Социальная Революция

История человечества с момента уничтожения древней общины, сменившейся классовым обществом, является историей насилия, зверства, неимоверных страданий – и в то же время историей борьбы обездоленных и угнетенных за свое освобождение, за прекращение страданий. Борьба эта то вспыхивала грандиозным пожаром, в котором сгорали классовые цивилизации, то тлела в глубинах общества незаметно для позднейшего  невнимательного историка, но не прекращалась практически никогда. Классовое общество основано на насилии, а каждое насилие встречает сопротивление насильнику.

Формы освободительной борьбы угнетенных, организация этой борьбы, наконец,  идеология, посредством которой угнетенные осмысливали свою собственную борьбу, менялись соответственно различным эпохам, и отличались большим разнообразием. Установление закономерностей, присущих освободительным движениям и идеям старых эпох, затрудняется в первую очередь тем обстоятельством, что историю писали победители, а ими оставались в конце концов угнетатели, а не угнетенные. Что думали и к чему стремились участники таких грандиозных народных движений, как восстание Спартака в Риме или маздакизм в Иране, мы можем только догадываться по рассказам их врагов или, самое большее, доброжелателей,- то, что писали сами повстанцы, было уничтожено белым террором. Реконструкция идеологии народных движений древности и средневековья, наверное, никогда не сможет достичь полной адекватности, в ней навсегда останутся пробелы и неясности. Но основные линии развития освободительной борьбы и освободительных идей угнетенных классов в старых обществах могут быть восстановлены.

Первым известным нам по письменным источникам народным восстанием может считаться переворот в государстве Лагаш в Двуречье (2318г. до н.э.). Пришедший к власти в результате этого переворота Уруинимгина опирался на рядовых свободных общинников, после переворота были отменены самые тяжелые налоги, жрецам было запрещено взимать огромные поборы при обряде погребения. Рабы же не получили от переворота ничего, – и это не было случайностью.

Отсутствие солидарности между свободными бедняками и рабами присуще большей части народных движений древности, как присуще им и отсутствие боевого интернационализма. Как подконтрольные деспотическому государству крестьянские общины Востока, так и полиса античности сохраняли преемственность с первобытной общиной, по нормам которой солидарность распространялась только на своих, только на членов одной общины. Рабы были чужаками, и именно поэтому единство действий с ними являлось чем-то непредставимым. Потребовались столетия империй, уравнивавших разнообразные этнические общины в общем для всех рабстве и бесправии, прежде чем появилась идея всечеловеческой солидарности и всеобщего равенства.

К 1750г. до н.э. часть советских историков относила восстание рабов и крестьян в Египте, о котором говорится в т.н. «Речении Ипусера». Неясно, повествовал ли Ипусер о реальном событии, или просто написал древнеегипетский роман-предостережение. Даже в первом случае о восстании и его идеологии вряд ли когда-нибудь будет известно больше того, что есть в «Речении Ипусера» (а там нет фактической истории восстания) .

Многовековая народная революционная традиция существовала в Китае. В общественной мысли Китая господствовала теория небесного мандата, согласно которой каждое правительство, каждая династия имеет право на власть лишь до тех пор, пока обеспечивает благосостояние подданных. Если она перестает делать это, погрязает в коррупции и деспотизме, тем самым она лишается небесного покровительства, и свержение ее является правом и обязанностью подданных. Именно таким образом в конце III в. до н.э. была свергнута династия Цинь, наиболее известным представителем которой был знаменитый деспот Цинь Шихуанди, и в результате крестьянского восстания к власти пришла династия Хань, основателем которой стал руководитель восстания сельский староста Лю Бань.

Проблема грандиозных крестьянских восстаний в Китае заключалась, однако, в том, что ирригационное сельское хозяйство страны требовало наличия мощного бюрократического аппарата, и именно поэтому в случае победы крестьянского восстания его руководители и активисты сами становились новыми господами. В первые десятилетия после победоносного восстания жизнь крестьянства улучшалась (за счет снижения налогов, истребления старых феодалов и относительной умеренности первого поколения новых), но дальше история повторялась по старому кругу.

Династия Хань, вышедшая из победоносного крестьянского восстания, была опрокинута новым крестьянским восстанием в конце II в. н. э. – восстанием «Желтых повязок». Идеолог восстания, даосский проповедник и лекарь Чжан Цзяо, создал теорию о смене Синего Неба – существующих несправедливых порядков – Желтым Небом – обществом справедливости. В подпольную организацию, во главе которой стоял Чжан Цзяо, входили десятки тысяч человек. Она готовила восстание 10 лет. Повстанцы разрушили централизованную власть ханьской династии, однако затем были разбиты местными феодалами и их дружинами…

В античной Греции не было значительных восстаний рабов, классовая же борьба свободной бедноты происходила постоянно, однако, несмотря на свои порой беспощадно-радикальные методы, она не ставила целей всеобщего освобождения, ограничиваясь исправлением в пользу свободных бедняков отдельных сторон существующего строя.

Рабы  – самый эксплуатируемый и подавляемый класс в человеческой истории, но их борьба намного реже достигала такого размаха, как борьба средневекового крестьянства и раннего пролетариата. Это объясняется несколькими причинами.

Лишь в исключительных случаях, на территориях плантационного хозяйства, рабы были большинством населения. Союз рабов со свободной беднотой (крестьянами и ремесленниками) был невозможен: чем больше свободный бедняк приближался по своему материальному положению к рабу, тем больше он склонен был подчеркивать то единственное, что отличало его от раба: личную свободу. В античном мире, где рабство своих сограждан за долги было запрещено достаточно рано, рабы были иноплеменниками, чужаками, а для античного полиса характерно строгое противопоставление своих (сограждан из своего полиса) и чужих, варваров, инородцев. Происходя из разных народностей и племен, сами рабы очень часто плохо понимали даже друг друга. Внутри рабов были свои социальные различия: раб-смертник, работавший на Лавринейских рудниках в Греции, где люди выживали только три-четыре года, и раб на плантации сильно отличались по своему положению от раба в мастерской мелкого ремесленника, работавшего вместе со своим рабом. Попытки сопротивления рабов на плантациях подавлялись беспощадным террором, а у городских рабов была некоторая надежда, что при везении  удастся выкупиться на свободу. Наконец, у рабов не было своей собственной организации – в отличии от средневековых крестьян, у которых  была община.

Эпоха греческого классического полиса знает ожесточенную борьбу аристократии и демократии, родовой знати и тружеников-собственников, но демократия того времени была далека от целей всеохватывающего освобождения и, наверное, очень удивилась бы, если бы кто-то заговорил с ней об этом. В античных демократиях право на доступ к власти и собственности относилось только к своим, к согражданам из одного полиса, не только «варвары» (т.е. не греки), но и греки из других полисов оставались чужаками. Человек того времени мог претендовать на «права человека» лишь на территории в несколько десятков километров, за их пределами никаких прав он не имел, хотя на этой территории эти права были не юридической фикцией, а материальной реальностью, – до тех пор, пока родной полис не был захвачен внешней силой.

Новая эпоха эллинистических империй означала крах полисной демократии, уравнение варваров и греков, коренных и иногородних во всеобщем бесправии. Именно в эту эпоху начинают впервые в мировой истории проявляться тенденции к борьбе угнетенных за всеобщее освобождение, стремление противопоставить равенству в бесправии равенство в свободе, впервые рабы и свободные борются плечом к плечу. Высшим проявлением классовой борьбы в эллинистическом мире явилось восстание Аристоника в царстве Пергам (Малая Азия) (120-е годы до н.э).

Аристоник был сыном пергамского царя и рабыни. Его учителем являлся философ Блоссий, представитель той задавленной линии греческой философии, которая пропагандировала учение о всеобщем равенстве людей и несправедливости рабства (как на пример интернационализма революционного движения древности, следует указать на то, что Блоссий активно участвовал в крестьянском движении братьев Гракхов в Риме). Когда после смерти отца Аристоника пергамская верхушка решила за соответствующую мзду сдать страну в полную власть Рима, началось восстание. Повстанцы уничтожали рабство и осуществляли переход земли во власть крестьянских общин. Целью восстания было провозглашено создание Гелиополиса – Солнечного города, общества без частной собственности. Восставшие сражались несколько лет, одержав ряд замечательных побед над римскими войсками. Однако в конце концов римские интервенты и их прислужники из местного правящего класса взяли верх. Блоссий покончил с собой, Аристоник был взят в плен и казнен в римской тюрьме.

Столетие 130 – 30 гг., от движения Гракхов до установления Римской империи – это эпоха финального кризиса полисных порядков во всем Средиземноморье, эпоха ожесточенной социальной борьбы, победителями в которой оказались правящие классы, перестроившие формы своего господства. Одной из причин поражения угнетенных классов стало то, что линии борьбы крестьян и рабов так и не соединились, тенденция к их общей борьбе уже возникала, но ей было далеко до победы.

