или ином человеческом сообществе. Что же сохранила социальная память рабочих завода прокатных валков? …В 1904г. директор завода г-н Германн был убит анархистами за издевательства над рабочими. В Екатеринославе этот акт открыл героическую эпопею анархистского революционного террора во время социального шторма 1905-1907гг. Современные рабочие завода ничего об этом не знают. Никаких легенд, воспоминаний, знаний о революционных событиях   первой четверти ХХст. в Екатеринославе, об участии в них рабочих завода «Сириус»(так до 1928г. назывался нынешний ДЗПВ), о заводских красногвардейцах и продотрядовцах, не сохранилось… Перманентно закрытый заводской музей никого не интересует, никто не требует, чтобы он был открыт. Революционные традиции пролетариата, – это миф, «мыльный пузырь», который в свое время надувала и надувала  КПССовская пропаганда, с целью обоснования претензий КПСС на революционную преемственность. Однако, социальная память рабочих ДЗПВ сохранила легенды иного сорта – о некоем дореволюционном, строго-справедливом хозяине-капиталисте. Тоска по конкретному «хозяину» звучит в этих  преданиях наемных рабов».

Результат утраты классовой памяти понятен. Человек, лишившийся памяти, становится несчастным идиотом, беззащитным перед первым встретившимся мерзавцем, то же самое происходит с лишившимся исторической памяти классом…

Следует подчеркнуть еще одну чрезвычайно важную вещь. Вопреки марксизму, борются не классы в себе, а классы для себя, объединяемые не только голым экономическим интересом, но и находящимися в сложных взаимозависимостях с ними представлениями о справедливом и несправедливом, допустимом и недопустимом. Идеология столь же важна для функционирования экономики, как и экономика – для существования идеологии.

Великое рабочее движение 18 – первой половины 20 веков боролось не только за чистую экономическую корысть рабочих (там, где дело ограничивалось этим, получались американские профсоюзы второй половины 20 века, тесно сросшиеся с мафией). Оно боролось за всеобщее освобождение рода людского, буржуазному низведению человека к функции экономической корысти оно противопоставляло идеалы товарищества и солидарности. Именно этим оно было способно привлекать к себе выходцев из других классов, не желавших превращаться в машину по деланию денег и стремившихся реализовать потребность в не искалеченной классовым обществом целостной человечности.

Идеалы товарищества, взаимовыручки и солидарности не были привнесены в рабочее движение его героического периода извне интеллигентами – идеологами, но являлись идеальной формой существовавшей в общинном крестьянстве и раннем пролетариате практики взаимоподдержки. Интеллигенты-идеологи лишь придавали обобщенную теоретическую форму тому, что чувствовали ранние пролетарии.

Развитие капитализма, вопреки марксистским догмам, сопровождалось не ростом объединения пролетариев, а их нарастающей атомизацией. Норма «каждый за себя» была воспринята в значительной мере (но не до конца!) большей частью рабочих. Пролетариат «обуржуазился» – но совсем не в том смысле, что зажил так же роскошно и богато, как буржуазия, а в том смысле, что воспринял индивидуалистические нормы поведения буржуазии. Пролетарии старых времен испытывали к капиталистам ненависть и желали уничтожить их богатство наряду со своей нищетой, современные пролетарии очень часто испытывают к капиталистам зависть («умеют жить люди!») и именно поэтому испытывают презрение к самим себе, так жить не умеющим.

Специфическая рабочая культура почти исчезла, рабочие из класса для себя почти полностью превратились в класс в себе, в атомизированную массу индивидов, объединенных чисто внешним образом и неспособных к борьбе за всеобщее освобождение. Это были люди, растерянные, обобранные, ограбленные и обманутые, люди, не образовывавшие самого передового класса, но  ничем не отличающиеся в лучшую или худшую сторону от инженеров, врачей и учителей, люди, судорожно пытающиеся выжить по – одиночке, люди, отученные и не умеющие самостоятельно думать, а потому верящие любой белиберде с телеэкрана и любому политику – проходимцу, люди, насквозь пропитавшиеся в брежневские годы буржуазно – индивидуалистическим типом поведения, всей душой принявшие рынок и недоумевавшие затем, почему именно они оказались на этом рынке в числе проигравших, люди, не умеющие коллективно, на равных, организовываться большими массами для больших дел и потому ожидавшие пришествия спасителя, вождя, Ленина или Сталина, который наведет порядок и вернет благополучную брежневскую жизнь…

Тем не менее, классовая борьба не могла не происходить в России 1990-2000-х годов. Не столь уж редким явлением были дикие стачки, охватывающие обыкновенно только рабочих одного цеха, быстро гаснущие после достижения какого-то компромисса и очень часто неизвестные даже рабочим других цехов того же завода. Гораздо реже, но все-таки регулярно случались перекрытия улиц и железных дорог, блокирования зданий администрации, захвата начальников в заложники. Были даже единичные акты стихийного фабричного террора, т.е. убийства рабочими особо алчных до пролетарского пота буржуев.

Однако потрясающим символом состояния рабочего класса в современной России может служить рабочий – испытатель танков на танковом заводе в Нижнем Тагиле, (этот случай описан в книге Гордона и Клопова «Россия 1990-х годов. Приобретения и потери народного большинства». Не получая, как и его товарищи по работе, долгие месяцы зарплату, он, придя однажды на завод, сел в танк и выехал на нем в город. «Мощная боевая махина с ревом двигалась по улицам, причем водитель, как говорят очевидцы, соблюдал все правила уличного движения, останавливался перед светофорами, делал правильные повороты. Когда испытатель вернулся со своим танком на завод, он не мог толком объяснить, что с ним случилось, и чего он надеялся достичь своим «танковым прорывом». Ничего определенного не сказали журналисту и другие рабочие. Только поглядывали на 400 готовых танков, заполнивших пространство между цехами…»

Они чувствовали, что жить невыносимо и знали, что ими создана и может быть ими использована огромная сила. Но как пустить ее в дело, и можно ли с ее помощью изменить мир, они не знали…

По относительному количеству стачек Россия 1991-1999гг. лишь чуть-чуть превосходила Россию 1908-1910 гг, т.е. периода самой глухой реакции, наступившей после поражения революции 1905г. И это не было случайностью, т.к. все, что происходило в России в 1990-2000-е годы представляло собой пик реакции, самую дальнюю точку отката назад, последовавшего после поражения пролетариата в Октябрьской революции, – иначе говоря, означало реставрацию, аналогичную реставрации Бурбонов в 1815-1830гг. Разница заключалась лишь в том, что реставрация Бурбонов пришлась на эпоху, когда капитализм в целом имел прогрессивный характер, поэтому политическая реакция во Франции 1815-1830 гг. соединялась с экономическим и даже культурным подъемом. В настоящее же время весь мировой капитализм является реакционным и упадочным общественным строем, поэтому современная Россия демонстрирует единство политической реакции, экономической деградации и духовного маразма…

Забастовочное движение в России, бывшее на подъеме в 1989-1991гг., резко падает в 1993-1994гг., разгромленное экономическим кризисом и «рыночными реформами». Затем оно идет по нарастающей в 1995-1997гг., а с 1998г. количество и масштаб стачек вновь идут вниз. Однако в 1998 и отчасти даже еще в 1999гг. ослабление рабочей борьбы по ее количеству сопровождается радикализацией ее качества. В 1998г. происходит знаменитая «рельсовая война», в 1998-1999гг. – захваты предприятий в Выборге и Ясногорске, поэтому 1998-1999гг. можно считать вершинным периодом пролетарского сопротивления в России после 1991г. Затем следует глубокий спад, вплоть до того, что  в 2001г. численность забастовок в промышленности, если верить официальной статистике сокращается до …4 (на самом деле официальная статистика регистрирует лишь стачки, проведенные с оформлением всех юридических процедур, поэтому реально стачек в России в 2001г. было не 4, а намного больше, однако спад рабочего движения в первой половине 2000-х годов по сравнению с 1998-1999гг. является реальным фактом)

Для понимания того, как на самом деле происходила пролетарская борьба, одной статистики стачек явно недостаточно. Прежде всего следует отметить, что, как пишут Гордон и Клопов, на долю шахтеров и учителей «в 90-е годы приходилось 2/3 – ¾ всех бастующих… Но в остальных категориях подавляющее большинство трудящихся до сих пор ни разу не было вовлечено ни в одну стачку и даже не знает людей, у которых есть личный забастовочный опыт”.

Что еще важнее, большая часть забастовок принадлежала к числу директорских и профсоюзных «забастовок».

Такой феномен, как «директорская забастовка», т.е. забастовка, организованная при содействии или даже при активном участии администрации предприятия, был возможен в переходных условиях первой половины 1990-х годов, когда директора еще не успели стать частными собственниками в полном смысле слова и с помощью забастовок на управляемых ими предприятиях выбивали из властей льготы и кредиты. Как пишет Кагарлицкий, «порой доходило до курьезов. Так, в Иваново директор АО «Шуйские узоры» В. Тихонов, член КПРФ, самолично возглавил забастовочный комитет, требовавший от дирекции повышения заработной платы». По мере того, как превращение государственного капитализма в обыкновенный государственно-монополистический капитализм подходило к концу, «директорская забастовка» постепенно отмирала.

В противоположность ей, «профсоюзная забастовка» еще долго будет выполнять свою функцию– функцию дырки в котле, через которую выпускается пар пролетарской ненависти. Это подтверждают своими словами Гордон и Клопов:

«наши забастовки в большинстве случаев – не проявление социальной стихии, но гораздо чаще – средство ее организации и цивилизации».

Акции профсоюзного псевдопротеста в большинстве случаев сводятся к символическим одночасовым забастовкам и к проведению митингов и пикетов, где произносятся не подкрепленные делами речи, после чего трудящиеся, разрядив скопившуюся ненависть и злобу на подобном мероприятии, расходятся по домам и возвращаются к привычному каторжному труду и привычной нищенской жизни. Вот что говорит другой буржуазный «социолог рабочего движения», А.М. Кацва о подобной «акции протеста» осенью 1998г., после рельсовой войны и дефолта:

«В октябре 1998г. число городов и населенных пунктов РФ, где проходили массовые выступления трудящихся, выросло по сравнению с апрелем того же года почти в 1,5 раз, а число участников этих акций увеличилось больше чем в 3 раза.

И только благодаря решительным действиям руководителей исполнительной власти в центре и на местах, представителей ФНПР и правоохранительных  органов [это “и”, ставящее в один ряд профбоссов с милицией, бесподобно!], работе антикризисных щтабов и соответствующих групп удалось снизить социальную напряженность в регионах, предостеречь массы от разрушительных действий, ввести акции протеста в цивилизованное русло”

Однако русский предприниматель до такой степени жаден и алчен, что обращает на такие «цивилизованные акции» протеста внимания не больше, чем на христианские 10 заповедей. Это с горечью душевной вынуждены признавать порой Гордон с Клоповым:

«…именно ожесточенные, плохо организованные, почти стихийные, но опасные действия работников оказывают наиболее сильное влияние на власть и директорат. Пока трудящиеся выступают в мирных и организованных формах, на них, в сущности, не обращают внимания. Когда же выступления приобретают опасный, а то и разрушительный характер, возникает, по крайней мере, подобие какого-то ответа; иной раз что-то сдвигается на самом деле»

Как описывается в книге Гордона и Клопова, уже в 1993-1994гг. во время «цивилизованных акций протеста» в Надыме, Анжеро-Судженске, Коврове и некоторых других городах ситуация накалялась и «доведенные до отчаяния люди перекрывали транспортные магистрали и оказывались на грани массового насилия. Особенно тревожно, что роль стихийного начала в таких событиях год от года становилась все более значительной”. Летом 1996г. в городе Черногорск в Хакассии стоявшие мирным пикетом шахтеры во время беседы с главой местной администрации взбунтовались, и властям лишь с большим трудом удалось спасти этого главу от растерзания, а дома местных богачей – от погрома.

Наряду с перекрытием улиц, железных и автомобильных дорог любимым методом бунтующих пролетариев было провозглашение заложником директора или какого-то другого предпринимателя.

Весной 1996г. шахтеры шахты «Кузнецкая» в Кузбассе, не получавшие зарплату с лета 1996г., объявили голодовку в забое, с помощью представителя администрации президента (на носу были президентские выборы!) получили зарплату, однако вскоре были уволены. Директор отказался разговаривать с ними, заявив «С этим быдлом я без карабина разговаривать не буду». После этого шахтеры заперли его в кабинете вместе с 14 другими управленцами.

А работницы и шахтерские жены Новошахтинска, ьи мужья много месяцев не получали полных зарплат, вообще потребовали «продать в Чечню» (!!!) главу местной администрации»

Как вынуждены констатировать Гордон и Клопов, «самое печальное, что захват заложников оказался практически очень действенным средством. Зачастую именно в этих случаях власти, до того лениво отговаривавшиеся от протестующих, начинали предпринимать реальные меры по сокращению задолженности по оплате труда» Подобные взрывы ненависти и гнева случались не только у промышленных рабочих, но и у других обездоленных слоев. В сибирском городе Юрга зимой 1998-1999гг. не получавшие детских пособий матери стали громить “все, что попадалось под руку”, и как со спартанским лаконизмом повествуют те же неразлучные Гордон с Клоповым, “лишь вмешательство милиции привело толпу в чувство”

Порой бунтовали пенсионеры Годон и Клопов пишут:

«…мирные действия пенсионеров то и дело подходят к опасной черте… Тогда пенсионеры в Твери на многие часы перекрывают железную дорогу Москва – Петебург; в Кимрах, вооружившись кольями, арматурой, вилами и, грозя расправиться с чиновниками, занимают мост через Волгу; в Ростове-на-Дону с криками «не защищаете нас – и вам пощады не будет!», блокируют областной департамент социальной защиты; в Йошкар-Оле бросаются на приступ президентского дворца, бьют стекла и останавливаются, не зная, что делать дальше»

Вот именно, «не зная, что делать дальше». Захватывать президентский дворец можно было не для того, чтобы получить задержанную пенсию, но для того, чтобы провозгласить Йошкар-Олинскую Коммуну, но это означало революцию, а ни в необходимости, ни в возможности революции не было убеждено даже большинство тех, кто бил стекла в президентском дворце.

Все подобного рода стихийные взрывы вплотную приближались к черте, по ту сторону которой было уже вооруженное восстание, но ни один из них не пересек эту черту. Кроме неверия масс в возможность иного мира у этого была еще одна причина. Это – отсутствие лидеров, не именующих себя таковыми представителей политических партий и группок, но таких, самых смелых, пролетариев, которые способны первыми сказать «нет!» начальнику или первыми встать под огонь, еще не зная, пойдет ли за ними остальная масса.

В 1990-е годы не существовало ни настроенности на восстание рабочих масс, ни пригодных для инициирования этого восстания рабочих вожаков. Потенциальные пролетарские лидеры либо шли в рэкэтиры, либо, в лучших случаях, перерождались и вырождались в мелких профсоюзиках и марксистских группках…

* * *

Крупнейшей из акций подлинной классовой борьбы в 1990-е годы была “рельсовая война”, о событиях которой Гордон и Клопов с некоторым даже ужасом говорят, что они “на деле подвели страну к порогу крушения социального порядка”

Начавшись в первых чисах мая 1998г., перекрытие шахтерами железных дорог продолжалось 3 недели – до 26 мая, а 3 июля возобновилось снова, на этот раз сразу с требованием отставки Ельцина, и длилось до 23 июля, хотя последние шахтерские пикеты держались до 3 августа,  а шахтерские делегаты стояли в Москве палаточным лагерем у Горбатого моста до осени.

“Рельсовая война” не могла стать и не стала началом революции, однако принадлежала все же к подлинной классовой борьбе, а не к разряду “цивилизованных акций протеста”. Шахтерские профсоюзы ею не руководили, и, как с неудовольствием пишут Гордон и Клопов:

“…Знаменательно и то, что в ряде случаев акции “рельсовой войны” осуществлялись вопреки решениям центральных и региональных профсоюзов, вне их координирующих усилий, без учета предварительно обсужденных и принятых региональных и общероссийских планов и требований»

По мнению Гордона и Клопова, действия шахтеров вызвали сочувствие других слоев пролетариата:

«Во всероссийском обследовании, проведенном Фондом «Общественное мнение» в мае 1998г., действия шахтеров одобрило 62% опрошенных, тогда как против них высказался лишь 31%. Проводники поездов, на много дней застрявших в кузбасской сердцевине сибирской магистрали, рассказывали…, как первоначальное и понятное недовольство пассажиров сменилось энтузиастической поддержкой шахтеров теми из них, кто в качестве делегатов, посланных пассажирами, побывал в местах блокады и оказался в поле эмоционального воздействия протестующей массы».

Отличительной чертой «рельсовой войны» был радикализм методов борьбы, методов, переступающих границы буржуазной легальности. В лучшую сторону, сравнительно с первичными акциями рабочего протеста (такими, как дикая стачка в одном цеху, случаи которых редко попадались на глаза буржуазным социологам, но были не столь уж единичны) «рельсовую войну» отличало и присутствие политических требований.

Однако до какой степени ограниченны и до какой степени буржуазны были эти требования!

Они сводились, самое большее, к отставке Ельцина («Ельцин! Мы тебя поставили – мы тебя и скинем!!!») и национализации угольной промышленности, т.е. являлись зеркальным отражением забастовок 1989-1991гг., когда шахтеры требовали отставки Горбачева и приватизации (последняя первоначально маскировалась различными благозвучными терминами вроде «разгосударствление», «многообразие форм собственности» и т.п.). Иначе говоря, если шахтеры в 1989-1991 годах объективно содействовали переходу от государственного к частному капитализму и субъективно желали этого перехода (другой вопрос, что каким явится на самом деле частный капитализм, им не могло присниться в самом страшном сне), то в 1998г. они хотели, самое большее, вернуться назад, к государственному капитализму.

А.М. Кацва пишет, что в 1998г. «в шахтерском движении Воркуты явно наметились леворадикальные тенденции. Усилились позиции РКРП и «Трудовой России», а также прокоммунистического профсоюза «Защита». Начали раздаваться призывы к насильственным действиям. Впрочем, подобные настроения разделялись далеко не всеми коллективами шахт Печорского угольного бассейна. Но надежды, связанные с введением частной собственности (характерные для начала 1990-х годов), исчезли окончательно, и вновь возобладали настроения, что выжить можно только при помощи государственной поддержки, ренационализации угольной промышленности»

На самом деле РКРП и «Трудовая Россия» были (и остаются) не леворадикальными, а праворадикальными партиями. Субъективно они стремятся к смене существующего сейчас в России государственно-монополистического капитализма другой разновидностью капитализма – государственным капитализмом, подобным тому, который существовал в СССР. Однако в объективной действительности восстановление СССРовских порядков является невозможной утопией (уже потому, что за это не будет бороться ни буржуазия, которой и сейчас живется вольготно, ни пролетариат, который может с ностальгией вздыхать о временах брежневского «классового компромисса», но не пойдет  умирать на баррикадах за возвращение брежневских порядков). Поэтому реально политическая линия РКРП  и подобных ей партий на «наведение порядка» и «спасение русской государственности» означала (и означает) укрепление и усиление диктатуры русской государственно – монополистической буржуазии, а самым адекватным определением этой линии будет термин «социал-фашизм» (то, что при всем при том в РКРП могло быть немало людей, искренне верящих, что борются за освобождение рабочего класса, дела не меняло. Пословица о добрых намерениях, которыми вымощена дорога в ад, всем известна).

Когда шахтерские делегаты  летом 1998г. стояли пикетом у Горбатого председатель одного из шахтерских профсоюзов, известного НПГ, А.А. Сергеев написал от их имени «Обращение к гражданам России представителей шахтерских коллективов Печорского, Ростовского, Кузнецкого, Тульского угольных бассейнов, пикетирующих здание правительства РФ». В нем, в частности, говорилось:

«Сегодня между властью, капиталом и наемным трудом стоит глухая стена непонимания. Если не изменить ситуацию в стране цивилизованным путем, то не останется никого – ни власти, ни капитала, ни наемного труда, и в конце концов России» Старое революционное рабочее движение боролось за уничтожение «власти, капитала и наемного труда», иначе говоря, за уничтожение общества, в котором бесправные и неимущие работники являются всего лишь «наемным трудом», эксплуатируемым капиталом и угнетаемым властью. Современный профбосс пугает жуткими последствиями, который произойдут от уничтожения такого, эксплуататорского и грабительского, общества, такой России, – и этот профбосс получает от «шахтерских коллективов Печорского, Ростовского, Кузнецкого и Тульского угольных бассейнов» полномочия подписывать декларацию от их имени!

Перекрытие шахтерами железных дорог закончилось, и само движение пошло на резкий спад (хотя от него оставался еще палаточный лагерь на Горбатом мосту) до дефолта 17 августа, после которого положение народных масс резко ухудшилось. Это ухудшение вызвало смутную, но реальную, радикализацию народных настроений, для удержания которой под контролем буржуазии и послужили профсоюзные митинги осенью 1998г. Однако перекрытие дорог не возобновилось, и вообще классовая борьба пошла на спад.

Шахтерское движение мая – июля 1998г., при радикализме его методов, не имело представления о тактической и стратегической перспективе своих действий. Не было надежды на иной мир, ради которого нужно идти на революцию. Но не было и представления, какими методами, в какой последовательности добиваться ограниченных, реформистских целей (хотя бы отставки Ельцина и национализации угольной  промышленности). Отсутствовала перспектива нарастания движения, охвата им все больших слоев пролетариата и перехода к реальной борьбе за власть. Шахтеры не знали, как бороться и не очень знали, за что бороться, поэтому, лишь только власти приступили к выплате задолженностей по зарплате, шахтерское движение обречено было угаснуть.

Точно также лишенными общей перспективы, а потому обреченными на поражение были захваты пролетариями предприятий в Выборге и Ясногорске, и уж тем более действия рабочих на Ачинском глиноземном комбинате, Кузнецком металлургическом комбинате и угольном разрезе «Черниговский». В трех последних случаях рабочие просто участвовали в драке за передел собственности между различными группами буржуазии, поддерживая одну такую группу против другой, поэтому принадлежность данных событий при всем их внешнем драматизме к пролетарской борьбе очень сомнительна. По-другому обстояло дело в Выборге и Ясногорске, хотя в Выборге рабочие все время оставались под контролем профкома (который их в конце концов и предал), тогда как в Ясногорске элементы низовой активности и самоорганизации были гораздо сильнее.

Ясногорск представлял, пожалуй, высшую точку пролетарской классовой борьбы в России 1990-х годов. Захватная забастовка, происходившая на Ясногорском металлургическом заводе, быстро переросла рамки директорской забастовки и превратилась в настоящую самоорганизованную стачку. В отличие от Выборга, руководство стачкой осуществлялось не профкомом, но общим собранием.

Уникальность Ясногорской забастовки объясняется прежде всего двумя причинами. Половина рабочих бастовавшего завода имела высшее образование, и относилась, т.о., к замечательному типу интеллигентного рабочего, который, как и любой слой, принадлежащий двум мирам, куда более способен на борьбу и протест, чем запертый в ограниченную односторонность тип только рабочего или только интеллигента. Кроме того, Ясногорск представляет собой небольшой город в Тульской области, город, где все друг друга знают, где сохранились еще сильные общинно-коммунитарные навыки и где, поэтому, коллективная самоорганизация может осуществляться с гораздо большей легкостью, чем в многомиллионном мегаполисе…

Каждая подлинная, а не липовая – профсоюзная, забастовка содержит черты, сближающие ее с революцией. В ней, как и в революции, рабочие начинают решать сами. Власть осуществляется не стоящим над трудящейся массой начальством, пусть даже выбранным, но общим собранием трудящихся. Это – рабочая власть в действии, пророчество грядущей рабочей революции.

Пророчество – не более того. Солидарность борющихся рабочих и власть общего собрания забастовщиков– все это по естественным причинам существовало в большинстве случаев очень недолго (дикие забастовки в России 1990-х годов обыкновенно продолжались не более нескольких дней) и рассыпалось, лишь только забастовка шла на спад. Однако, не переоценивая такие предвестники возможного будущего, какими являются дикие стачки и возникающая в их ходе власть общих собраний, нельзя и недооценивать их. Рабочие во время таких, пусть длившихся всего на несколько дней, выступлений разгибали спины, и видели, как боится их коллективной силы начальство. При подходящем случае они еще вспомнят все это…

Протестная волна 1998-1999гг. угасла в обстановке экономической стабилизации и даже экономического оживления, начавшегося в 1999г. Эта протестная волна была ответом рабочих на общенациональный политический и экономический кризис 1998-1999гг., кризис системы господства спекулятивного капитализма и беспорядочного грабежа. Однако этот ответ был слишком слаб, рабочее движение снова, как и в 1989-1991гг., не смогло выдвинуть своей альтернативы проектам различных групп правящего класса, поэтому выход из кризиса был осуществлен самим правящим классом и в его собственных интересах. Государственная власть взяла верх над чересчур обнаглевшей частной буржуазией, господство торгово-посреднического капитала сменилось господством выступавших в тесном альянсе с государством сырьевиков (те из сырьевиков, кто не осознал необходимость такого альянса, оказались в эмиграции или на нарах), беспорядочный грабеж сменился грабительским порядком. О неизбежности этой смены еще в первой половине 1990-х годов писали некоторые марксисты, но кто их тогда слушал!

Благодаря резкому обесценению рубля в 1998г. и стабильно высоким мировым ценам на нефть началось некоторое оживление промышленности. Часть пролетариев, ушедшая с заводов в начале 1990-х годов, стала туда возвращаться. Начался и приток – масштабы которого не следует преувеличивать – на заводы новой молодежи.

Ситуация экономического подъема обыкновенно чрезвычайно благоприятна для борьбы рабочих за улучшение своего экономического положения. Но подъема такой борьбы в первой половине 2000-х годов не наблюдалось. Большая часть рабочих выступлений 1990-х годов была направлена против задолженностей по зарплате, теперь, когда зарплату стали платить более-менее регулярно, рабочим, исстрадавшимся от хронического безденежья,  пришлось радоваться хоть этому, смиряясь с увеличением рабочего дня, никуда не годной техникой безопасности и т.п.