По обоснованному мнению советского историка 30-х годов А.В. Мишулина, одна из причин грандиозности размаха восстания Спартака, чем оно отличалось от большинства восстаний рабов, это активное участие в нем малоимущего крестьянства Южной Италии. Крикс и Эномай, сподвижники Спартака, судя по их именам, были италийцами, и нежелание возглавляемых ими отрядов уходить из Италии объяснялось тем обстоятельством, что отряды эти состояли в большинстве своем из италийских крестьян, а тем уходить с родной земли было некуда. То, что движение такого размаха, каким было восстание Спартака, не могло происходить без существования мощной идеи-силы, представления о справедливом обществе, за которое стоит сражаться и умирать, это очевидно для всех, кто не разделяет рабовладельческого представления о рабах как о бесчувственных тварях, движимых простейшими рефлексами, однако историю восстания Спартака писали победители – рабовладельцы, которые совершенно не были заинтересованы в том, чтобы донести до будущих поколений мечту побежденных.

Столетний кризис был решен в пользу рабовладельцев, осуществивших переход от полисной системы к централизованной Римской Империи, власть которой утвердилась во всем Средиземноморье. Наступило двухвековое затишье в классовой борьбе, затишье, время от времени взрываемое восстаниями иудеев. Представители социально-революционного крыла иудейских восстаний – сикарии и зелоты – это еще одно из течений, по поводу которого можно лишь жалеть, что их историю писали их враги-победители, а  собственная история их надежд и стремлений до нас не дошла.

Ломая полисную и этническую замкнутость, уравнивая народы, племена и города во всеобщем рабстве, Римская империя сама рыла себе могилу. Племенные и полисные перегородки и противоречия теряли реальные основания, идея о солидарности  всех обездоленных – «несть ни эллина, ни иудея», – прокладывала себе дорогу. Первоначальное христианство было революционной верой обездоленных, мечта Апокалипсиса – это Страшный суд над властными и богатыми, мировой переворот. Достаточно быстро христианская религия бюрократизировалась и институционизировалась, была поставлена на службу властным и богатым, которые с ее помощью удерживали власть над угнетенными, однако интеграция эта была в высшей степени противоречивым и взрывчатым явлением. Свержение рабовладельческого гнета кончилось не уничтожением всякого гнета, но победой нового, феодального гнета, меньшего сравнительно с рабовладением, иными словами, кончилось компромиссом. Вынужденные пойти на экономические уступки угнетенным, угнетатели были вынуждены и на уступки идеологические. Чтобы христианство сохраняло свою власть над сердцами угнетенных и после того, как было поставлено на службу угнетателями, эти последние оказались вынуждены сохранить в канонизированном Новом Завете часть раннехристианской бунтарской фразеологии. В результате идеология христианства оказалась противоречивой изнутри, в ней каждый искал (и находил!) то, что хотел: «рабы, повинуйтесь господам своим» или «наша брань не против плоти и крови, но против начальств, против властей, против мироправителей тьмы века сего…»

Одно время в советской историографии существовало представление, что Римская империя была свергнута «революцией рабов». Понимание упрощенности такого представления не должнщ, однако же, приводить к забвению того обстоятельства, что Римская империя -Вавилонская блудница из Апокалипсиса – не рухнула сама собой, но была развалена освободительными восстаниями рабов и крестьян (в отличие от классической античности, их положение все больше сближалось, непроходимый барьер между ними исчезал: рабов сажали на землю, предоставляя им самостоятельное ведение хозяйства с обязательностью уплаты оброка, крестьян – колонов – прикрепляли к земле, тоже с обязательностью уплаты оброка) и освободительными же походами варваров. Универсальная – обращающаяся не только к одному народу, но ко всем людям – религия – еретическое христианство и ранний ислам – была идеологией этих восстаний и походов (именно исламские походы VII века добили рабовладельческие порядки в Восточной Римской Империи – в Византии).

В III в. н.э. происходит грандиозное крестьянское восстание багаудов – «борцов» – в Галлии. Восстание потерпело поражение, его лидеры Аманд и Элиан погибли в бою, но багаудское движение не прекратилось. Багауды стали своего рода аналогом казачества, багаудские общины вольных крестьян существовали в глухих лесах Галлии и на ее пограничье с Германией до середины V в. н.э. Во время своего похода на них возлагал надежды Аттила, большая часть багаудских общин, однако же, предпочла поддержать старых завоевателей – римлян – против нового завоевателя. После битвы на Каталаунских полях (451г.), где багауды сражались против Аттилы плечом к плечу с римскими войсками, римский военачальник Аэций отблагодарил багаудов за поддержку беспощадным террором, покончившим с багаудским движением.

В ту же эпоху Северная Африка охвачена донатистским движением. В эпоху гонений на христианство императора Диоклетиана, значительная часть христианской верхушки, уже привыкшая к благополучной жизни, отреклась от христианской веры, зато эта же верхушка снова оказалась на плаву после того, как при императоре Константине христианство стало государственной религией. Деятели христианского подполья эпохи диоклетиановского террора во главе с епископом Донатом из Северной Африки заявили, что предатели и капитулянты не имеют права занимать руководящих постов в христианской церкви. Протест против церковного руководства со стороны идейных христиан соединился с борьбой североафриканского крестьянства против крупного помещичьего землевладения, донатизм стал крестьянским повстанческим движением, продолжавшимся долгие десятилетия.

Революционный протест против Римских порядков шел не только изнутри ее, со стороны рабов и колонов, но и извне – от варварских племен. Советский историк Н.В. Варбанец пишет:

«Вторжения варваров в римско-византийские пределы, кроме объективных факторов т.н. великого переселения народов, движимы были еще и ненавистью к Империи – поработительнице, и стремлением освободить от римского рабства своих соплеменников, что само делало их элементом антирабовладельческой революции… Социальные основы как проповеди, так и восприятия христианства для варварских народов были иными, чем в Империи. Заставшим их на стадии разложения общинно-родового строя христианским проповедникам аналогии с ветхозаветным Израилем напрашивались сами собой, а вместе с тем и иллюзия создать из них «новый Израиль», христианский «народ Божий», часть, если не ударную силу, тех «бедных мира», коим предназначалось быть «наследниками царствия». Восприимчивость к христианству варваров, переживавших разрушение общинно-родовой этики, определялась …христианской общинной идеей, как бы освящавшей их понятия о справедливости…» (Н.В. Варбанец. Йоханн Гутенберг и начало книгопечатания в Европе. М., 1980, сс. 46 – 47).

Есть трогательная песня раннего средневековья «Гелианд, царь истины», возникшая на стыке христианства и язычества. По ней можно судить о народном варварском христианстве первых поколений:

«Шел Гелианд , царь правды, на священную войну,

Вел за собой царь истины посконную страну.

Он ловчих вел и рубщиков, лесных своих детей,

Землей пропахших пахарей, измученных людей.

И с ним двенадцать рыцарей, апостолов мирских,

Двенадцать беспорочных, могучих и простых.

И говорит тут рыцарю Луке великий царь:

«Вот лук тебе, лукавого и лютого ударь!»

А Павлу дал он палицу: «Ты павших ограждай,

Ты, Симон, сирых силою от сильных защищай».

В VI в. н.э, после того как попытка лидера государства остготов в Италии Теодориха достичь компромисса с римскими рабовладельческими кругами кончилась крахом, и эти круги поддержали византийскую интервенцию, возглавившие сопротивление остготов Тотила и Тейя начали вести революционную войну, освобождая рабов и отдавая землю крестьянам. Это и стало последним ударом по рабовладельческим порядкам в Италии, в 20-летней войне Византия смогла уничтожить остготское сопротивление вместе с большей частью населения Италии, но восстановить прежние порядки или удержать Италию в своей власти она была не в состоянии. В 567г., всего через 13 лет после того, как того, как победив остготское сопротивление, Византия установила свою власть над обезлюдевшей Италией, она потеряла Северную Италию, занятую лангобардскими племенами, а еще через несколько десятилетий арабы уничтожили владычество Византии на Востоке. Античность кончилась, наступила новая эпоха.

Апогей революционной борьбы угнетенных классов докапиталистической эпохи приходится не на древность, а на средневековье, и по готовности бороться за лучший мир крестьяне намного превосходили рабов. Объясняется это несколькими причинами.