Вот что пишет о перспективах рабочего движения в России социолог Борис Максимов:

«Реальная социальная активность рабочих имеет явно нисходящую тенденцию, что обусловлено совокупностью факторов…

Важнейшую роль будет продолжать играть практически полное отсутствие идеологии рабочего класса, актуальных в рабочем сознании стратегических целей, предполагающих совместные усилия по их достижению. Идея особой миссии рабочих уже не воспринимается ими. Остаются собственные (классовые) интересы. Но при этом понимание, что в одиночку невозможно добиться кардинального улучшения положения, не служит руководством к действию. Тем более радикальное требование смены общественного порядка в связи со стратегическими целями не будет проявляться и в ближайшей перспективе. Дело при этом не только в трудности перехода к такой позиции, усваивании такого лозунга, но и в … отсутствии идеи альтернативного общественного устройства, которая не выработана не только рабочим классом, но и всем обществом…От рабочих в крайнем случае можно ожидать разрушительных действий по свержению существующего режима, но не конструктивной деятельности по построению нового. Марксистское видение рабочего класса исходило из объективного положения его в системе общественных (производственных, трудовых) отношений, недостаточно учитывая субъективную сторону. Сегодняшний российский рабочий, находясь в подобных условиях, стал намного более грамотным, «политически подкованным», познавшим опыт социалистической революции, ее возможности. Но в то же время этот опыт, развеявший иллюзии о возможностях чудесного преобразования мира, способности рабочих удержать штурвал государственного корабля, поселивший наследственный страх перед репрессиями, и мешает ему.

Самое главное значение с точки зрения судьбы рабочего движения имеет, конечно, тенденция фактического снижения реальной социальной активности. Создается впечатление, что и все рабочее движение сходит на нет, или превращается в… социальную мобильность, в «движение рабочих», т.е. в деятельность другого характера. Но мы полагаем, что в значительной части имеет место процесс не исчезновения рабочего движения, а перехода его в стадию латентного существования, в состояние потенциальной социальной силы. По образному выражению, рабочее движение становится «пороховой бочкой», находящейся в основании общественной пирамиды, социально-экономического порядка, политического режима. Основания и черты такого состояния: сохраняющийся высокий уровень недовольства рабочих своим положением, другими сторонами жизни…; артикулируемые ориентации на протестные действия (вместе с недовольством – потенциал протеста); возложение рабочими ответственности за ситуацию на общий порядок, «систему», власти; самое главное – отмеченная способность рабочего движения к мгновенному, как бы внезапному проявлению (возрождению, вспышке).

Взорвется или нет «пороховая бочка» – вот далеко не простой вопрос…

При возможной новой вспышке рабочего движения отсутствие рабочих организаций, лидеров компенсируется их быстрым появлением, когда появится необходимость в них. Один из рабочих – респондентов выразился на этот счет так: «Рабочих организаций сейчас нет. Но нет – видимых. Они существуют как бы в скрытом виде. При обострении ситуации они могут быстро возродиться, и может произойти взрыв. Рабочее движение проявится мгновенно. Когда появится повод». Такое убеждение высказывают многие рабочие. При этом «подходящий повод» называется в качестве наиболее вероятного детонатора коллективных действий. (спускового механизма, фитиля, если угодно, для «пороховой бочки»). Уже говорилось, что им может быть и незначительное событие. Так, начальным поводом самого мощного выступления шахтеров в 1989г. послужило, как известно, всего лишь отсутствие мыла в душевой, приготовление пищи на кислом молоке в столовой на шахте им. Л.Д. Шелякова. Далее события развивались подобно ядерной реакции, «топливом» служило накопленное недовольство, а импульсы от одной шахты к другой передавались с большой скоростью, по своим рабочим каналам.

Не исключено и «историческое выступление», … т.е. не просто взрыв недовольства («пороховой бочки»), а осознанные коллективные действия, скоординированные определенным «штабом». В «Бюллетене школы трудовой демократии» Г. и Б. Ракитские приводят высказывания рабочих «Ростсельмаша»: «Ищем возможности межрегиональной и всероссийской координации действий. Мы провели поездки по некоторым регионам. Переговорили со стачкомами и свободными профсоюзами на предприятиях. Некоторые из них поддерживают идею Всероссийского центра рабочего сопротивления. Пытаемся осуществить эту идею. Неважно, как будет называться центр. Может быть, Всероссийский рабочий центр, может быть – еще как-то. Мы поддерживаем саму идею всероссийского центра. Рабочее движение, действительно, должно стать самостоятельной политической силой, которая смогла бы влиять на ситуацию в стране».

Наряду с доминированием ориентации на индивидуальные действия, все же в среде рабочих растет понимание, что частными мерами им не удастся добиться существенного изменения своего положения. По данным нашего опроса, 1/3 рабочих считает, что «надо применять рабочий контроль». Правда, одновременно 54% опрошенных «не имеет понятия о рабочем контроле», однако в процессе быстрого возрождения широкого рабочего движения и обучение методам сопротивления может произойти гораздо быстрее».

Следует подробнее сказать о одной чрезвычайно важной особенности современной пролетарской борьбы, о которой упоминает Максимов. Это ее вспышкообразный, скачкообразный характер. В отличие от того, что было 100лет назад, современная пролетарская борьба не развивается постепенно и переходя с этапа на этап. Вслед за длительным периодом пассивности и апатии, следует взрыв, сменяющийся снова затяжной апатией. Пиками рабочей борьбы были 1989-1991 и 1998-1998гг, последняя вспышка произошла в начале 2005г. Правда, участниками ее были не промышленные рабочие, а пенсионеры, которые, однако же, по большому счету, тоже относятся к пролетариату.

Вот что пишет о «пенсионерских бунтах» журналист газеты «Мысль» Андрей Демидов:

“Характерная черта большинства мероприятий – их неформальный характер…попытки выявить какую-то статусную организующую силу в большинстве случаев оказываются тщетны. Непосредственные участники говорят, что сами организовывались. При этом единственный официальный представитель пожилых – Советы ветеранов – как один заявляют, что к акциям не причастны и заняты тем, что пытаются договариваться с властями о каких-то уступках. Приходится верить.

Получается, что способность наших пенсионеров к самоорганизации превышает мнение о них властей, которые втихомолку считали их быдлом, которым вполне можно управлять путем телевизионного промывания мозгов.

В такой ситуации быстро выдвинулись свои неформальные лидеры. Сбор, как правило, производился методом обзвона силами нескольких активистов…, активно используется «сарафанное радио». Одна из пенсионерок рассказывала, что в течение дня, предшествующего акции, ей позвонили около десятка знакомых, приглашая прийти. Центрами активного обмена информацией становятся места традиционного скопления пожилых людей: магазины, остановки общественного транспорта, больницы и аптеки».

В ряде городов (например, в Пензе) митингующие пенсионеры на короткое время стали фактическими хозяевами положения, во многих городах (Перми, Ижевске, Уфе, Санкт-Петербурге) на волне движения были созданы объединяющие его актив структуры («советы действия» и т.п.). Велико было искушение увидеть в подобных структурах прообраз Советов, подобных тем, какие существовали в 1905 и 1917гг.

Оказалось, однако, что в эпоху упадочного капитализма невозможно длительное существование массовых пролетарских организаций, не подконтрольных буржуазии. После спада борьбы они либо распадаются, либо интегрируются буржуазией. В Санкт-Петербурге и Уфе пенсионерские советы (вернее, то, что осталось от них после спада массовой борьбы) влились в местную буржуазную оппозицию, совет в Перми перешел под контроль троцкистской мини-партии.

Скачкообразный характер пролетарской борьбы имеет весьма неприятные для нее последствия. Не происходит постоянного накопления опыта, нет процесса непрерывного осмысления событий и роста критического сознания. Более того, вспышки зачастую происходят среди разных групп и в разных регионах, которые не знают купленного нередко тяжелой ценой чужого опыта. Движение начала 2005г. охватывало совершенно другие группы пролетариата и имело совершенно другие эпицентры, чем движение 1998-1999гг.

Современные промышленные рабочие не могут претендовать (да и реально не претендуют, в отличие от их самозванных представителей из марксистских сект) на роль авангарда всех угнетенных и обездоленных, всех, кто в современном обществе лишен власти и собственности. Однако в освободительном движении лишенных собственности и власти пролетариев участвовать предстоит не только трудовым интеллигентам и вытолкнутым из производственного процесса маргиналам, но и промышленным рабочим – если они только не захотят на веки вечные, за себя и за своих детей и внуков, смириться с ролью бездушных винтиков бездушной машины. Но мы не думаем, чтобы они навсегда смирились с подобной ролью – ролью, очень унизительной для человеческого достоинства.

Политические силы.

Строго говоря, политической силой в России рассматриваемого периода была только власть, т.е. бюрократический аппарат, унаследованный в чуть-чуть подправленном виде от СССРовских времен, несколько раз поменявший идеологию и фразеологию (с «коммунистической» при Брежневе на социал-демократическую при Горбачеве, затем на либерально-консервативную при Ельцине, затем на националистически-государственническую при Путине), но из своих рук власть не выпускавший и ни с кем не думавший этой властью делиться.

Все прочие политические движения и течения на власть всерьез никогда не претендовали, а потому и политическими силами считаться не могут. Однако они представляют немалый интерес как сами по себе – т.е. как симптомы определенных общественных процессов, так и потому, что власть, не собираясь делиться с ними властью, весьма чутко прислушивалась к ним (к разным из них – на разных этапах) и весьма охотно заимствовала у них в свое собственное пользование их идеологии.

Политические движения, как известно, делятся на три части: левые, центристские и правые, причем обычно существуют дальнейшие подразделы (крайние левые, умеренные левые, левоцентристы, правоцентристы, правые, крайне правые). Вопрос заключается в том, где критерий, по которому можно определять левизну или правизну различных политических течений.

Поскольку в возобладавшую эпоху узкозоркого делячества никто из официальных теоретиках о критериях левизны и правизны всерьез не думал («политика – такая же наука, как и любая другая», – писал 200 лет назад тогдашний крайне левый Жан-Поль Марат, великий политик и политический теоретик, недаром врач по основной специальности), то самоназвание «левый» приписывали себе все, кто хотел. В эпоху перестройки «левыми» называли себя буржуазные либералы из Демроссии, в эпоху постперестройки – буржуазные консерваторы из КПРФ.

Между тем существует вполне четкий критерий определения характера политических партий и движений. Заключается он в отношении к существующему буржуазному государству. Все те, кто за слом этого государства –левые, те, кто за сохранение его но за ограничение его всемогущества разного рода демократическими механизмами – центристы, те, кто за его сохранение и укрепление – правые и крайне правые.

Пользуясь этим четким критерием, мы обнаружим вещи, весьма непохожие на господствующую мифологию, зато соответствующую истине. Левые в России были представлены только ничтожными и невлиятельными группами, о существовании которых мало кто знал за пределами этих групп (к умеренно левым относятся искренние социал-демократы и демократические социалисты, к крайне левым – активисты марксистских и анархистских групп). К центристам относятся разные буржуазные демократы и либералы – от ДС и Демроссии до Яблока и СПС в наши дни. К правым и крайне правым относится подавляющая часть российского политического мира. Боже мой, кого здесь только нет! И фашисты из РНЕ, и антифашисты из «Наших», и партия власти, и партия оппозиции, и коммунисты из осколков КПСС, и антикоммунисты из плакальщиков о царях-батюшках.

Непривычного к строго научному мышлению читателя удивит, что по нашей квалификации Хакамада и Явлинский левее Зюганова, однако смущаться подобному пародоксу не следует: правильно сказал кто-то из философов, что если бы видимость вещей совпадала с их сущностью, тогда не нужна была бы никакая наука.

Если сравнивать расстановку политических сил в современной России с расстановкой сил в царской России, то невольно бросается в глаза чудовищное поправение в обществе. Тогда преобладали левые – различные марксистские и народнические партии (что было доказано выборами в первые две Думы и в Учредительное собрание). Сейчас левые силы представляли собой левое бессилие, и можно было говорить не о левом движении, а скорее уж о левом лежании. На аналогию с  кадетами – крупнейшей буржуазной партией царской России – тянуло разве только Яблоко – достаточно слабая на самом деле центристская буржуазная партия. Все остальное – от КПРФ до СПС и Единой России – находилось в том же спектре, что и октябристы и более правые партии дореволюционной русской бюрократической буржуазии. Зато аналогов черносотенцам хватало с избытком.

Подобное чудовищное поправение в обществе было отражением того факта, что общество переживало эпоху самого глухого отката назад, эпоху реакции и реставрации, представляющей собой аналог реставрации Стюартов или Бурбонов (разве что дело не дошло до открытой реставрации Романовых).

При этом следует подчеркнуть, что реставрация Бурбонов происходила в период, когда мировой капитализм находился на подъеме, поэтому господство политической реакции во Франции 1815 – 1830гг. сопровождалось экономическим ростом и культурным расцветом (вспомним историков Тьерри и Гизо, социологов Сен-Симона и Конта, поэта Виктора Гюго, публициста Курье и пр.), тогда как реставрация в России происходила в тот момент, когда мировой капитализм вступил в стадию упадка и разложения, поэтому Россия 1990-х годов представляла уникальное единство экономической деградации, политической реакции и духовного маразма.

Экономический кризис, неизбежный при капитализме, но долго оттягиваемый в СССР различными протекционистскими мерами, ударил наконец со всей своей чудовищной силой. Около половины российской промышленности погибла, как неконкурентоспособная на мировом рынке, а уцелели и окрепли, во-первых, сырьевой сектор, во-вторых –пройдя через нелегкие испытания- ВПК, и Россия стала поставщиком нефти и газа для «мировой цивилизации» и оружия для различных воюющих между собой царьков Третьего мира.

Все демократические обещания перестройки оказались пустышкой, власть сохранила старая номенклатура, а народ по-прежнему оказался отстраненным от власти и собственности, т.е. остался по-прежнему в положении бесправного и неимущего пролетария. Выборы остались чистой декорацией, соблюдением пристойности для ради глаз «просвещенного мира», и об использовании на них «административного ресурса» идеологи правящего класса говорят, совершенно не стесняясь. Государственная власть сохранила свой самодержавный, не подконтрольный ни низам, ни даже средним слоям общества характер, только стала на два порядка коррумпированней, чем была в эпоху СССР.

Старая русская буржуазия всегда находилась в теснейшей зависимости от самодержавного государства. У нее не было и нет демократических и республиканских традиций, на которые могла бы опереться современная буржуазия (точнее говоря, подобные традиции принадлежат к давней и всеми забытой истории вольного Новгорода). Поэтому образовалась республика без республиканцев, республика, поднявшая на щит традиции православия и самодержавия.

Великая русская культура 19в. была антисамодержавной и антибуржуазной. Герцен, Чернышевский, Некрасов, Лев Толстой – кого из них русская буржуазия может счесть своими. Даже с Достоевским ил Владимиром Соловьевым подобную процедуру можно проделать лишь с чудовищными натяжками. Поэтому в России перезахоронили прах монархиста Ивана Ильина, а не христианского социал-демократа Георгия Федотова, хотя Федотов как мыслитель был куда выше Ильина. Поэтому прославлен писатель среднего уровня, правый Солженицын, и малоизвестен гениальный писатель Варлам Шаламов, до конца своей мученической жизни остававшийся левым. Поэтому современная русская «культура» представляет омерзительно-смешное сочетание песенок «Я тебя хочу» и «Боже, царя храни»…

Но вернемся к политическим силам в современной России.

О левых в Россси много говорить не приходится – по причине их ничтожности и невлиятельности. Достаточно сказать, что эта ничтожность является неизбежным следствием пассивности и раздавленности класса, за дело которого борются левые – т.е. класса пролетариев. Каков класс – таковы и борцы за его дело.

О центристах, т.е. о буржуазных либералах, в годы перестройки называвших себя «демократами», можно и нужно сказать больше, тем более, что именно они как раз в годы перестройки первыми выступили как сила, имеющая четкую политическую программу.

Российские «демократы» эпохи перестройки были непосредственными продолжателями диссидентского движения 1960 – 1970-х годов. И «демократы» – перестроечники, и подавляющее большинство диссидентов (исключая маргинальное в диссидентстве демократически – социалистическое течение  Раисы Лерт , Петра Абовина – Егидеса и Вадима Белоцерковского) были чрезвычайно странными «демократами». Народ они считали испорченным десятилетиями «коммунизма» быдлом, которое надлежит загнать в рынок железной рукой пиночетовской диктатуры. Антибюрократическая революция, единственно с помощью которой народ мог разрушить эксплуататорский государственный аппарат СССР и установить свою власть, была не целью деятельности мнимых демократов, а страшной угрозой, единственное спасение от которой заключалось в том, чтобы завлечь в демократию саму правящую номенклатуру, соблазнив ее привлекательной перспективой обмена власти на собственность. К подлинным демократам – русским революционерам 19 века – диссиденты и перестроечники относились с нескрываемой ненавистью, зато к русским царям, к Столыпину, к белым генералам, наконец, к Франко и к Пиночету – со столь же нескрываемым восторгом.

Причина столь антидемократического мировоззрения «отцов русской демократии» проста. Они были не демократами, а либералами, а это – как показал некогда Чернышевский – очень большая разница. Демократ стоит за власть большинства, за власть трудящегося простонародья. А так как трудящееся большинство не может иметь политическую власть, будучи лишено власти экономической, подлинный демократ не может не быть социалистом.

Либерал, в противоположность демократу, стоит за свободы и привилегии богатого и образованного меньшинства. Поскольку привилегии богатого меньшинства не могут сохраняться в условиях, когда власть принадлежит неимущему большинству, либерал является непримиримым противником подлинной власти народа. Современный либерал не против процедур мнимой демократии, но лишь в том случае, если они ведут к тому, что эксплуатируемое простонародье голосованием за эксплуататоров выражает согласие быть эксплуатируемым и далее. Если же это простонародье захочет и в самом деле установить свою власть или хотя бы станет сопротивляться «непопулярным мерам», тогда … тогда нет такого Пиночета, к которому испуганный либерал не воззвал бы за помощью. Подобные настроения господ либералов с бесподобной наивной откровенностью выразил белоэмигрантский поэт 1920-х годов дон Аминадо:

И кто поручится, что верен идеал,

Что будет человечеству привольно?

Где мера сущего? Грядите, генерал!

На десять лет – и мне, и вам довольно!

Либеральная буржуазия и либеральная интеллигенция не любят абсолютизм, как слуга не любит господина, но исторический опыт многое множество раз показал: если нужно выбирать между абсолютизмом и народной революцией, либералы всегда выбирают абсолютизм.

При всем при том нужно помнить, что и диссидентское движение, и демократическое движение перестроечных лет никогда не были однородными. Безраздельно господствовала либеральная тенденция, однако всегда присутствовали, хотя и  придавленные ею, настроения плебейски – пролетарского протеста:

«Министрам, вождям и газетам не верьте!

Вставайте, лежащие ниц!

Видите, шарики атомной смерти

У мира в могилах глазниц.

Вставайте!

Вставайте!

Вставайте!

О, алая кровь бунтарства!

Придите и доломайте

Гнилую тюрьму государства!» (Юрий Галансков).

Среди низового актива демократического движения 1989 – 1991 годов было немало рядовых интеллигентов, ИТРов и даже рабочих, проникнутых здоровой классовой ненавистью к правящим «комунякам» и искренне верящих, что победа частного капитализма приведет к крушению власти этих «комуняк» и к установлению настоящего народовластия, причем частный капитализм непременно будет «народным капитализмом» и при нем все станут капиталистами.

То, каким оказался частный капитализм на самом деле, стало для подобных буржуазных идеалистов чудовищным кошмаром. Приватизация не вернула собственность народу, а узаконило принадлежность этой собственности номенклатуре. Капитализм оказался не «народно – демократическим», а чиновничье – олигархическим, а у власти остались прежние «комуняки». Номенклатура, узаконив свое обладание собственностью, и не подумала отказаться от власти, не в пример лучше многих марксистов зная, что без власти собственность превращается в ничто.

Наивные и честные мелкобуржуазные демократы оказались в состоянии глубокого похмелья. Но им некого было винить в своих бедах, кроме самих себя. Они были идеологами мелкой буржуазии советского государственного капитализма, а мелкая буржуазия обречена на то, что плоды ее победы достаются не ей, а крупной буржуазией. Страх перед насильственной революцией был присущ даже лучшим из советских диссидентов (тому же Абовину – Егидесу, например). На французских утопистов 19 века давил кошмар поражения Великой Французской революции, на левых мелкобуржуазных демократов – диссидентов – кошмар поражения Великой Российской революции. «Разве не доказал опыт Октябрьской революции, что революция приводит к тирании?», – вопрошали диссиденты, не желая знать, что тирания держится именно благодаря отсутствию революции. Демократическая мелкая буржуазия инстинктивно боится собственной власти, поэтому старые диссидентские лидеры со вздохом облегчения отдали руководство «демократическим» движением крупнейшему партаппаратчику Ельцину – ситуация по своему абсурду похожая на ту, как если бы Великую Российскую Революцию 1917 – 1921гг. возглавил кто-то из великих князей.

Отказавшись от радикальной демократической революции, от свержения власти государственной буржуазии и беспощадной расправы с ней, мелкобуржуазные демократы в дальнейшем лишь пожинали то, что посеяли. Они отказались от борьбы за свою собственную власть, от установления собственной диктатуры, удовлетворившись видимостью власти, признав власть старого бюрократического аппарата, лишь перекрасившегося из красного в сине – бело – красный цвет. В результате того, что по видимости власть принадлежала «демократам» сохранившее реальную власть чиновничество смогло списать на них ответственность за все свои преступления. Благодаря этому «демократы» заработали ненависть народа, начавшего произносить их самоназвание в несколько измененном виде: дерьмократы. Ненависть эта была заслуженной: если не хочешь бороться за свою диктатуру, то способствуешь существованию чужой и несешь за нее ответственность.

Одержимые идеей поддержки «прогрессивного» крыла бюрократии против ее «реваншистского» крыла, «демократы», во всяком случае, их подавляющее большинство, без возражений проглотили в 1993г. разгон парламента и принятие далеко не демократической конституции. Несмотря на первую чеченскую войну, они поддержали в 1996г. Ельцина, – из-за иррационального страха перед мнимым коммунистом Зюгановым. Нечего и говорить о том, что «демократы» смирились с тем, что все обещания, будто «экономические реформы» будут проводиться не за счет народа, были втоптаны в грязь и с тем, что вместо утопического «народного капитализма» воцарился чиновничье – олигархический капитализм. И лишь когда «гарант демократии», бывший секретарь обкома КПСС Ельцин назначил своим преемником бывшего полковника КГБ Путина – подобно тому, как за 70 лет до него другой «гарант демократии», бывший кайзеровский фельдмаршал Гинденбург назначил рейхсканцлером Гитлера, лишь тогда российские «демократы» увидели, что дальше отступать некогда и поневоле стали проводить пересмотр своего не очень славного прошлого. Со стороны левой части либералов, входящей в антипутинскую коалицию, зазвучали даже призывы к революции – разумеется, если эта революция будет иметь исключительно мирный, «славный», бархатный и оранжевый характер – иными словами, если она ограничится передачей власти от одной части «элиты» другой ее части – от государственной буржуазии буржуазии частной, а не дойдет до лишения всей «элиты» власти.

Проблема состоит в том, что бархатная и славная революция в России невозможно. Российский капитализм может существовать лишь в тесном симбиозе с русским самодержавием, и нежизнеспособен без покровительства последнего. Никакой другой, «демократический», «народный» и «гуманизированный» капитализм в России невозможен. Попытка правительства Тимошенко сделать некоторые шаги к частичной деолигархизации украинской экономики кончилась отставкой Тимошенко и началом отката Украины к кучмовским дореволюционным временам (насколько прочен этот откат – покажет будущее).

Кроме этого, место России в мировой капиталистической системе – это место на полупериферии, место жандарма, отвечающего за стабильность на одной шестой суши и снабжающего нефтью и газом остальные пять шестых. Освободиться от власти мирового рынка, попытавшись изолироваться от него, невозможно (это доказал опыт Советского Союза), освободиться от этой власти возможно, лишь уничтожив мировой рынок вообще. Для этого требуется не «национальная революция», за которую выступают самые радикальные из русских националистов, а революция мирового пролетариата.

Поэтому надежды левых либералов на «оранжевую», буржуазно-демократическую революцию в России обречены. Подобная революция либо перерастет в революцию социалистическую, либо закончится восстановлением в чуть измененной форме прежнего самодержавия. Из-за тесной срощенности русского капитализма с самодержавным государством в современной России, как и в царской России 100 лет назад, невозможно быть демократом, не будучи при этом социалистом – и не будучи революционером.

Покончив с либералами, перейдем к правой части политического спектра. При этом мы мало будем говорить об откровенных правых и ультраправых, с которыми в общем-то все и так понятно, зато много внимания уделим феномену «красно-коричневой оппозиции», ведущая партия которой, КПРФ, долгие годы была единственной массовой партией в России. Важность красно-коричневой оппозиции тем более велика, что именно она дала идеологию нынешнему политическому режиму в России.

О крайне правых, об откровенных фашистах все же нужно сказать несколько слов. Откровенно фашистские кружки и группы в России появляются в подполье в 1970-е годы. Если марксистское подполье в СССР во-первых, жестко давилось, а во-вторых, последовательно замалчивалось, если либералы-диссиденты репрессировались, но рекламировались, то с фашистскими группами КГБ и правящая власть вели игру в кошки-мышки. Их деятельность контролировалась и ограничивалась, но их держали про запас, в качестве неприкосновенного стратегического резерва.

Фашизм выходит в России на публичную арену в эпоху перестройки, с обществом «Память», из раскола которого появляется знаменитое РНЕ. На самом деле, фашисты в России никогда не были самостоятельными претендентами на власть, но находились с властью в сложных отношениях сотрудничества – соперничества. Власть охотно заимствовала (не сразу, а порциями) разработанную фашистами идеологию, а заодно использовало фашистов как пугало для либерального обывателя, в том числе западного – мол, если не будет нас, то к власти придут эти, а они еще ужаснее:

И они нам сказали вскоре,

Что трудный момент прошел,

Что терпя небольшое горе

Избегнем мы больших зол.