Крестьянство было универсальным классом, в доиндустриальных обществах в наименьшей степени страдавшим от разделения труда (фатальным для крестьянских восстаний очень часто было разделение общественных функций тружеников и воинов, что вело к тому, что крестьяне не умели воевать, хотя это относится не ко всем обществам и эпохам. Все остальное – кроме войны, – что было необходимо для жизни в ту эпоху, крестьяне умели делать) и ближе всех подходившим к типу универсальной человечности. Как универсальный класс, меньше всех затронутый классовым разделением труда, крестьяне стремились восстановить доклассовый или предклассовый тип общества. Крестьянская революция была революцией в первичном смысле данного слова – восстановлением старой правды, возвратом потерянного рая (Слово «революция» пришло в обществознание из астрологии и астрономии. Там оно означало восстановление прежнего положения звезд, иными словами, слово «революция» в первичном смысле было равнозначно «реставрации». Изменение значения происходит под влиянием Английской революции 17 века, которая претендовала на то, что восстанавливает старые английские вольности. С этого времени слово революция означает уже не восстановление старых порядков, а общественный переворот, создающий новые порядки).  Как пишет современный российский историк А.И. Фурсов:

«…сама борьба сельских трудящихся, если смотреть не с их точки зрения, а с более широкой исторической перспективы, в которой выделен вектор развития, это борьба за возвращение в социальное прошлое, направленная против хода истории. Она объективно, логически – исторически, направлена на создание таких условий, которые существовали на рубеже доклассового и классового обществ (позднее варварство), когда эксплуатация была минимальной, господствовал обычай, рынок и товарно – денежные отношения были развиты слабо – а следовательно, на низком уровне находилась цивилизация, классовая формация» (А. И. Фурсов. Крестьянство в общественных системах // Крестьянство и индустриальная цивилизация. М., 1993, с. 96).

Трагедия крестьянских восстаний состояла в том, что перевернуть колесо истории назад было невозможно, что победа над историей была возможна лишь при таком уровне человеческого знания и техники, при котором человечество могло бы установить сознательный контроль своего всеобщего разума над природой и историей, – чего и в помине не было в эпоху крестьянских восстаний средневековья. Поэтому даже в случае победы крестьянского восстания над старыми феодалами попытки восстановления порядков предклассового общества кончались тем, что разрушительные силы истории снова начинали действовать, и из предклассового общества снова возникало общество классовое, руководство победоносного восстания перерождалось и становилось новыми феодалами, хотя этот процесс обыкновенно встречал упорное сопротивление рядовых повстанцев, порою обращался ими вспять и занимал многие десятилетия.

Это не означает, что крестьянские восстания были напрасны. Даже в самых обреченных выступлениях крестьяне утверждали – пусть на несколько дней и пусть платя за это страшную цену – свое человеческое достоинство, и не зря лидер грандиозного восстания IX века в Иранском Азербайджане Бабек сказал перед мучительной казнью: «Лучше один день прожить свободным, чем сорок лет жалким рабом». В случае же частично удачных восстаний на несколько десятилетий крестьяне завоевывали себе гораздо более свободную и обеспеченную (хотя и отнюдь не беспроблемную) жизнь, чем та, которая была бы у них в случае безропотной покорности. Этого достаточно…

В отличие от рабов, у крестьян была своя естественная форма организации – община, становившаяся исходным центром повстанческой борьбы (по мере развития городов, в них аналогом общины становились цеха). У крестьян средневековья была своя собственная идеология – народное христианство или народный ислам, религия, утверждавшая равенство всех людей перед богом, откуда естественно следовал вывод о несправедливости общественного неравенства. Именно посредством идеологии люди осмысляют мир и выбирают свое поведение в нем, поэтому отрицать ее организующее значение для поведения классов невозможно.

Н.В. Варбанец пишет:

«Для классической античности раб был говорящим орудием, варвар – потенциальным рабом, «свободная» нищета – презренным стадом. Человек определялся имущественным цензом, родом, местом в государственной системе, а к этому времени [при Римской Империи] – произволом императоров, в качестве олицетворения римского государства прижизненно обожествляемых, их клик и военщины… Христианство стало идеологией антирабовладельческой революции не только потому, что противопоставило всему этому внесоциальную – по отношению к богу – ценность и ответственность каждого человеческого «я», повиновение богу вопреки властям, господам и священству, отрицательность к «миру» – к богатству, к власти, если «не от бога», к внешнему почету и пр. Выдвинув идеал равенства в «церкви Христовой», где «нет ни эллина, ни иудея,… варвара, скифа, раба, свободного», оно звало «трудящихся и обремененных», провозглашало, что «…незначущее мира и униженное и ничего не значущее  избрал бог упразднить значущее», «немудрое мира, чтобы посрамить мудрых»,  и бедных мира «быть богатыми верою и наследниками царствия, которое он обещал любящим его». На это, на «блаженны нищие духом» и подобные речения опирался культ нищеты, который пронизывает Средневековье» (Н.В. Варбанец. Цит. соч., с.38).

В канонизированном латинском переводе Библии переводчик Иероним перевел «святую простоту» как «святую деревенщину». Читавшими это понималось как «святое крестьянство», – а убежденный в святости своего класса куда более способен к сопротивлению и борьбе, чем тот, кого заставили воспринимать самого себя как говорящее орудие.

Средневековые крестьяне не считали себя кем-то, стоящими принципиально ниже господ. Н.В. Варбанец пишет: « «Забитость» средневекового крестьянина вряд ли не миф. Не потому, что его не били, били тогда всех. Но класс, составлявший основу феодального строя, был в целом полон сознания своего права и силы поправить его по-своему…» (там же, сс. 68 – 69).

Народное представление отталкивалось от официальной концепции средневековья: крестьянин пашет, рыцарь воюет, священник молится, – и все они нужны друг другу (и до периода разложения феодальных порядков это действительно было так). Есть функциональной разделение занятий, нет изначального природного неравенства. Когда феодализм вступил в период кризиса, и в 14 веке вспыхнули крестьянские восстания, крестьяне впадали в трагическую ошибку, доверяя честному слову своих господ, обещаниям и клятвам, которые те и не думали соблюдать, поскольку, по феодальной этике, нужно держать лишь честное слово, данное равному, а крестьян равными себе феодалы не считали. Но крестьяне считали самих себя равными феодалам и по наивности думали, что и те понимают дело таким образом.

Сохранилась замечательнейшая песня на старофранцузском языке, составленная для задавленного в самом начале крестьянского восстания в Нормандии в 997г.:

«Мы такие же люди, как и они.

У нас такие же руки и ноги, как и у них,

И такое же сердце.

И мы так же можем страдать.

Нам нужно только отважиться,

И объединиться, торжественно поклявшись

Держаться вместе и защищать друг друга.

И если они захотят воевать против нас,

Что сможет сделать один рыцарь

Против тридцати или сорока крестьян,

Умелых и отважных?

Так давайте же объединимся,

И свергнем господ,

И будем, как встарь,

Ловить дичь в наших лесах

И рыбу в наших реках,

И пахать нашу землю,

Не подвластные господам».

До 13-14 веков Западная Европа практически не знает массовых крестьянских движений. О причинах этого известный историк А.К. Дживилегов писал, что в раннее средневековье «положение крестьянства было в общем удовлетворительно. Пока все шло нормально, крестьянин был сыт, одет, обут, мог не помышлять о завтрашнем дне, и, под защитой своего господина, мог считать себя в достаточной безопасности от неприятельских нашествий… Таким образом, причин для серьезного недовольства своей судьбой у крестьян было гораздо меньше, чем во времена Римской империи и даже в эпоху перехода от римских земельных порядков к натуральному хозяйству. Этим объясняется, что мы почти ничего не слышим о крестьянских движениях с конца VIII века, т.е. с того времени, когда натуральное хозяйство укрепилось более или менее прочно и захватило собой все главные страны Европы. Последнее известие о волнениях крестьян мы имеем от 772г.» (А. К. Дживилегов. Крестьянские движения на Западе. М., 1923, сс. 18 – 19).

При рыночном хозяйстве, которое господствовало в эпоху Римской Империи, потребность эксплуататора в деньгах безгранична, поэтому норма эксплуатации стремится к бесконечности. При натуральном хозяйстве эксплуататор довольствуется удовлетворением своих потребностей и потребностей своей челяди, а даже самый прожорливый рыцарь не мог в один присест съедать три пуда мяса, запивая его сорокаведерной бочкой вина. Формула, что крестьянин пашет землю, рыцарь его защищает, а священник молится, была в раннее средневековье не лицемерием, а идеализированным выражением реального положения дел (социальная функция священника заключалась в идеологическом скреплении единства общества, в сохранении и передаче разнообразных знаний, в дипломатическом посредничестве при междоусобных войнах и т.п.). Вряд ли французский или русский крестьянин отдавал Роланду или Илье Муромцу часть произведенного своим трудом продукта с великой охотой, но пока он знал, что в противном случае придет сарацин или половец и заберет весь продукт, а заодно и самого крестьянина в рабство, принципиальных возражений это не вызывало (подъем феодализма в Западной Европе приходится на 8 – 10 века – эпоху непрерывных арабских, норманнских и венгерских набегов, феодальные замки сперва являлись для крестьян местом убежища в случае норманнского набега, рыцарь – защитником). Пока рыцарь делал свое дело и не злоупотреблял поборами, не стал чистым социальным паразитом, крестьянин был готов терпеть его (Жакерия 1358г. означала конец подобной ситуации. За два года до нее французское рыцарское войско бездарно проиграло англичанам битву при Пуатье, допустив пленение французского короля. После разгрома при Пуатье французское рыцарство превратилось в шайки мародеров, грабивших всех подряд. После этого крестьяне поняли, что класс феодалов перестал выполнять общественную функцию, оправдывавшую его существование, и что крестьянам нужно защищать себя самим).