Пусть лучше будет герр Брюнинг,

Лишь бы Папен был не у дел.

А потом – уж лучше фон Папен

Лишь бы Шлейхер на шею не сел.

И за попом был юнкер,

За юнкером – генерал,

И с неба тогда полился

Не ливень,

А целый шквал.

Радикально-националистические настроения были очень широко распространены в российском обществе в 1990-е годы, когда российская власть в значительной степени действовала к выгоде торгового капитала и прикрывалась либеральной риторикой. В 2000-е годы, когда власть стала последовательно действовать в интересах самой себя, т.е. в интересах государственного аппарата, представляющего собою класс государственной буржуазии, а простому народу от подобной смены беспорядчного грабежа грабительским порядком лучше жить не стало, популярность националистических настроений в народе стала несколько сокращаться. Подобная смена политики и риторики «засевшего в Кремле оккупационного режима» стала серьезным шоком для националистической оппозиции. Знаменитая в прошлом РНЕ распалась на несколько групп, НБП, являвшаяся дотоле обыкновенной фашистской партией с эстетским выпендрежем, стала реально сдвигаться на буржуазно-демократические позиции, часть патриотов застыла в недоумении, так и не уяснив для себя, чей же агент влияния Путин – Евразии или все же атлантизма? Немалая часть патриотов, от геополитика Дугина до «коммуниста» Якушева, перешла в услужение путинскому режиму. О современном отношении националистов к путинскому режиму недавно высказался в интервью газете «Версия» ведущий идеолог патриотической оппозиции писатель А.Проханов, после долгих размышлений пришедший все же к выводу, что Путин – агент атлантизма (см. его роман «Господин Гексоген»):

«За ним [Путиным] пошли, полагая, что идут строить новую империю, и лишь спустя годы стало ясно, что нам предлагают не сверхзадачу, а очередной коммерческий проект. Вместо империи Путин создает корпорацию, торгующую нефтью, газом и сопутствующими товарами.

Патриоты разочаровались не в президенте, а в своих идеях».

Не самых худший из американских буржуазных политиков, левый популист Хью Лонг сказал в 1930-е годы, что если в Америке и сможет когда-нибудь победить фашизм, то только под видом антифашизма. Точно так же обстоит дело и в современной России, и перспективу стать ведущей фашистской организацией у РНЕ переняло «антифашистское движение» «Наши».

Настоящее фашистское движение находится в сложных отношениях с существующим государственным аппаратом. Оно солидаризуется с его целями, но считает, что может куда лучше, чем заплывшие жиром чиновники реализовать эти цели. Фашистское движение может создаваться самим государственным аппаратом, но серьезным претендентом на власть оно становится лишь в момент, когда выходит из-под его контроля и превращается в движение претендентов на роль новых господ, желающих сменить старых. Политическая деятельность ефрейтора Гитлера началась с того, что он был заслан армейской разведкой в кружок странных сумасшедших, именующих себя НСДАП. Однако социальный кризис в Германии был столь остр, и все классы боролись друг с другом столь энергично, что Гитлер вышел вскоре из-под контроля армейской разведки и из агента государственного аппарата стал претендентом на роль вождя государственного аппарата. В России 1990-х годов все классы (кроме верхов самой буржуазии) были столь пассивны и столь не способны к политической борьбе, что Баркашов не смог повторить путь Гитлера, не смог навязать себя государственному аппарату в качестве вождя и этого последнего государственный аппарат выбрал из собственной среды.

Оставим теперь откровенно коричневую часть «красно-коричневой оппозиции» и перейдем к ее «красной» части.

Если марксистские группы 1990-х годов ведут от марксистского подполья времен СССР, то большие псевдокоммунистические партии в своих истоках восходят к антигорбачевскому крылу правящей еще тогда КПСС. Это антигорбачевское крыло состояло из части представителей низовой номенклатуры (преподаватели марксизма-ленинизма, парторги и т.п.), во-первых, чувствовавшей, что при переходе к обыкновенному рыночному капитализму ей ничего не светит, а во-вторых, сохранявшей субъективную верность «коммунистическим идеалам» в их советской интерпретации.

Вся соль обстояла в том, что СССР был капиталистическим государством с мнимокоммунистической идеологией. Подобная раздвоенность не могла не порождать и субъективной раздвоенности в сознании и действиях его защитников. Считая, что борются за сохранение и укрепление «государства рабочих и крестьян», на самом деле они боролись за сохранение и укрепление государства бюрократической буржуазии, а потому, заявляя себя левыми, на самом деле они были правыми.

Крупнейшая из радикально-сталинистских партий современной России – РКРП имеет свои истоки в таких организациях 1989-1991гг., как Объединенный фронт трудящихся (ОФТ) и Инициативный съезд коммунистов России (ИСКР). Нужно подчеркнуть, что в отличие от будущей РКРП, ОФТ не был ни сталинистской, ни социал-фашистской организацией, но скорее организацией центристского толка, советским аналогом левой социал-демократии. Декларации ОФТ осуждали сталинскую конституцию 1936г. за уничтожение советской власти, выраженное в отказе от выборов по производственным округам (на самом деле от Советской власти к 1936г. оставалась бумажная фикция, однако подобная завуалированная критика сталинизма резко противоречит последующему прославлению Сталина в изданиях РКРП) и требовали перехода к выборам по производственным округам. Иными словами, ОФТ выступал за сохранение советского государственного капитализма, ограниченного участием рабочих в управлении их эксплуатацией. По отношению к существующему государству он выступал не как революционная (в отличие от марксистских и анархистских групп) и не как реакционная, желающая вернуться к сталинизму, а как реформистская сила.

Однако в силу распространения рыночных иллюзий в сознании трудящихся эпохи перестройки ни ОФТ, ни другие антигорбачевские течения КПСС не смогли стать до августа 1991г. сколь-нибудь влиятельным политическим течением. Их время пришло после победы Ельцина.

Осенью 1991г. краснознаменная оппозиция (к которой тогда Зюганов ни сном, ни духом не был причастен) собирает в Москве митинги с десятками тысяч людей (многие из них еще полгода назад ходили на ельцинские митинги), из осколков КПСС создаются различные претендующие на левизну партии, самой крупной из которых была возникшая на основе ОФТ и ИСКР РКРП, при которой было создано в качестве «приводного ремня» движение «Трудовая Россия». Казалось, что победа близка, и что Ельцин потеряет власть с той же легкостью и по тому же алгоритму, как взял ее. На самом деле получилось по-другому.

Вот как описывает действия «трудороссовской» оппозиции известный социолог Борис Кагарлицкий:

«Освобождение цен в январе 1992г., стремительное падение жизненного уровня и резкое изменение условий жизни привели к совершенно не тем результатам, на какие надеялись лидеры неокоммунистов. «Шоковая терапия» парализовала волю и сознание людей. На несколько месяцев нормальному работнику вообще стало не до политики. Всех волновало только одно: как выжить?… Советский человек, совершенно не приученный жить в условиях рынка, оказался брошен в неуправляемую стихию. Не понимая, что творится вокруг, каждый пытался выплыть в одиночку.

Неокоммунистические [на самом деле – КПССовские по происхождению и социал-фашистские по политическому характеру] организации не желали с этим считаться. Каждые две или три недели они проводили очередной митинг…На митингах было много людей: по сравнению с «доавгустовским» периодом движение заметно выросло. Но вскоре рост прекратился. Митинги становились как бы ритуальным сбором одних и тех же товарищей.

Не менее характерно, что на улицах сначала почти не было людей средних лет. Власти утверждали, что протестуют только пенсионеры. Это было ложью. На улицы выходило немало молодежи… Но люди среднего возраста, обремененные семьей, необходимостью кормить и одевать детей, пытавшиеся сохранить работу, и хоть как-то поддерживать привычный образ жизни, на митинги не ходили»

В условиях экономического краха, неработающих предприятий, неоплачиваемых отпусков и чудовищной инфляции, пролетарии не столько эксплуатировались как рабочие, сколько разорялись и страдали как потребители. При этом инфляция била не только по пролетариям, но по всем слоям с невысокими, а главное, неменяющимися доходами – по госслужащим, пенсионерам и т.п. Наблюдалось поверхностное сходство с санкюлотским движением 1792-1795гг., которое объединяло все малоимущие слои, страдавшие от дороговизны – самостоятельных ремесленников, их подмастерьев, рабочих мануфактур, вдов, сирот и инвалидов.

Но именно сравнив «Трудовую Россию» 1992-1993гг, т.е. периода, когда она была массовым движением и пыталась бороться за власть, с санкюлотским движением 1792-1795гг., можно убедиться, что самостоятельного производителя добуржуазных и раннебуржуазных времен отделяла от пресловутого «среднего класса» эпохи позднего капитализма огромная пропасть.

Ремесленник или крестьянин, привыкший жить, работать, сражаться и умирать вместе со всем миром, т.е. общиной, цехом или кварталом, умел не только требовать от государства, чтобы оно соблюдало справедливость, но и подкреплять эти требования своей силой. Обычным ответом французских городских низов на дороговизну во время бунтов 17-18вв., вплоть до Великой революции 1789-1794гг, была «народная таксация», когда торговцев заставляли продавать продовольствие по справедливой цене. В России 1992-1993 годов ничего подобного не было – и быть не могло.

Одинокий и лишенный опыта активной коллективной борьбы «советский» рабочий или служащий привык считать, что государство ему все «дает», т.е. соблюдает неписанный общественный договор: за то, что работник работает и не бунтует, он получает достаточную для скромной, но не нищей жизни, зарплату, а также ряд прочих благ. Механизм, по которому государство у работника сперва его труд отнимало, и лишь затем осуществляло перераспределение продуктов этого труда, перераспределение, в результате которого работник получал часть у него отнятого обратно, этот механизм оставался для работника весьма темен – как темны оставались и причины, почему государство проводит перераспределение именно в таких пропорциях и по каким оно с неизбежностью должно будет перейти к совершенно другому типу перераспределения. Теперь, когда государство этот договор нарушило, и продолжая отнимать у работника его труд, львиную долю этого труда перераспределяло теперь не на производственое накопление, частью чего являлась и ненищенская зарплата, как делало оно в брежневские годы, но на паразитарную роскошь алчной своры чиновников и «новых русских» – словом, когда государство, прежде «все дававшее», теперь это «все» отняло, «советский» работник не имел силы и смелости все это у государства забрать себе, но умел лишь подняться до печального вопля «Государство, верни!» и надеялся, что государство снова станет хорошим и справедливым, лишь только на месте оказавшихся вражьими шпионами Горбачева и Ельцина встанет кто-то другой (те пролетарии, у кого хватало силы и смелости у государства забрать, шли в 1992-19993гг. не в революционеры и даже не в анпиловцы, а в бандиты, благо возможностей для расхищения всего и вся в это время открылось очень много).

Следует подчеркнуть еще один чрезвычайно важный фактор краха радикальной уличной оппозиции – исключительную бездарность ее вождей. Ни парторг Тюлькин, ни преподаватель химии Андреева, ни журналист Анпилов не были революционерами. Они неспособны были всерьез, не на словах, а на деле, бороться за власть. Представители служилой мелкой буржуазии, они также панически боялись власти, как за год до них боялись власти демократы-диссиденты, и с той же готовностью отдали руководство антиельцинской оппозицией бывшим крупным партийным чинам, экс-генералам КГБ и вождям Верховного Совета, с какой демократы до этого пошли под руководство партократа Ельцина. Вот что пишет о массовом трудороссовском движении 1991-1993гг. Кагарлицкий:

«…движение запуталось в собственных противоречиях. Несмотря на кажущиеся напористость и агрессивность, «непримиримые» беспомощно метались из крайности в крайность. Они были неспособны к стратегической инициативе и лишь реагировали на внешние раздражители. То призывали отправить Руцкого и Хасбулатова под суд, то выполняли их указания, то видели в Белом Доме символ всех несчастий страны, то шли его защищать. В любом случае, такое движение было исключительно благодатным материалом для всевозможных манипуляций – извне и изнутри. А в манипуляторах недостатка не было».

Следует указать на чрезвычайно важную черту радикальной красно-коричневой оппозиции 1991 – 1993гг. – на ее социальную и идеологическую неоднородность.

Бесспорно, что подлинные пролетарии – и промышленные рабочие, и не только они, были одной из социальных частей этой оппозиции, но в составе ее они боролись отнюдь не за свое освобождение.

Распыленные и атомизированные капитализмом, и только что закончившимся государственным, и начинающимся государственно – монополистическим, пролетарии российского общества 1990-х годов были неспособны к выработке собственной классовой идеологии, и именно поэтому принимали ту идеологию, которую навязывала им буржуазия. В результате этого классовый протест выражался в чудовищно – неадекватных националистических формулах, а участники протестных демонстраций требовали усиления государства, ограбившего их до нитки.

Этому содействовало и то немаловажное обстоятельство, что пролетарии, лишенные собственности и власти рядовые работники капиталистического общества, вовсе не отделены китайской стеной от других классов и групп этого общества.

Экономическая катастрофа 1990-х годов содействовала чудовищному обогащению государственной буржуазии, стремительно трансформировавшейся в крупную буржуазию государственно – монополистического капитализма, а также сопровождалась сравнительным благополучием ряда категорий и групп, сумевших вписаться в экономическую систему упадочного капитализма (специалисты требующихся для «рыночной экономики» профессий, работники нефтяной промышленности и т.п.). Однако и это чудовищное обогащение, и даже это сравнительное благополучие происходили за счет жизненных условий большей части общества, куда относились отнюдь не только рядовые наемные работники. Для вынужденного уйти из армии офицера, инженера с развалившегося военного завода или для не умеющего и не желающего перестраиваться преподавателя истории КПСС в провинциальном вузе «предательство Горбачева» и последовавший в результате него «развал государства» выглядели как непосредственная причина их нынешнего бедственного положения. На оппозиционных митингах 1990-х годов вперемешку стояли представители разнообразных пролетарских, полупролетарских и мелкобуржуазных групп, не вписавшихся в «рыночную экономику» и обреченных ею на маргинализацию и уничтожение.

Представители любимого русскими патриотами «национального капитала» едва ли ходили в качестве рядовых участников на акции объединенной «красно-белой» оппозиции, но деньги на подобные мероприятия давали. Что еще более важно, именно их интересы задавали направленность идеологии «красно-белой» оппозиции, идеологии, которую затем разрабатывали до тонкостей патриотические литераторы и журналисты. Все эти «красные директора» из военно-промышленного комплекса, ориентированного на внутренний рынок наукоемкого производства, пока еще тоже плохо вписывались в новую экономику, и нуждались либо в обильных государственных заказах, либо в выходе на внешние рынки. «Укрепление русской государственности» отвечало в первую очередь их интересам – и интересам государственного чиновничества.

Это последнее, избавившись от призрака демократического переворота, мелькнувшего перед ним в 1989 – 1991гг., было недовольно даже убогой демократизацией и кадровой чехардой. Оно понимало, что к старому нет возврата и что демократические фразы сделались для него отныне обязательным лицемерием, однако стремилось, чтобы прав и свобод стало поменьше, а стабильности и бесконтрольности побольше.

Таким образом, разоренные пролетарские и мелкобуржуазные слои представляли собой массовую базу национал-патриотической оппозиции 1990-х годов, а обделенные в ельцинский период фракции государственного капитала – руководящую группу этой оппозиции. Распыленность и атомизированность пролетариата, неспособность его к выработке и отстаиванию собственной идеологии вели к тому, что классовая самостоятельность в большинстве пролетарских протестных выступлений 1989 – 2004гг. отсутствовала напрочь, и что пролетарии, сперва посодействовав приходу к власти либеральной, ельцинской фракции эксплуататорского класса, затем либо махнули рукой на политику вообще, либо стали поддерживать антилиберальную группировку эксплуататоров, наивно веря, что укрепление ее эксплуататорской государственности окажется чем-то выгодным и для угнетенных и неимущих.

Ситуация, когда в оппозиционных колоннах плечом к плечу и без особых распрей шагали ветераны, воевавшие с нацизмом, и поклонники нацизма из РНЕ, а на оппозиционных митингах мирно соседствовали портреты Ленина и Николая Второго, эта ситуация выглядела чудовищно, однако упадок капитализма как раз и выражается в порождении им таких монстров, каким была «красно-коричневая» оппозиция.

Мирное сосуществование в рядах оппозиции псевдокрасного и откровенно – коричневого течений объяснялось тем простым обстоятельством, что суть того, к чему стремились они оба, была одинаковой. Их целью было сохранение сильного русского буржуазного государства – независимо от того, в каких идеологических определениях они эту цель формулировали.

Кроме всего прочего, оппозицию удерживала вместе еще одна веская причина. Этой причиной было наличие общего врага.

Национальные предатели, развалившие Россию; перевертыши, предавшие дело Ленина и Сталина; комуняки, 70 лет грабившие Россию по жидокоммунистическим, а теперь грабящие ее по жидокапиталистическим рецептам; наконец, разжиревшие хряки, засевшие у власти и не желающие делиться ею с кем бы то ни было – все эти характеристики относились к одной и той же группе лиц, против которой дружно выступали и любители «Краткого курса истории ВКП(б)», и знатоки «Протоколов Сионских мудрецов».

Ожиревшие хряки, засевшие у власти, как у корыта, упомянуты тут далеко не случайно. И сталинистское, и фашистское крылья объединенной оппозиции были последователями элитаризма (в случае со сталинистами – плохо прикрытого демократическими фразами), т.е. идеи о том, что править должны «лучшие», «элита», и что так будет происходить всегда. Если же элита вырождается, перестает быть элитой, лучшей частью общества, ее должна сместить путем «национальной революции» новая, настоящая элита, в роли которой активисты «патриотической оппозиции» видели самих себя. Как и все национальные движения, «патриотическая оппозиция» 1990-х годов была борьбой претендентов на роль новых господ со старыми господами…

Однако претенденты на роль новой элиты оказались слишком слабы по сравнению с понаторевшими в политике хряками из старой номенклатуры,, поэтому никакой смены элит (называлась ли бы она «социалистической революцией» или фашистским переворотом») не произошло.

Массовое трудороссовское движение рухнуло в октябре 1993г., когда объединенная «право-левая» и парламентско-внепарламентская оппозиция бестолково и бездарно проиграла бой. После этого стало ясно, что скинуть Ельцина с той же легкостью, с какой он скинул Горбачева, не получится, и новые порядки пришли всерьез и надолго.

После этого пришло время КПРФ. Если режим не удалось поменять прямым действием, может быть, его удастся сменить на выборах, – задумались активисты красно-коричневой оппозиции, а Зюганов с важным видом им кивнул, сказав, что «лимит на революции Россией исчерпан».

КПРФ могла считаться коммунистической партией только по недоразумению. Бессмыслица о «лимите на революции», который якобы исчерпан (как будто история – кладовщик, отпускающий революции по лимиту!) была постоянным рефреном в ее пропаганде. Она все время позиционировала себя как партия собственности и порядка, как партия русского национального капитала, готовая отстаивать его интересы против капиталов иностранных. Перед выборами 1996г. она обещала защитить частную лавку от рэкэтира, а русский коммерческий банк – от «Чейз Манхеттена».

Что не менее важно, КПРФ никогда всерьез не претендовала на власть. По определению Кагарлицкого, Ельцин, несмотря на склонность к алкоголизму, был политиком по-своему мудрым, а потому прекрасно понимал, что каждое уважающее себя правительство должно иметь оппозицию официальную, ручную и подконтрольную, если не хочет получить на свою голову проблемы с оппозицией неофициальной и неподконтрольной.

Ручной характер КПРФ был с блеском продемонстрирован президентскими выборами

1996г., выборами, которые КПРФ просто сдала Ельцину, плачась после этого, что выборы были сфальсифицированы. Что делать в случае фальсификации выборов, покажут затем лидеры буржуазных оппозиций в Сербии, Грузии и Украине, но Коштуница, Джинджич, Саакашвили, Ющенко и Тимошенко всерьез хотели взять власть, Зюганов же этого не хотел – ни в 1996г., ни до, ни после.

В самом деле, чтобы он стал делать, взяв власть? Проводить какие-то реформы, хотя бы и в рамках буржуазного строя? Но это означало вступить в серьезный конфликт с правящим классом, а разделить судьбу Сальвадора Альенде Зюганову совершенно не хотелось.

Оставить все как есть? В этом случае народные массы стремительно разочаровались бы в Зюганове, разуверились бы в парламентском пути, отстаиваемом КПРФ, и вышли бы из-под контроля, который осуществляла над ними буржуазия с помощью КПРФ. Поэтому и для самого Зюганова, и для всей буржуазии было куда удобней, чтобы КПРФ сидела в креслах официальной оппозиции, а не несла все тяготы власти.

После этого всем, имеющим глаза, чтобы видеть и мозги, чтобы думать, стало понятно, что функция КПРФ в существующей политической системе – это функция дырки в котле, дырки, через которую выходит пар народного недовольством, пар, который в противном случае может разнести всю политическую систему. Очень правильно охарактеризовал ситуацию политолог В. Никонов (внук Молотова):

“Лучшую оппозицию, учитывая современные российские условия, трудно себе представить…

…на месте власть имущих я бы выдал КПРФ охранную грамоту и сдувал бы с нее пылинки. Кроме шуток, она играет очень полезную роль. Если бы не было приличной компартии, мы бы уже нахлебались с экстремистами, радикалами, баркашовыми и анпиловыми в парламенте. Сама компартия – сила системная, конституционные правила игры признает, договориться с ней можно. Пользуясь политологическим жаргоном, КПРФ вводит разрушительный потенциал протестного электората в рамки легитимного политического процесса. В переводе на русский: если бы у недовольного народа не было возможности “оттянуться”, голосуя за коммунистов, он бы уже громил все подряд. Компартия Российской Федерации полезна для страны и безопасна для власти”.

Впрочем, объединенная красно-коричневая оппозиция выполнила еще одну работу. Она дала власти идеологию, которую власть решила воспринять после того, как на рубеже 1990-х и 2000-х годов проделала решающий переход от беспорядочного грабежа к грабительскому порядку. Вот что пишет об этом Б.Кагарлицкий:

«…решающую роль в формировании новой идеологии власти сыграли… теоретики газеты «Завтра» и проникшиеся их идеями лидеры компартии. Именно они провозгласили «красно-белый союз». Православные фундаменталисты, добившиеся причисления к лику святых царя Николая Второго, прозванного «кровавым», должны были объединиться в одной колонне с политическими наследниками красных комиссаров, рассстрелявших царя и его семью. Разногласия предлагалось отбросить во имя «державности». Надо иметь сильную власть и не важно – под чьим флагом, в чьих интересах. Главное, она должна быть сильной и страшной.

Сермяжный постмодернизм «красно-белого союза», таким образом, не был лишен объединяющей основы. За что бы ни сражались «красные» и «белые», и те, и другие являлись властью. И те, и другие были авторитарны, и те, и другие, в конечном счете, формировали бюрократию и опирались на нее. Поддерживалось в советском опыте все, что роднило его с царизмом, с империей, все, что было в нем консервативного, реакционного. И отвергалось все, что опиралось на традицию революции, освободительной борьбы, прогресса. Это была советская традиция, очищенная от коммунистической идеологии, лозунгов классового противостояния и демократических идеалов первых ленинских лет. «Сталинизм без социализма» – так характеризовал кредо Путина один из западных журналистов. «Единая Россия» – партия бывших советских бюрократов, восторженно поддержавших капитализм, оказалась, по существу, наиболее последовательным воплощением «красно-белого союза»»

Первые годы путинского правления объединенная оппозиция пребывала в неком параличе. Ее мечты реализовались, но их реализация оказалась чудовищно несоответственной тому, как она представлялась прежде. Мелкая служилая буржуазия, составлявшая основной социальный костяк объединенной оппозиции, думала, что от укрепления русской державности выиграет она, а на самом деле все выгоды от такого укрепления пошли крупной государственной буржуазии. Затем идеология оппозиции, если не всей, то ее наиболее активной и думающей части стала меняться – парадоксальным образом, меняться в сторону буржуазного демократизма.

Этому изменению соответствовал сдвиг в общественных настроениях. В 1990-е годы, когда политика и идеология властей была либеральной и прозападнической, в массах преобладали националистические и государственнические настроения, то в 2000-е годы, когда политика и идеология власти стала державнически-патриотической, а народу жить стало от этого еще хуже, в массах стали расти настроения антипатриотические и антигосударственнические. Наиболее гибкие и чуткие из вождей буржуазной оппозиции решили сделать из этого выводы.

Один из таких вождей, Э.Лимонов написал даже, что если государственнический социализм Маркса и Ленина потерпел крах, то с антигосударственническим социализмом Бакунина и Кропоткина дело обстоит по-другому.

Если переход НБП на позиции анархизма принадлежит к чистой фантазии, то частичный сдвиг с фашистских на буржуазно-демократические позиции – несомненный факт. Лимонов смог создать единственную в России активистскую партию, куда, не имея левой альтернативы, пошло определенное количество думающих и жертвенных парней и девчат, из которых 100 лет назад получились бы прекрасные большевики или эсеры.

Полевение в обществе – несомненный факт, определяемый хотя бы по такому косвенному признаку, как появление в московских книжных магазинах немалого количества левой литературы – преимущественно переводной, по причине дефицита талантливых левых теоретиков в России. Если эти книги издаются (пусть небольшими тиражами) – значит, кто-то их читает.

Сумеют ли российские левые – не проходимцы и оппортунисты, а искренние борцы за всеохватывающее освобождение рода людского – воспользоваться этим полевением и стать настоящей революционной силой, сумеют ли левые в грядущих схватках путинского бюрократического капитализма и антипутинской либеральной оппозиции (охватывающей сейчас и Яблоко, и КПРФ, и всевозможные комсомолы, и НБП) выступить в качестве Третьего Фронта – зависит не в последнюю очередь от самих левых. Мы – не марксисты, и абсолютных гарантий, что наши желания совпадут с действительным ходом событий, давать не можем.

И все же:

«Боритесь –

И поборете.

Вам бог помогает,

С вами правда,

С вами слава,

И воля святая».

На помощь бога мы надеется не можем – по причине его отсутствия, но «пепел Клааса стучит в наши сердца».