Кроме всего прочего, в раннее средневековье в Западной Европе было много невозделанной земли, куда можно было в случае недовольства помещиком уйти, с 11 же века, когда свободная земля исчезает, появляется возможность уйти в города или в крестовые походы, что еще на два века создает предохранительные клапаны против крестьянского повстанчества, которое развивается в Западной Европе лишь в 13 – 14 веках.

А до того грандиозные народные выступления происходят не в отсталой Европе, а на передовом, богатом и экономически развитом Востоке. Именно там складывается дуалистическая религия, которой предстоит оказать большое, хотя и противоречивое влияние на народный протест средневековья.

Основателем дуализма был живший в Иране в III веке н.э. религиозный проповедник Мани, создавший своеобразный синтез христианства со старой персидской религией – зороастризмом.

Христианство и ислам являются монотеистическими религиями. Они считают, что мир подчинен одному принципу, одному богу. Камнем преткновения для сторонников монотеизма всегда был вопрос о происхождении зла в мире, зла, существование которого не вяжется с идеей о добром и всемогущем боге. Либо бог не хочет воспрепятствовать злу, тогда он не добр, либо он не может сделать это, тогда он не всемогущ.

Манихейство решило проблему отрицанием всемогущества доброго бога. Согласно учению Мани, в мире извечно борются два бога, два принципа – добро и зло. Дух – творение доброго бога, материя – злого. Последовательное проведение дуалистического принципа вело к мрачной безысходности, поэтому часть дуалистов смягчало позицию и утверждало, что когда-нибудь добрый духовный бог победит злого материального бога.

В дуализме проявился протест задавленных неволей людей против этой неволи, – но дуалистический протест был бессильным протестом. Если материя – зло, царство Сатанаила (имя злого бога в христианских дуалистических течениях), то злом являются государственная власть, частная собственность, казенная церковь с ее обирающими крестьян жирными попами и т.п. Но в то же время злом является и материальная вооруженная борьба против царящего зла, надежды на возможность победы над злом в реальном, материальном мире – лишь уловка все того же Сатанаила. Тенденция к ненасилию, к чисто духовной проповеди самоусовершенствования и отречения от соблазнов плоти присуща дуалистической религии, начиная с самого Мани, – в отличие от собственно христианских и мусульманских ересей, и если часть дуалистов сбивалась с подобной толстовщины и переходила к физической борьбе с царящим злом, то объясняется это тем обстоятельством, что сносить царящее  зло и не сопротивляться насилием против насильников требовало таких то ли ангельских, то ли холопских качеств, каких не было у многих дуалистов. Они были все же людьми, состоящими не только из духа, но и из плоти и крови, и преследования и казни толкали их к боевому вооруженному протесту.

Дуализм отрицал воскрешение мертвых (многие дуалисты верили в переселение душ), загробный рай и ад (ад здесь, на земле), Ветхий Завет (жестокий бог Ветхого Завета как раз и есть Сатанаил), церковную обрядность, огосударствленную церковную иерархию. Дуалистические общины состояли из двух категорий людей: обычные верующие, обязанные жить нравственно, но сохранять при этом обычный образ жизни – и проповедники – «совершенные», обязанные отречься от собственности, семьи и прочих мирских соблазнов. Т.к. дуализм был преследуемой религией, подобные добродетели «совершенных» были реальным фактом (у альбигойцев, о которых речь будет дальше, «совершенные» являлись еще и весьма хорошими по тем временам врачами). Т.к. за исключением очень редких ситуаций, дуалисты все время подвергались безжалостному террору, у них существовала практика, согласно которой рядовые верующие могли публично отрекаться от своих убеждений и заявлять себя сторонниками государственной религии, «совершенные» же обязаны были и под угрозой самых жутких пыток и казней отстаивать свои убеждения.

Наверное, правильнее говорить все-таки не о дуалистической религии, а о дуалистических религиях, т.к. дуализм (манихейство) – это общее название совокупности разных течений в разных странах и эпохах, при этом течения эти отличались друг от друга как немаловажными теоретическими частностями, так и политической и социальной практикой.

Сам Мани, судя по всему, мало интересовался социальными вопросами и был убежденным сторонником ненасилия и личного самосовершенствования (что не помешало персидскому шаху уморить его в тюрьме). Деятелем совершенно другого типа был живший в конце V – начале VI вв. н.э. в Персии Маздак, лидер грандиозного народного движения, о котором хотелось бы знать как можно больше, но вряд ли это когда-нибудь станет возможно.

Историк зороастризма Мэри Бойс пишет:

«В то время зороастрийская церковь стала крупным земельным собственником, принадлежавшие ей обширные площади обрабатывались рабами и крестьянами, и порой в глазах низов алчный зороастрийский чиновник мало чем отличался от жадного феодала.

Принимая это во внимание, и следует оценивать успех, сопутствовавший маздакитскому движению к концу V в. н.э. Вождь движения, Маздаки-Бамдад, усвоил, по-видимому, учение предшествовавшего религиозного проповедника – он распространял веру, много заимствовавшую у манихейства. Идеи, провозглашавшиеся Маздаком, безусловно, напоминали своим пессимизмом и аскетическими чертами учение Мани и были такими же добрыми и нравственными. Человек не должен убивать себе подобного, есть мясо, но он обязан способствовать возрастанию света над тьмой в мире доброты, терпимости и братской любви. В целях большего братства, для уменьшения причин жадности и зависти, Маздак добивался общности имущества, к которому, как утверждают клевещущие на него критики, причислял и женщин.

Вопреки зороастрийским воззрениям на духовное равенство мужчин и женщин, по сасанидским законам, женщины действительно считались принадлежащими своему ближайшему родственнику-мужчине – отцу, мужу, брату или сыну; маздакитское требование общности женщин, возможно, возникло первоначально из желания бедноты освободить своих дочерей и сестер, которые забирались (вероятно, часто насильно) в число жен больших семейств, содержавшихся царями и знатью».

О Маздаке сохранился на восхищение сочувственный отзыв в великой поэме иранского поэта X века Фирдоуси «Шах-намэ». Чтобы по достоинству оценить этот отзыв, следует помнить, что имя Маздака на протяжении всего средневековья оставалось самым страшным жупелом для правящих классов Ирана, и что даже через тысячу лет, в 15 веке феодальные хроникеры называли тогдашних крестьянских повстанцев «маздакитами»:

МАЗДАК

Был некий муж по имени Маздак,

Разумен, просвещен, исполнен благ.

Настойчивый, красноречивый, властный,

Сей муж Кубада поучал всечасно.

Он был руководителем царя,

Он был казнохранителем царя…

От засухи не стало в мире пищи,

Высокородный голодал и нищий.

На небе тучки не было нигде,

Забыл Иран о снеге и дожде.

Пришли вельможи во дворец Кубада:

Земля суха, а людям хлеба надо.

Сказал Маздак: “Вас может царь спасти.

К надежде он укажет вам пути”

А сам пришел к властителю державы

И молвил: “Государь великий, правый!

Найду ли я ответ своим словам,

Когда один вопрос тебе задам?”

Ответствовал Кубад: “Скажи мне слово,

Высокой чести послужи ты снова”.

Сказал Маздак: “Ужаленный змеей,

Несчастный собирался в мир иной,

А некто был с противоядьем рядом,

Но не помог отравленному ядом.

Решай же: какова его вина?

Мала, ничтожна снадобья цена!”

Ответил так властитель государства:

“Убийца – тот, кто пожалел лекарство!

Пусть родичи его найдут и с ним

Придут на площадь: мы его казним”.

Когда Маздак ответ царя услышал,

Он к людям, жаждущим спасенья, вышел,

Сказал им: “Я беседовал с царем,

Осведомлен владыка обо всем,

Ко мне придите завтра вы с зарею, -

Дорогу к справедливости открою”.

Ушли, вернулись на заре назад,

В отчаянье сердца, умы кипят.

Маздак, вельмож увидев утром рано,

В покои поспешил царя Ирана

И молвил: “Прозорливый государь,

Могучий и счастливый государь!

Ответив мне, ты мне явил доверье,

Как будто отпер запертые двери.

Когда ты мне соизволенье дашь,

Скажу я слово, о вожатый наш!”

А царь: “Скажи, не ведая смущенья,

Царю твои полезны поученья”.

Сказал Маздак: “О царь, живи вовек!

Допустим, что закован человек.

Без хлеба, в тяжких муках смерть он примет,

А некто в это время хлеб отнимет.

Как наказать того, кто отнял хлеб,

Кто не хотел, чтоб страждущий окреп.

А между тем, – ответь мне, царь верховный, -

Умен, богобоязнен был виновный?”

Сказал владыка: “Пусть его казнят:

Не убивал, но в смерти виноват”.

Маздак, склонившись ниц, коснулся праха,

Стремительно покинул шахиншаха.

Голодным людям отдал он приказ:

“К амбарам отправляйтесь вы тотчас,

Да будет каждый наделен пшеницей,

А спросят плату, – пусть воздаст сторицей”.