«…Исходя из той мысли, что прошлое никогда не бывает завершенным, следует примкнуть к традициям угнетенных и противопоставить их «континууму угнетателей». Задача историка, с одной стороны, показать историю страданий, с другой, вечного протеста. «Задача истории – не только оживить традиции угнетенных, но и создать их». Ее цель должна состоять в том, чтобы пробудить в современных им угнетенных чувство мщения, таящуюся в нем «небольшую мессианскую силу», так, чтобы в момент «вспышки опасности» ее несбывшиеся надежды могли осуществиться. Здесь видно отличие от марксистского представления, исходящего из спасения «будущих поколений», тогда как Беньямин делает упор на спасение и окончательное осуществление борьбы прошлых поколений. Его представление об истории в основе своей как бы «обращено назад» (однако не в смысле реакционности). Этому соответствует его мотив «социализма как поворота», заимствованный у Ландауэра, его «хватка за стоп-кран», которая должна положить конец длительному состоянию катастрофы.

Историческим субъектом, который должен продолжить традицию протеста, является пролетариат как преемник всех угнетенных классов истории. Ему надлежит остановить историю и тем самым взорвать континуум (непрерывность) угнетения…»

(Лутц Нойбер. Разорвать непрерывность истории! Историко-философские тезисы Вальтера Беньямина)

Культура и интеллигенция.

О российской культуре последних 15 лет нечего говорить – по причине почти полного отсутствия таковой (отдельные исключения вроде фильма «Магнитные бури» были именно исключениями). Период экономической деградации и политической реакции оказался в то же время и периодом духовного маразма.

Можно много возмущаться духовным маразмом, сведением всей культуры к мыльным операм и низкопробным детективам, но гораздо важнее выяснить причину данного явления.

В искусстве человек выражает потребность в гармоничном человеческом существовании, потребность, которую душит в нем дисгармоничное классовое общество. Именно поэтому великое искусство, будучи тоской по утраченной целостной человечности, является в то же время критикой существующего бесчеловечного общества – является даже независимо от политических взглядов творца искусства. Эта критика бесчеловечного настоящего может идти во имя прошлого (как у Бальзака или Фолкнера) или во имя будущего, но если ее нет, тогда нет искусства, а есть отрасль коммерции. В ногу со временем, со своим настоящим великое искусство может идти лишь в те очень редкие в истории моменты, когда это настоящее хотя бы частично реализует идеал чистой человечности, и когда невозможное кажется возможным.

Великий художник может быть певцом либо господствующего прогрессивного класса, когда тот, на какое-то время может вызывать иллюзию, что его окончательная победа станет торжеством чистой человечности, либо певцом борющегося за освобождение угнетенного класса, победа которого приведет к тому, что «на громкий крик «Товарищ!» станет оборачиваться Земля», либо, по крайней мере, класса, проигравшего бой и обреченного на гибель, но имевшего за собой великое прошлое.

Пришедший в России класс нуворишей не имел за собой ни героического прошлого, ни достойного настоящего, ни привлекательного будущего. В отличие от части европейской буржуазии 14-19 веков он никогда и не претендовал всерьез на то, что его господство хоть в отдаленной перспективе приведет к торжеству чистой человечности, а обещал лишь перспективу, что сам он будет вечно «делать деньги, чтобы делать из них новые деньги», тогда как все те, кто делать деньги не сможет, могут преспокойно уходить на тот свет:

«Будьте здоровы, живите богато,-

Если позволит вам ваша зарплата.

А если зарплата вам жить не позволит –

Так вы не живите – никто не неволит».

В то же самое время в России не было систематической и последовательной борьбы классов угнетенных, борьбы не за частные экономические интересы (таковая порой происходила), а борьбы за всечеловеческое освобождение – той борьбы, которая могла бы дать перспективу великому революционному искусству, подобному тому, которое существовало в мире до 1980-х годов.

Впрочем, интеллигенции, которая по роду своих занятий является творцом культуры, нечего сваливать всю вину за собственную импотентность на буржуазию и на пролетариат. Значительная доля этой вины лежит на самой интеллигенции.

В начале 20 века народнический литературовед Иванов-Разумник, друг Блока и Есенина, написал многотомную «Историю русской интеллигенции». Основной смысл этой работы заключался в том, что на протяжении всей своей истории русская интеллигенция боролась с «мещанством», под коим Иванов-Разумник понимал буржуазию и буржуазный дух вообще. В отличие от старой русской интеллигенции современная российская интеллигенция пошла в услужение мещанству – чем и обрекла себя на убогое бесплодие.

«Девушка может петь о потерянной любви, но скряга не может петь о потерянных деньгах», любовь и ненависть – страсти человеческие, а вот стремление «делать деньги, чтобы из них делать новые деньги» присуще роботам, фабрикуемым из людей современной цивилизацией. Старый русский поэт Валерий Брюсов правильно писал, что прекрасным может быть ««океан народной страсти» или даже на худой конец «восточный царь Асархаддон», но никак не бескрылые корыстолюбцы.

История русского капитализма 1990-х годов дала много историй, покруче бальзаковских, однако чтобы создать из этого материала произведения уровня Бальзака, нужно иметь к капитализму отношение, подобное бальзаковскому, а того лучше – бодлеровскому. Единственное талантливое произведение о русских нуворишах было написано не профессиональным писателем, а одним из самих нуворишей. Речь идет о романе Юлия Дубова «Большая пайка». Герои этого романа, 5 друзей –НТРов, уходят в конце 1980-х годов в предпринимательство, после чего теряют постепенно все свои человеческие качества и гибнут – морально, а в большинстве своем и физически.

Современная обуржуазившаяся интеллигенция любит ссылаться на старую русскую интеллигенцию, почему-то при этом, однако же, приводя в качестве образца таковой не земских врачей, лечивших крестьян, а профессора Преображенского – достаточно омерзительного  типа, пересаживающего высокопоставленным начальникам половые железы обезьян – дабы эти начальники могли без проблем совращать своих секретарш. На самом деле между современной российской интеллигенцией и старой разночинной интеллигенцией – не преемственность, а противоположность. Разночинная интеллигенция не была интегрирована ни самодержавием, ни капитализмом, а потому была враждебна этим последним. Она считала себя не элитой народа, а его авангардом, и считала не своим правом – паразитировать на народе, но своим долгом – поднять народ до своего уровня. Лишь малое меньшинство шло в революцию, в тюрьмы и на виселицы, но сочувствие революции было доминирующим настроением среди интеллигенции. Михаила Каткова – тогдашнего Михаила Леонтьева, за человека не считали, и если уважали Владимира Соловьева, то не за его шеллингианскую философию, а за публичное требование помиловать первомартовцев.

Лишь после поражения революции 1905г. начинается обуржуазивание русской интеллигенции (проявлением чего и послужил сборник «Вехи»), но совершенно стремительными темпами этот процесс пошел после 1921г., при СССРовском государственном капитализме, когда среди интеллигентов произошел отрицательный отбор – гордые и непокорные пошли в лагеря и под расстрел, уцелели и стали процветать лишь те, кто выразил готовность служить бюрократическому Левиафану. Но, пойдя в услужение Левиафану, интеллигенция тем самым привязала себя к его судьбе. Пока советский государственный капитализм был, по буржуазным меркам, прогрессивен, могли еще появляться талантливые произведения, когда Левиафан прогнил, протух и стал отравлять своим смердением все вокруг себя, обречена была на творческую смерть и служившая ему интеллигенция.

Творец великого искусства может протестовать против бесчеловечной действительности не во имя какого-то класса, но во имя себя самого. Шарль Бодлер, великий французский поэт, с оружием в руках участвовавший в рабочем восстании июня 1848г., в 1850-е годы, когда пролетарское движение было задушено чугунной плитой Наполеона Третьего, не склонил головы. Он мог уйти в теорию «искусства для искусства», но «искусство для искусства» являлось для него протестом против невыносимой жизни, которую он не мог изменить, но с которой он не мог и не хотел смириться. Артюр Рембо, гениальный поэт следующего поколения, отказавшись от противостояния действительности, противостояния, казавшегося обреченным после разгрома Коммуны, и решив стать добропорядочным буржуа, сознательно умер как поэт. Он решил разбогатеть торговлей в Африке, а не писанием стихов с прославлением власть имущих, и даже в его капитуляции было больше чести, чем во всех деяниях лизоблюдствующих из капеллы евнухов при банкирах и бандитах.

Сколь-нибудь талантливое, подлинное искусство создавалось в России последних 15 лет лишь в малоизвестных широкой публике кругах. Одним из произведений такого искусства мы и закончим эту главу:

Встав над безумием этого дня

Мы вызываем огонь на себя

Чтобы успели там впереди

Люди пройти отрезок пути

Это так трудно идти на смерть

Каждый хотел так много успеть

Но видимо это наш главный труд

Прожить под огнем пять долгих минут

Мы знаем дорога заказана нам

К этим возвышенным небесам

Нам в одиночку не одолеть

Эту всесильную вечную смерть

Но наш отряд уходящий вперед

Нашу победу за нас обретет

И мы погибая в сраженье с врагом

Тоже возводим наш радостный дом

Это радость увидеть тех

Кому достанется наш успех

Это радость взглянуть в глаза

Грядущим будущим небесам

Это право у нас не отнять

Наше право насмерть стоять

Наше право погибнуть в бою

Жизни смерть подарить свою

И журавли летят в небеса

К нам доносятся их голоса

Они кричат о тех кто ушел

Кто свой конец в сраженье нашел

О том что и нам придется уйти

Не достигнув конца пути

Но кто-то снова будет стоять

И так же медленно умирать

Чтобы успели там впереди

Люди пройти отрезок пути

Внешняя политика России.

О внешней политике России данного времени много говорить не приходится – по причине бесславия таковой – бесславия, обусловленного экономическим бессилием.

Среди российской патриотической оппозиции, а в последние годы отчасти и среди правящих кругов России преобладает миф, будто «Запад» спит и видит, как бы развалить Россию на 666 кусков – из-за бескорыстной ненависти к «русскому духу», разумеется. Среди более проницательных аналитиков существует другое мнение, куда более соответствующее действительности.

Современный российский экономист А.П. Бунич пишет:

«…западные страны не являются, конечно же, врагом России, и в принципе не заинтересованы в ее распаде и дезинтеграции, но, с другой стороны, США и Европа в то же время не заинтересованы в том, чтобы Россия превратилась в самостоятельный центр влияния, в самостоятельного игрока на международной политической и экономической арене. США и Европа готовы поддерживать Россию как противовес таким странам, как Китай и Япония, чтобы не допустить их слишком серьезного усиления, готовы терпеть интересы России на территории СНГ только в том объеме, в каком это необходимо для поддержания международной стабильности в целом».

Еще резче писал в 1999г. в сборнике «Конец ельцинщины» венгерский исследователь Акош Силади:

«…сильное, замкнутое на себя, опирающееся на свои силы российское государство стало бы спасителем для Запада. Такое государство обеспечило бы геополитическую стабильность в регионе, предотвратило бы выход из-под контроля ядерного оружия, подавило бы надвигающиеся социальные взрывы, собственными руками укрепило бы стену между богатым Западом и бедной Россией, преградив тем самым путь экономической эмиграции и мафии, и, наконец, но не в последнюю очередь само создало бы тот требуемый образ врага или по крайней мере образ беспрестанно угрожающей опасности, который легитимизировал бы не только долгосрочную изоляционистскую стратегию Запада, но и его возможные актуальные военно-политические маневры и экономические шаги».

Образ врага создать из современной России не получилось по причине ее экономической слабости, из-за которой «сильное, замкнутое на себя, опирающееся на свои силы российское государство» является на самом деле невозможным. Из-за невозможности восстановления благоприятной для правящих классов и Запада, и Востока ситуации раздела мира 1945-1989гг. правящие классы Запада избрали на роль «образа врага» «исламский терроризм», Россия же, поддакивая им, заявила, что начала бой с тенью терроризма раньше всех.

То, что правящие круги Запада совершенно не заинтересованы в распаде России, подтверждает такой авторитет по данному вопросу, как Кондолиза Райс:

«Во –1-х, должно быть осознано, что американской безопасности меньше угрожает сильная Россия, чем слабая и непоследовательная»

Об этом же было сказано в 2000г. в ежегодном докладе министра обороны США президенту и конгрессу:

«Если российская система не сможет стабилизироваться в течении длительного времени, дезинтеграция России как единого государства может стать главным вызовом в деле безопасности для Соединенных Штатов и мирового сообщества»

Причины понятны. Поддержание «стабильности» и «порядка», предотвращение «хаоса» и «социальных взрывов» на 1/6 Земного шара будут стоить правящим кругам Запада множества хлопот, жертв и затрат. Гораздо выгоднее перепоручить это дело (за соответсвующую мзду) местному сателлиту, экономическая слабость которого является надежной гарантией того, что он не осмелится всерьез бросить вызов «Западу».

Россия сейчас, как и 100 лет назад, это слабая империалистическая страна, проявляющая большие претензии и нещадно давящая инородцев, но зависимая, как наркоман от иглы, от западных кредитов.

Внешняя политика российского правящего класса за последние 15 лет прошла ряд этапов. В первое время, на радостях, что он будет наконец-то принят в мировую цивилизацию, от чувства собственной слабости, тем более болезненной, что давшей себя знать достаточно неожиданно, и от неумения действовать в новой для себя роли российский правящий класс сдавал новоприобретенным западным братьям все, что можно было сдать. Его отступление во внешнеполитических вопросах было неизбежно, но это отступление превратилось в паническое бегство.