Он людям и свое добро вручил,

Чтоб каждый житель долю получил.  Голодные, и молодой и старый,

Тут ринулись, разграбили амбары

Царя царей и городских господ:

Ведь должен был насытиться народ!

Доносчики при виде преступленья

Отправились к царю без промедленья:

Амбары, мол, разграблены сполна,

Лежит, мол, на Маздаке вся вина.

Маздаку повелел Кубад явиться,

Спросил: “Зачем разграблена пшеница?”

А тот: “Пребудь бессмертным, царь царей,

И разум речью насыщай своей.

Пересказал я толпам слово в слово

То, что услышал от царя земного:

Змеей ужален, некто заболел,

Другой ему лекарство пожалел.

Сказал мне о больном властитель царства,

Сказал о том, кто пожалел лекарство:

“Когда умрет ужаленный змеей

И снадобья не даст ему другой,

То вправе человек убить злодея:

Не спас больного, снадобьем владея”.

Лекарство для голодного – еда,

А сытым неизвестна в ней нужда.

Поймет владыка, что к добру стремится:

Без пользы в закромах лежит пшеница.

Повсюду голод, входит смерть в дома,

Виной – нетронутые закрома”.

Не знал Кубад, как выбраться из мрака,

Услышал он добро в словах Маздака.

Он вопрошал – и получил ответ,

В душе Маздака он увидел свет.

С того пути, которым шли пророки,

Цари, вожди, мобедов круг высокий,

Свернул, Маздаку вняв, отважный шах:

Узнал он правды блеск в его речах!

К Маздаку люди шли со всей державы,

Покинув правый путь, избрав неправый.

Простому люду говорил Маздак:

“Мы все равны – богатый и бедняк.

Излишество и роскошь изгоните,

Богач, бедняк – единой ткани нити.

Да будет справедливым этот свет,

Наложим на богатство мы запрет.

Да будет уравнен с богатым нищий, -

Получит он жену, добро, жилище.

Святую веру в помощь я возьму,

Свет, вознесенный мной, развеет тьму.

А кто моей не загорится верой,

Того господь накажет полной мерой”.

Сперва пришли к Маздаку бедняки,

И стар и млад – его ученики.

Излишки одного давал другому, -

И удивлялась знать вождю такому.

Его ученье принял шах Кубад,

Решив, что счастьем будет мир богат.

Велел он: “Пусть жрецов Маздак возглавит”.

Не знала рать: “Кто ж ныне царством правит?”

Стекались нищие к Маздаку в дом,

Кто пищу добывал своим трудом.

Повсюду ширилось его ученье,

С ним не дерзал никто вступить в сраженье.

Богатый роздал все, что он сберег,

И нищим подавать уже не мог!

Мы не можем исключить возможность того, что Маздаку до поры до времени удалось переубедить шаха Кубада, искренне принявшего его учение. Но к этому добавлялось и другое обстоятельство, более важное, чем собственные взгляды Кубада. Шахская власть стремилась с помощью народного движения подавить опасных для нее крупных феодалов. В результате на тридцать лет в Иране установилось своего рода троевластие: сосуществовали власть разгромленных, но до конца не уничтоженных частных феодалов, центрального шахского аппарата и маздакитских организаций (какой характер имели эти последние, вряд ли когда-нибудь станет известно). Подобная ситуация не могла быть устойчивой. В 528г. произошел контрреволюционный переворот: сын Кубада Хосров с одобрения своего престарелого отца казнил Маздака и три тысячи его ближайших сторонников, после чего последовал разгром маздакитов по всему Ирану. Но править династии Сасанидов оставалось сто лет – до прихода арабов.

Маздакизм был одним из вершинных пунктов всемирной истории классовой борьбы, его долговременное воздействие было огромным. Непосредственным продолжением маздакизма – этой зороастрийской ереси – был хуррамизм – идеология грандиозных освободительных антихалифатских восстаний Муканны в Средней Азии и Бабека в Азербайджане (8-9 века) (у хуррамитов была идея, что каждый человек – бог), бесспорно влияние маздакизма на христианские и исламские народные ереси.

Славной дуалистической христианской ересью, одной из лучших, было павликианство. Возникновение его относится к 6-7 векам, пик деятельности – к 9 веку. Павликиане приняли свое самоназвание от имени апостола Павла, сказавшего знаменитые слова «если кто не хочет трудиться, тот и не ешь». Против пошедшего в услужение князю мира сего – Сатанаилу – официального христианства они хотели восстановить порядки раннехристианских общин с их коллективным трудом и коллективным потреблением. Они принимали манихейскую теорию о извечной борьбе добра и зла, причем ни одно из них не может окончательно и навсегда победить. Павликиане отрицали все церковные обряды, церковную иерархию, кресты и иконы. Из всей Библии они признавали только 4 Евангелия и послания апостола Павла, причем считали, что толковать их может любой мужчина и любая женщина. Выборные руководители павликианских общин не имели никаких привилегий и ничем не отличались от остальных людей.

Византийские императоры – иконоборцы 8 века нуждались в союзниках против монахов и поэтому с плохо замаскированной терпимостью относились к народным ересям, так что православный летописец последующего времени со скрежетом зубовным описывал сцену допроса заподозренного еретика в эпоху императорского вольнодумства (чтобы понять колорит сцены, нужно помнить, что для павликиан, как и для большинства народных ересей, нормой было скрывать свои убеждения на допросах -поступать иначе при жестком правительственном терроре было невозможно):

«Спросили заподозренного в павликианстве, признаешь ли ты, что Иисус – сын божий. Признаю, – ответил он, подразумевая в еретическом окаянстве своем, что каждый человек есть сын божий. Признаешь ли ты, что дева Мария есть богородица? Признаю, ответил он,

подразумевая в еретическом окаянстве своем, что каждая женщина есть богородица. Признаешь ли ты святой крест? – Признаю, ответил он, подразумевая под святым крестом их богомерзкое еретическое рукопожатие (для павликиан, как и для многих других народных еретиков, принятие в качестве религиозного символа орудия мучительной казни – креста, было такой же дикостью, какой было бы принятие в качестве такового символа гильотины или электрического стула). Ты добрый человек и истинный православный христианин, сказал ему допрашивавший чиновник, ступай себе с богом».

С окончательной победой православной ортодоксии даже относительная и застенчивая веротерпимость времен императоров-иконоборцев исчезла. Перед павликианством, усилившемся и окрепшем в эпоху относительной веротерпимости, встал выбор: либо отступить без боя, или силой ответить на силу. Они выбрали второе.

Центром павликианства была Малая Азия. Там, на пограничье Византийской Империи и Арабского Халифата несколько десятилетий продержались вольные общины свободных и равных людей, с оружием в руках отстаивавших свою свободу. В художественно преображенной форме память о павликианской вольнице сохранилась в армянском народном эпосе «Давид Сасунский» – в образе города Сасун, где живут лишь те, кто трудится и нет ни богатых, ни бедных. Лишь мобилизовав огромное войско, византийский император смог в 872г. взять павликианскую столицу Тефрику. 100 тысяч павликиан было убито или казнено, остальные выселены на Балканы.

В Малой Азии и в Армании продолжением павликианства в 10 веке стала ересь тондракитов. Тондракиты отказались от идеи о неизбывности зла, придя к выводу, что в конце концов добро одержит победу. На Балканах собственно павликианство существовало до 14 века, однако его самостоятельное значение уменьшилось. Зато оно стало катализатором возникновения богомильской ереси в Болгарии.

По одной из версий, название «богомилы» происходит от их утверждения, что «мы милы не царю, а богу». По другой, основателем ереси был священник Богомил, биографических сведений о котором не сохранилось.

Богомильство было типичной формой дуалистической манихейской ереси с противопоставлением подвластного злу материального мира духовному благому миру. Изначально богомилы были убежденными сторонниками ненасилия (учение богомильства запрещало убийство не только людей, но и всех живых существ, – кроме змеи). Крестьянство в силу условий своего труда не могло придерживаться такого принципа – поэтому оплотом богомильства (как и последующего альбигойства) были городские ремесленники.

Болгария приняла христианство в 872г. В первой половине 10 века болгарский царь Симеон предпринял попытку создать Болгарскую Империю, подчинив себе Византию. Внешнеполитические успехи при Симеоне были  достигнуты за счет чудовищного перенапряжения сил страны, нещадного ограбления трудящихся классов. Сила государства была оплачена слабостью и бедствиями народа, поэтому оказалась построена на песке. Симеон так и не смог достичь своей конечной цели – взять Константинополь, а после его смерти Болгарское царство начало стремительно рассыпаться, пока в 1015г. не попало на 170 лет под власть Византии.

При царе Симеоне, в период торжества крепостничества, непосильных налогов и государственного деспотизма богомильство становится выражением социального протеста болгарских трудящихся масс. Обличавший богомилов православный пресвитер Козьма писал, что они «учат своих не повиноваться властителям своим, хулят богатых, царя ненавидят, ругают старейшин, укоряют бояр, мерзостью перед богом считают работать на царя и всякому рабу не велят работать на своего господина» (Н. Осокин. История альбигойцев и их времени. М., 2000, с.126).

В период византийского владычества над Болгарией (1015 – 1185гг.) богомильство начинает терять свой социально-революционный характер, становясь идеологией национальной антивизантийской оппозиции. Новая боль всегда больнее старой, поэтому под византийским гнетом времена Первого болгарского царства начали казаться чуть ли не потерянным раем. После того, как в 1185г. власть Византии была свергнута, первые цари Второго болгарского царства, хотя и были православными, проводили политику веротерпимости по отношению к богомилам, будучи заинтересованы в союзе с ними против попыток Константинополя восстановить свою власть над Болгарией. В эту эпоху богомильство окончательно теряет характер протеста против царящей неправды, превращаясь в обыкновенную секту.

До турецкого завоевания возникшая под влиянием богомильства особая разновидность дуалистической религии была государственной религией в Боснии. Босния находилась под постоянной угрозой с двух сторон – и католического Запада, и православной Византии, поэтому дуализм стал там национальной религией, идеологическим обоснованием независимости и от Запада, и от Византии, его приняло как боснийское крестьянство, так и феодалы.

Из Болгарии и Боснии дуалистическая манихейская религия пришла в Западную Европу – в Италию (патарены 11 века), но прежде всего в Южную Францию – Лангедок – самую развитую и свободную область тогдашней Западной Европы. В Лангедоке, как и в Боснии, дуализм приняли как трудящиеся низы общества (прежде всего – ремесленники – ткачи), так и феодалы, видевшие в особой религии духовное оружие против папского Рима и королевского Парижа. Размежевание ткачей и феодалов в рамках альбигойства (так по городу Альби называлась лангедокская разновидность дуализма) не успело произойти, в 1209 – 1229гг. Лангедок был завоеван северофранцузскими феодалами – крестоносцами, самостоятельная блестящая культура Южной Франции была задавлена, еретики уничтожены, возможность вольного федеративного развития пресечена силами централизованной королевской власти. Гибель альбигойства была гибелью и дуалистической религии в целом, после этого она не играет уже прежней роли в народных протестах, перестает быть политической силой.

В самой дуалистической религии с ее жестким противопоставлением отождествляемой с добром духовности и  отождествляемой со злом материи содержались внутренние противоречия, которые делали ее малоподходящей формой для революционного протеста. Утверждение о том, что противоборства добра и зла будет происходить всегда, т.к. добро и зло являются равномощными силами, не могло давать сторонникам дуализма уверенность в победе своего дела. Отрицательное отношение к материальному миру сколько-нибудь последовательно могли проводить лишь занятые идеологическим, духовным трудом несколько тысяч «совершенных», но не занятые материальным производством ремесленники и крестьяне. Отрицание материи как зла имело следствием отказ от материальной борьбы со злом, склонность к ненасилию была свойственна основной линии дуализма. Поскольку в ту эпоху правящие классы не додумались еще до пользы репрессивной терпимости, и карали ереси беспощадным террором, у части дуалистов естественно возникало стремление ответить на силу силой, но это плохо вязалось с дуалистической доктриной. В результате во время альбигойских войн 1209 – 1229гг. против католических карателей с оружием в руках сражались рядовые альбигойские верующие – плечом к плечу с католиками Южной Франции, считавшими, что защищают свои города и села от парижских хищников, – а альбигойские «совершенные» могли только молиться и после поражения бестрепетно идти на костер. Дуалистическая религия указывала путь к достойной смерти, но не к победе. Поэтому крестьянские восстания в Западной Европе 14-16 веков отталкивались от другой идеологической системы.

Эту идеологическую систему дал Иоахим Флорский (родом из Южной Италии, умер в 1202г.). Сам он надеялся на возможность реформирования католичества изнутри, и был не бунтарем-повстанцем, а монахом – теоретиком, но влияние его на последующие повстанческие ереси было огромным. Н.В. Варбанец пишет, что  Иоахим Флорский «дал теорию построения «царства мира», которая и была скрытой революционной программой последующих столетий… воздействие йоахимизма было огромным: дав систему, он вызвал нарастающую волну строительства «церкви духовной», различных ее звеньев, в разных направлениях, в сочетании с иными традициями. Сетка йоахимовой утопии могла бы дать ориентир в том несметном количестве еретических, околоеретических, полу- или почти ортодоксальных общин, братств, движений, коими пронизаны следующие столетия…» (Н.В. Варбанец. Цит. соч., сс. 73, 75-76).

Одним из первых, если не первым, Иоахим Флорский попытался осмыслить историю человечества как движение от человеческого рабства к человеческой свободе, от подвластности людей силам природы к торжеству человеческого духа, человеческого разума. Согласно учению Иоахима, история человеческого рода делится на три больших периода: царство отца (Ветхий Завет), царство сына (Новый завет) и грядущее царство Святого Духа, при котором исчезнут социальные и религиозные противоречия, не будет власти человека над человеком и даже власти бога над человеком (по мнению Иоахима, при царстве отца отношения бога с человеком основаны на принудительной власти, при царстве сына – на наставническом авторитете, при царстве святого духа – на равноправной любви). Исторический идеализм Иоахима Флорского был очень отдаленным предвестием исторического материализма Карла Маркса.

От учения Иоахима отталкивались такие идеологи крестьянской революции, как руководитель крестьянского восстания в Северной Италии в начале 14 века Дольчино и как лидер радикального крыла Великой Крестьянской Войны в Германии Томас Мюнцер (Мюнцер, впрочем, был не согласен с упованиями Иоахима на объективный ход исторической эволюции, подчеркивая решающее значение собственной борьбы людей за установление «царства божьего»).

В 14 веке в Европе начинается стремительное развитие товарного производства. Оно вело к резкому ухудшению положения крестьянства. Н.В. Варбанец пишет:

«Вторжение денег меняло… феодальные отношения. Нужда в них толкала феодалов заменять барщинные повинности крестьян оброком, все чаще денежным (что вело к обезличению, отчуждению их зависимости), продавать крестьянам свободу за выкуп. И она же по мере втягивания феодалов в торговлю сельскими продуктами вела к утяжелению повинностей, возобновлению барщины и пр. Деньги ускоряли для феодалов эмансипацию от той связи со своим крестьянством, какая была у них в раннем Средневековье: крестьянин все больше становится для них просто источником дохода, у знати появляется презрение к крестьянству, возмущавшее в последнем сознание святости крестьянского состояния. В 14 веке воскресают рабовладельческие идеи..» (Н.В. Варбанец. Цит. соч., с. 63).

Ответом на стремление феодалов восстановить рабовладельческую практику стали грандиозные крестьянские восстания 14 – 16 веков. Они не кончились победой крестьянства, но реставрация рабовладения в Западной Европе (т.е. в Англии и Франции) была сорвана (в Центральной и Восточной Европе крепостничество – аналог рабовладения – восторжествовало, но это относится уже к 16 – 17 векам).

Первое массовое крестьянское восстание – «восстание пастушков» во главе со священником Иаковом происходит во Франции в 1251г. За этим следует восстание Дольчино в Северной Италии (начало 14 века) и восстание во Франции в 1320г. Однако самые известные крестьянские восстания во Франции и Англии приходятся на эпоху Столетней войны.

Мы уже говорили, что в 1356г. французское войско было разбито при Пуатье, король оказался в английском плену, а по Франции шныряли банды своих и чужих рыцарей-мародеров, беспощадно грабившие крестьян и насиловавшие крестьянок. Перебив одну из таких банд и страшась возможных последствий, крестьяне одной из деревень провинции Бовези 28 мая 1358г. призвали соседние деревни последовать их примеру и взяться за оружие. Так началась Жакерия.

У большинства историков преобладает взгляд на Жакерию как на стихийный и инстинктивный крестьянский бунт, лишенный собственной идеологии и не имевший политических целей. Н.В. Варбанец с этим не согласна, указывая на то, что взятое повстанцами и их лидером Гильомом Калем прозвище “bonhomme” (буквально – добрый человек) было обычным для «совершенных» в еретических сектах и что королевские лилии (герб французских королей) на повстанческом знамени объясняются не просто примитивным монархизмом крестьян, но надеждами части еретических сект, что именно французский король низвергнет власть «Вавилонской блудницы» – папского Рима (Н. В. Варбанец. Цит. соч., сс. 82 – 83).

Лидер «жаков» Гильом Каль, накануне решающего боя с феодальным войском был приглашен феодалами на переговоры, схвачен и после жестоких пыток казнен, лишенное же руководителя повстанческое войско разбито. Благородное рыцарство не считало необходимым соблюдать слово, данное презренному мужичью, но трагедия последнего была в том, что оно не понимало классового врага, считая себя «святым крестьянством», и веря, что классовый враг понимает дело таким же образом…

Одно из крупнейших и самых трагических восстаний крестьян за всю мировую историю произошло в Англии в 1381г. Несколько дней столица королевства – Лондон – был в полном распоряжении восставших, не было военной силы, которая справилась бы с ними, и если бы не их поразительное благодушие в отношении королевской власти,  мировая история могла бы пойти по-другому.