На втором этапе российский правящий класс, освоившись в новой ситуации, стал делать попытку играть самостоятельно и делать уступки не от бескорыстной любви к «мировой цивилизации», а за соответствующую плату. Его любимым методом стала политика шантажа Запада протежированием какого-нибудь патриотического диктатора третьего мира, чтобы в соответствующий момент сдать этого диктатора за должную плату. Сколько патриотической истерики, биения кулаком в грудь и проклятий Западу было во время бомбежек Югославии в 1999г. и агрессии против Ирака в 2003г., но если Милошевич и Хуссейн когда-нибудь всерьез надеялись на российскую помощь, то они здорово просчитались.

Более того, российский правящий класс за многие годы смог, наконец, усвоить, что мифический «Запад» далеко не однороден и что интересы США, с одной стороны, и объединенной Европы, во главе которой выступают Германия и Франция, совпадают отнюдь не всегда и не во всем. Именно поэтому антиамериканская позиция российского правительства во время войны в Ираке в 2003г. на удивление совпала с подобной же позицией Франции и Германии. Американское правительство, сильно обидевшись в тот момент на правительства Германии и Франции, не очень-то обиделось на позицию правительства России, зная, что от нее мало что зависит.

Следует сказать несколько слов и о политике российского правительства в Ближнем Зарубежье, т.е. в странах, образовавшихся из республик СССР.

Присоединить к себе эти республики, или хотя бы часть их, российское правительство не могло и даже не пыталось по целому ряду причин. Добровольное присоединение их было бы возможно к России на подъеме, к России, дающей свет и надежду, но никак не к деградирующей России номенклатурного капитализма. На аннексию их Россия не могла пойти по причине собственной слабости и чрезмерной рискованности подобной авантюры, грозившей испортить отношения с западными странами, не желающими чрезмерного усиления (а равным образом чрезмерного ослабления) России. Кроме того, для российского капитала деколонизация была выгоднее реколонизации, экономический контроль плюс политическое влияние был намного надежнее и дешевле прямого политического господства (по этой же причине в 1940- 1970-е годы Англия, Франция и прочие колониальные державы дали политическую независимость своим колониям, сохранив экономический контроль над ними). Предоставление политической независимости элитам союзных республик означало то, что расходы по поддержанию порядка и воспроизводству рабочей силы в этих республиках перекладываются на местные элиты, тогда как немалая часть доходов от эксплуатации этой рабочей силы все равно будет перетекать в бывшую метрополию – в силу действия экономических законов капитализма. Для Москвы гораздо выгоднее, чтобы таджикская рабочая сила воспроизводилась на собственные средства в независимом Таджикистане, а эксплуатировалась в Москве, чем тратиться самой на минимальное количество школ, больниц, дорог и т.п. в Таджикистане.

При всем при том российский правящий класс не мог просто махнуть рукой на республики бывшего СССР – ведь он имел там слишком серьезные интересы. Поэтому он проводил там политику сохранения своего экономического влияния, а кое-где (в первую очередь – в Таджикистане) и прямого военного присутствия. Как все это конкретно реализовывалось в разных республиках – рассматривать слишком долго, скажем лишь, что на политическом и идеологическом уровне политика Кремля выглядела серией пародоксов, причина коих лежала в несоответствии между размером аппетитов и пищеварительными способностями. Кремль провозглашал защиту прав русскоязычного населения стран СНГ – и сдал русскоязычное население Туркмении в бесконтрольную собственность туркмен-баши, – и в то же самое время русскоязычные, желавшие приехать на постоянное жительство в Россию встречались с бесконечными бюрократическими препонами. Кремль декларировал «братство славянских народов», а славян-украинцев, приехавших на заработки в Москву, без конца гоняли и обирали менты…

Русские патриоты – очень странные люди. Они гордятся какими-то царьками, князьками и императорами, они гордятся всей той мерзостью русской истории, которая делала Россию всесветным пугалом, а величайшее событие русской истории, событие, в котором русский народ попытался добыть себе правду и волю, Великую русскую революцию 1917-1921гг. считают делом каких-то масонов и – ну как же без них – «жидов».

В июне 1917г., когда Великая русская революция только начиналась, малоизвестный венгерский искуствовед Лайош Фюлен записал в своем дневнике:

«Новый фактор громко заявил о себе в мировой истории: русский народ… Тот народ, который на Западе знали лишь по книгам русских писателей, знали, жалея его за рабский удел, презирая за отсталость, посмеиваясь над его фанатизмом… До сих пор он шел где-то в самых задних рядах, даже не шел, а тащился, лишь верхними своими слоями подключившись к западным нациям… Огромная русская баржа, которая до сих пор плыла, влекомая Европой, совершила крутой поворот, и, возможно, завтра она будет тянуть Европу за собой. Нет слов, велика ее миссия. И если поворот был началом выполнения этой миссии, то новая глава открылась в нашей истории».

Русские патриоты, как и все патриоты, на самом деле отстаивают не своеобразие русской национальной культуры и политики, а ее унификацию по господствующему в мире стандарту: Россия должна стать сильной, корыстной и эгоистичной, как Запад, а в идеале вдобавок и клерикально-террористической, как Израиль. Все лучшее в старой русской культуре, всемирная отзывчивость, присущая и тем солдатам и офицерам русской армии, которые во время польского восстания 1863г. примкнули к повстанцам сражаться за нашу и вашу свободу – ведь не может быть свободным народ, угнетающий другие народы!, – и парню, который «хату покинул, пошел воевать, чтоб землю в Гранаде крестьянам отдать» – эта всемирная отзывчивость считается русскими патриотами ничем иным, как следствием козней злого еврейского духа. Между тем Россия либо останется страной слабого, зависимого империализма, второразрядной империалистической державой, пугающей слабых, надоедливо выклянчивающей у сильных, но презираемой всеми, либо Россию царей, купчин, опричников и попов сменит Россия, за которую боролся трудовой народ в великой проигранной революции 1917-1921гг.

О войне в Чечне.

При всех рассуждениях о причинах чеченской войны забывался факт, мельком упомянутый в воспоминаниях жены Дудаева и в книге Лимонова «В плену у мертвецов»: при Дудаеве в Чечне не было настоящей приватизации. Все крупные предприятия оставались в руках у государства, хотя происходил бурный рост капитализма снизу. Реализовалась горбачевская утопия: развитие частного капитализма снизу при сохранении контрольных высот за государством. Все попытки московских и чеченских чиновников и предпринимателей добиться от Дудаева номенклатурной приватизации грозненских нефтеперерабатывающих заводов встречали с его стороны жесткий отпор.

Российское правительство, задушив на своей территории низовой капитализм, не собиралось терпеть анклав подобного «народного капитализма» у себя под боком – и это стало одной из главных причин (а быть может – и решающей причиной) первой чеченской войны.

Мы не станем пересказывать историю двух чеченских войн, тем более, что эта история у всех в памяти. Скажем только, что крах фактически независимой Чечни 1996-1999гг. служит доказательством невозможности национальных революций, обреченности «национал-освободительных» буржуазных движений в современную эпоху.

Вот что пишет об этом уже известный нам Б.Кагарлицкий:

«За годы, прошедшие после фактического получения независимости, проект создания в Чечне собственного национального государства потерпел явную неудачу. Вместе с ним рухнула и дудаевская идеология светского национализма. Радикалы, отказавшись от последних остатков светской риторики, перешли на позиции исламского фундаментализма, а генерал Масхадов, будучи официальным президентом, по сути, утратил контроль над страной…

Герои войны показали полную некомпетентность в качестве администраторов. Между бывшими соратниками начались острые конфликты. Республика оказалась поделена на фактически самостоятельные зоны. Чеченская верхушка, установившая после окончания войны неформальные контакты с кремлевскими элитами, все более коррумпировалась. Неопределенность политического статуса республики, вызванная в первую очередь нежеланием Москвы признать ее независимость, способствовала формированию в Чечне криминальной экономики. Что вполне устраивало кремлевских олигархов, проворачивавших здесь свои «неофициальные» дела.

Крушение чеченского национального проекта было прямым результатом сговора между лидерами сопротивления и московскими элитами. Этот проект не смогли полностью подорвать ни неудачи дудаевского правления в 1991 – 1994гг, ни военная оккупация в годы первой войны. Но три года перемирия, сотрудничество с российскими чиновниками и олигархами в деле восстановления республики – и разворовывание выделенных на это ресурсов привело к полному разложению верхушки сепаратистов».

После этого началась вторая чеченская война – и жизнь в Чечне окончательно стала адом. Из этого ада нет выхода, пока и в России, и в Чечне у власти находятся свиньи, именующими себя элитами.

Исцеление ран, нанесенных этой войной, станет возможным лишь после того, как в России установится трудовая республика, которая немедленно выведет из Чечни войска, воздаст по заслугам всем виновникам геноцида, и, признавая право чеченского трудового народа жить так, как он хочет, окажет помощь тем исстрадавшимся от насилий и чужих, и своих господ трудящимся Чечни, кто будет стремиться к установлению Чеченской трудовой республики, которая дружила бы с Российской трудовой республикой как вольная с вольной и равная с равной. В армии Шамиля за нашу и вашу свободу сражался полк из беглых русских солдат, в Красной армии воевали чеченские отряды Асланбека Шерипова – у боевого братства трудящихся России и Чечни есть прошлое, а значит, может быть и будущее.

Послесловие.

Если бы в наши дни воскрес кто-нибудь из тех, кто погиб 100 лет назад –погиб в боях на Красной Пресне или на виселице по приговору военно-полевого суда, воскрес и посмотрел бы на современную Россию – он пришел бы в ужас: неужели это оказалось итогом борьбы и гибели его и его товарищей! Он увидел бы все худшее, что было в старой России – и не увидел бы ничего из лучшего, что было в ней. Он увидел бы бесправие народа и всевластие власти, нищету трудовых низов и паразитическую роскошь правящих верхов, увидел бы избираемого на 8 лет царя, называющего себя президентом и безвластную говорильню, называемую Думой; увидел бы царящий клерикализм и лицемерно крестящихся братков и губернаторов, плевать хотевших на бунтаря и мученика Иисуса; увидел бы шовинизм и подавление инородцев, сочетающиеся с зависимостью от западных кредитов и западного рынка для экспорта сырья (хлеб и лес сменились, правда, нефтью и газом), – словом, увидел бы восстановленную с некоторыми косметическими изменениями царскую Россию. История проделала круг – и попытка вырваться из тупика зависимости после чудовищных жертв кончилась возвращением в тот же тупик, к тому же разбитому корыту.

В то же время воскресший революционер 1905г. не увидел бы в 2005г. тех сил, которые были знакомы ему и которые могли бы вырвать страну из засасывающего болота. Он не увидел бы ни социалистического пролетариата, ни общинного крестьянства, ни антибуржуазной разночинной интеллигенции. Все глухо и тихо – как на кладбище. 100 лет назад Россия была живой страной, теперь она кажется страной мертвой.

Недавно автор этой статьи услышал от своего друга мысль, что Россия, русская цивилизация обречена. Корнем русской цивилизации была крестьянская община, и именно ветвями выросшего из этого корня дерева были и замечательный русский ранний пролетариат, и замечательная разночинная интеллигенция. В 20 веке корень был выкорчеван, ветви обрублены, из живого дерева сделан полезный для индустриальной цивилизации телеграфный столб, а когда этот столб сгниет и развалится – лишь вопрос времени.

Услышав это, я задумался: а жаль ли мне Россию? Я никогда не считал себя патриотом, никогда не испытывал любви к «своему» государству, всегда считал патриотизм, в единомыслии со Львом Толстым «последним прибежищем негодяев», раболепной преданностью своим хозяевам лишь за то, что они «свои» и тупой враждой к рабам чужих хозяев лишь за то, что им выпала доля принадлежать их хозяевам, а не моему. Русское государство мне не жаль – мне жаль русский народ, и, по правде сказать, жаль не тот народ, какой сейчас есть, а тот народ, который когда-то был и который мог бы быть (и, чем черт истории не шутит, может еще будет!).

Мне не жаль Россию князей, царей, императоров и генсеков, мне не жаль Россию дворян, «ваших благородий», жандармов, попов и купчин, мне жаль ту Россию, которая много раз поднималась на смертный бой со своими господами, на бой за землю и волю, мне жаль Россию моего деда – крестьянина-общинника, мне жаль Россию Разина и «Народной воли», жаль Россию Некрасова и Льва Толстого. Умерла ли она или сможет все же возродиться из пепла великих пожарищ 20 века? Кто знает? Прошлое фатально, его не изменишь, а будущее, даже если и фатально, то пока еще не известно. «Боритесь – и поборете!», – так писал великий поэт крестьянской революции Тарас Шевченко.

Так была ли напрасной вся история России в 20 веке, если результатом всего проделанного пути оказалось возвращение к еще сильнее засасывающей трясине того же болота?

Только из глубины отчаяния может родиться надежда, и только на краю пропасти могут вырасти крылья.

Марлен Инсаров.

Февраль 2006г.

Метки: госкап, капитализм, Россия