В конце 1340-х годов Западную Европу поразила чудовищная эпидемия чумы, в результате которой Англия потеряла от трети до половины населения. Результатом нехватки рабочих рук стал рост стоимости рабочей силы, на что правящие классы (феодалы, купцы, богатые ремесленники) ответили попыткой восстановить крепостничество, лишить крестьян и подмастерьев права менять место жилья и работы и заставить их работать на хозяев на выгодных последним условиях. К этому добавились затяжная и безысходная война во Франции, и междоусобная борьба феодалов при несовершеннолетнем короле.

Недовольство охватило трудящееся население Англии. Популярной была присказка:

Когда Адам пахал, а Ева пряла нити паутин,

Кто был тогда над ними господин?

Распространились народные ереси. Самый известный из народных проповедников, священник Джон Болл, говорил:

«Дорогие друзья, дела в Англии пойдут хорошо только тогда, когда все станет общим, когда не будет больше ни крепостных, ни господ. По какому праву те, что называются лордами, считаются лучшими людьми, чем мы? Чем они это заслужили? Не происходим ли мы все от одного отца и одной матери – от Адама и Евы? И как они могут доказать, почему они должны быть лучше, чем мы, если не тем, что они заставляют нас работать на них, добывая тяжелым трудом то, что они расточают в своей гордыне? Они одеваются в бархат, им тепло в мехах и горностае, а у нас только мякина да овсяная лепешка, а пьем мы только воду. У них есть досуг и хорошие дома, а на нашу долю достаются страдания и тяжелый труд на полях под дождем и ветром. Между тем вся их роскошь держится нашим трудом. Давайте отправимся к королю и будем увещевать его, что все должно быть по-другому; в противном случае мы сами должны найти способ улучшить наше положение» (Г. Фаган. Обнаженный меч. Эпизоды из истории Англии. М., 1962, сс. 34 – 35).

По мнению некоторых историков, существовала подпольная организация – «Большое общество» – готовившая восстание.

Толчком к восстанию стало введение нового налога – и это при том, что налоги уже были собраны за несколько лет вперед, и средств на уплату очередного налога у крестьян и ремесленников не оставалось вообще. 30 мая 1381г. жители городка Брентвуд прогнали камнями сборщиков налогов и призвали народ соседних городов и деревень поддержать их. Началось восстание, за несколько дней охватившее всю Юго-Восточную Англию. Военным руководителем восстания стал кровельщик Уот Тайлер. Повстанцы сжигали грамоты, свидетельствующие о крепостной зависимости, и пошли на Лондон. Часть английской армии находилась во Франции, часть – на шотландской границе, для феодалов возможность того, что забитое мужичье восстанием заявит о своем человеческом достоинстве, была такой же неожиданностью, как и возможность восстания со стороны лошадей и коров. 13 июня повстанческая армия без боя вошла в Лондон.

О действиях повстанцев в Лондоне современный английский историк Ч. Поулсен пишет:

«…Как поведут себя повстанцы в Лондоне, став безраздельными хозяевами огромного и богатого города? Ведь в роскошных домах зажиточных купцов и богатых вельмож можно поживиться так, что по крестьянским меркам хватило бы на всю жизнь – да к тому же грабеж захваченного города всегда считался законной наградой армии – победительницы! И тем не менее даже враждебно настроенные по отношению к восставшим летописцы были едины в том, что пребывание повстанцев в Лондоне не сопровождалось ни грабежами, ни насилием…Руководители восстания обратились к повстанцам и горожанам со строгим предупреждением, гласившим, что любой, кто попытается использовать сложившуюся ситуацию в преступных целях, будет немедленно повешен. «Мы – ревнители Истины и Справедливости, – говорилось в предупреждении, – но не воровства и грабежей»» (Ч. Поулсен. Английские бунтари. М., 1987, сс. 47 – 48).
Повстанцы судили и казнили 4 самых ненавистных народу вельмож, сжигали документы о крестьянской зависимости. Они сожгли особняк одного из феодалов со всеми находящимися там драгоценностями, когда один крестьянин попытался тайно присвоить  себе серебряную тарелку, товарищи бросили его в огонь.

Повстанцы, во всяком случае, их большинство, возлагали надежды на 15-летнего короля Ричарда II. Король согласился принять программу-минимум повстанцев: отмену крепостного права, введение по всей Англии свободы торговать без ограничений и амнистию участникам восстания, – и подписал соответствующие документы, после чего значительная часть участников восстания разошлась из Лондона по домам. 15 июня Уот Тайлер в сопровождении своего оруженосца поехал на новые переговоры с королем, которому передал дополнительные требования: чтобы в Англии был один закон для всех, чтобы судьи и чиновники ни одного человека не ставили вне закона; чтобы ни один человек не претендовал на господство над простым людом; чтобы собственность церкви была по справедливости разделена между всеми жителями приходов и чтобы в Англии все люди стали свободны и равны (там же, с. 64).

Уот Тайлер не подозревал, что попал в подготовленную ловушку. Во время переговоров он был предательски убит, а деморализованное и парализованное такой гибелью своего руководителя крестьянское войско согласилось разойтись по домам.

После этого король заявил, что он отказывается от всех своих клятв, данных крестьянам. «Рабами вы всегда были, рабами навсегда и останетесь…Ничтожные люди, отверженные и небом, и землей, вы, мнящие себя равными господам, недостойны жить…Отныне ваша рабская зависимость будет несравненно более суровой. Ибо до тех пор, пока мы живы и божьей милостью правим этой землей, мы не пожалеем ума, сил и здоровья на то, чтобы ужас вашего рабского положения стал примером для потомков», – издевательски писал он (там же, сс. 70-71). Наступило торжество беспощадного белого террора, в котором было уничтожено 7 тысяч человек (тогдашнее население Англии – 2,5 млн человек).

Вероломству благородных феодалов противостояла беззаветная самоотверженность повстанцев, самые пронзительные примеры которой приходятся на период разгрома восстания. 15-летний крестьянский парнишка из волости Уэй, бывший с повстанческим войском в Лондоне, после убийства Тайлера и начала белого террора смог пробраться в родную деревню и сказал мужикам, что король оказался сукой, поэтому нужно восставать снова. Они восстали, и погибли в бою до последнего человека. В  разгар белого террора, после казни Джона Болла, крестьянин Джон Шерли сказал своим односельчанам, что Болл был святой человек и праведник, и по справедливости нужно было казнить не его, а клятвопреступника – короля. За эти слова Джона Шерли предали мучительной казни. Руководителю восстания в городе Сент-Олбани молодому интеллигенту Грейндкоббу монахи соседнего монастыря предложили сохранить жизнь, если он отдаст им спрятанную древнюю грамоту, по которой монастырь отрекался от права взимать феодальные повинности с Сент-Олбани. Грендкобб отказался и на эшафоте сказал собравшей толпе:

«Друзья! Вы после стольких лет гнета и бесправия увидели крохотный лучик свободы, будьте тверды, и пусть моя смерть вас не устрашит. Умирая за дело свободы, я счастлив, что ухожу из жизни, как мученик…» (там же, сс. 71-72).

Один из руководителей восстания, Джек Строу, перед казнью дал показания – свой завет новым поколениям бунтарей, чтобы они не повторяли ошибку, приведшую к гибели повстанцев 1381 года:

«Когда мужики в безумии своем снова отважатся восстать на своих господ, пусть мой рассказ послужит им наукой и предостережением.

Нашей целью было предать смерти всех рыцарей, оруженосцев и остальных дворян, потому что неразумно оставлять в живых лису, если хочешь уберечь курятник.

Самого короля мы думали заманить хитростью и возить его с собой с места на место, воздавая ему на первое время царские почести. Так мы поступали бы ради того, что много есть еще в стране темного народу, который верит, что все, что делается именем короля, основано на правде и справедливости.

Собрав именем короля бесчисленное множество бедного люда, мы намеревались предать смерти всех сеньоров, духовных землевладельцев, епископов, монахов, и кроме того, настоятелей приходских церквей. В живых мы оставили бы только нищенствующих монахов, т.к. их вполне достаточно для совершения треб и таинств. Иначе мы и не могли бы поступить, потому что дворяне и клирики, собравшись с силами, снова напали бы на нас и ввергли бы нас в еще худшее рабство.

Уничтожив таким образом одних врагов королевства, мы обратились бы к другим. Мы бы учредили бы цеховой совет в ремесленных цехах, куда избирали бы не богатых содержателей мастерских, а учеников и подмастерьев, потому что они лучше всего разберутся в нуждах своего ремесла. Богачей, составивших себе состояние на поте и крови бедных тружеников, мы предали бы по усмотрению их подмастерьев и учеников смерти или изгнанию.

Уничтожив всех врагов королевства, мы убили бы затем и самого короля…».

Утопленное в крови, Великое восстание 1381г. не осталось безрезультатным. Оно сорвало восстановление крепостничества в Англии. Английское крестьянство выиграло самый свободный и зажиточный в своей истории 15 век, когда феодальная эксплуатация уже закончилась, а капиталистическая еще не началась…

Вершиной крестьянского повстанчества европейского средневековья были гуситские войны в Чехии (1419 – 1434гг.), по продолжительности, ожесточенности и размаху из всех крестьянских движений в Европе равные только Великой крестьянской войне на Украине (1648 – 1678гг.).

Гуситские войны были и Великой крестьянской войной, и раннебуржуазной революцией, соотношение классов и партий в них предвосхищало классовую борьбу внутри последующих революций. Плебейски-коммунистическое крыло таборитов предвосхищало санкюлотское движение и «Третью революцию» в России, чашники – представители пражского бюргерства – были аналогом фейянов и кадетов, а Ян Жижка – достойным предшественником Робеспьера и Ленина.

Всеобщее недовольство населения Чехии, где в то время быстрее всего развивались капиталистические отношения (причиной этого было наличие серебряных рудников) властью католической церкви над всей страной, господством феодалов в деревне и немецкого патрициата в городах нашло выражение в пропаганде теоретика бюргерской реформации Яна Гуса. После предательской казни Яна Гуса в 1415г. (он поехал на Констанцский собор католической церкви, получив охранную грамоту, на которую наплевали), а через год и его ученика Иеронима Пражского, революционное брожение вылилось в взрыв начала 1419г. Центром революционных сил (прежде всего -бедного крестьянства Южной Чехии) стала построенная ими крепость Табор.

Первые два года в Таборе доминировали крайне левые силы, получившие от их врагов название «адамиты». Все имущество в Таборе становилось общей собственностью, женщины уравнивались в правах с мужчинами, все дела коллективно решались вооруженной общиной.

Трагедия крестьянских восстаний средневековья обуславливалась тем обстоятельством, что крестьяне не умели воевать и терпели поражение в первой же битве с рыцарским войском (французский летописец с самодовольством описывает случай, как во время Жакерии 2 тысячи крестьян были разгромлены 40 рыцарями). Если в Чехии получилось совсем по-другому, если табориты разгромили 5 крестовых походов, выработали непобедимую тактику борьбы пехоты против рыцарской конницы (они передвигались на телегах, которые во время боя ставили кольцом, из-за которого расстреливали рыцарскую конницу из пушек и пищалей, а если та все же доскакивала до них, одни табориты стаскивали рыцарей с коней крюками, тогда как другие добивали их цепами и дубинами) и стали лучшей армией в тогдашней Европе, объясняется это тем обстоятельством, что к восстанию в немалом количестве примкнули малоземельные и безземельные чешские дворяне, недовольные всевластием церкви и крупных феодалов. Неизбежная трагедия заключалась в том, что без обладающих военным опытом мелких феодалов вроде Яна Жижки или Яна Рогача крестьянские коммунисты – адамиты были бы разгромлены старой контрреволюцией, а большая часть этих мелких феодалов по своему мировоззрению была далека от идей общинного коммунизма и тяготела к классовому компромиссу, к политической, а не социальной революции.

Исключением был Николай из Гуси, первый военный руководитель Табора, судя по всему, искренне принявший коммунистическую раннетаборитскую программу. Но он погиб в конце 1420г. в результате несчастного случая, сменивший же его Ян Жижка, гениальный полководец, придерживался других политических взглядов.

В 1421г. жижковцы в союзе с пражскими бюргерами – чашниками разгромили радикальное, социально-революционное крыло таборитского движения – адамитов, сотни последних были сожжены на кострах. После этого жижковцы выиграли войну, но проиграли революцию.

5 крестовых походов победили таборитские «божьи воины». Они показали всей Европе, что крестьяне, вдохновленные великой идеей, могут бить отборное дворянское воинство, что голодные и голые могут гнать армии самой белейшей кости и самой голубейшей крови. Табориты были сознательными республиканцами, считавшими, что человек может повиноваться лишь одному царю – небесному, и что поэтому не должно быть царей земных. Они были интернационалистами. В таборитском войске сражались, рядом с чехами, немцы, поляки, русские и т.д. Одним из лидеров движения был Петер Иглиш – Петр Англичанин – т.е. английский еретик Питер Пейн, приехавший сражаться за вашу и нашу свободу. Антинемецкие настроения – результат протеста против немецкого патрициата чешских городов – присутствовали у таборитов, однако в антинемецкой таборитской песне специально подчеркивалось:

…Но есть и средь них изъятья,

Немцев, что идут за божьей ратью,

Надлежит любить как братьев…

Однако сила таборитов явилась причиной их гибели. Эта военная сила стала возможна только благодаря союзу с мелким дворянством, требовавшим в качестве платы за союз отказа от господствовавшей в Таборе первые два года идеи всеохватывающей революции. Чем дольше продолжались войны, тем больше становилось очевидным, что приобретения крестьянства от революции не уравновешивают тяжести бесконечной войны, зато таборитская армия профессионализируется, превращаясь из «божьих воинов» в обыкновенных борцов за добычу, добычу, большая часть которой переходит затем в руки возникшего в Таборе бюргерского класса, желающего закончить дело компромиссом со старым классовым врагом, получив путем такого компромисса возможность дальнейшего обогащения. Трагедию перерождения таборитского движения лучше всего показывают слова кузнеца Шимона из Табора, сказанные им на последнем таборитском военном совете накануне гибельной для таборитов битвы под Липанами (в 1434г. Ян Жижка умер за 10 лет до этого), что «трудовой народ, которого было так много в нашем войске и который мы использовали, как хотели, и тот от нас ушел», что «от нас отошла община, и прежде всего – труженики, которых мы переобременили податями» (Ян Мацек. Гуситское революционное движение. М., 1954, сс. 173 – 174).

В битве под Липанами таборитское войско было разбито чашниками, на сторону которых в решающий момент боя перешла таборитская конница. Таборское бюргерство пошло на компромисс с католиками и чашниками. Остатки непримиримых идейных таборитов Ян Рогач увел в крепость Сион (табориты очень любили библейскую терминологию), где они держались еще три года, пока Сион не был взгляд огромным войском императора Сигизмунда. Тяжело раненый Рогач сказал этому последнему, что жалеет, что не потерял в бою глаза, чтобы не видеть богомерзкого собаку – императора, после этого Рогача и 52 его товарищей – последних бойцов божьего воинства, подвергли жестоким пыткам и казнили.

А практически одновременно с началом гуситского движения, в 1416г., в другом регионе мира – в Турции бушевало грандиозное крестьянское восстание. Идеологом его был шейх Бедреддин Симави, а военными руководителями восстания – его ученики Мустафа Берклюдже и Кемаль Торлак.

Балканы и Малая Азия переживали тогда пору кровавого, но освобождающего хаоса, когда все казалось возможным. Тысячелетняя деспотия Византийской империи была сокрушена турками-османами, и от нее удерживался только Константинополь с прилегающими районами. Новая турецкая государственность еще не успела упрочить свою власть над попавшими ей в подчинение территориями, и к тому же получила страшный удар от Тамерлана, разгромившего турецкое войско и взявшее в плен султана Баязида. Сам Тамерлан, однако, ушел из этого региона, и вскоре умер, в Турции же началась междоусобная война между сыновьями Баязида. Никакая власть не казалась прочной и непоколебимой, в обстановке непрекращающихся войн разных господ угнетенные приучались полагаться только на свою силу.

В этой обстановке и действовал шейх Бедреддин. Он был уже немолод. Выходец из богатой семьи, сын судьи города Симавне, он всю жизнь искал истину, чтобы с ее помощью осуществить на земле справедливость. Долгие годы Бедреддин был известным ученым, красой и гордостью мусульманского богословия и юриспруденции. Убедившись, что от его познаний не прибавилось людского счастья, он порвал с прошлым и ушел в мистику, стал суфием. Однако и здесь он не нашел то, что искал. Суфии занимались спасением собственной души, Бедреддин же понимал, что одинокая душа не может достичь праведности, когда другие души пребывают в рабстве, и что, чтобы люди стали хорошими, нужно, чтобы они изменили общественные условия, в которых живут.

Бедреддин создал собственное учение, согласно которому мир един, а раз так, единым должен стать и человеческий род. Людей отделяют друг от друга собственность и власть, поэтому они должны быть уничтожены, человечество должно стать братской общиной.

Совершенно замечательным новаторством Бедреддина была идея о равенстве вер, выводившая учение Бедреддина за рамки религиозной секты. Согласно этой идее, подобно тому, как вода остается водой, называют ли ее по-турецки, по-гречески, по-иудейски или по-болгарски, так и богу безразлично, называют ли его Богом, Иеговой или Аллахом, поклоняются ли ему в тех или иных формах. Все веры равнозначны, ни одна не лучше и не хуже другой.

А если так, то мусульманским, христианским и иудейским труженикам нечего враждовать друг с другом на радость своих господ, нужно объединиться и покончить со всеми господами. Таков был практически-политический вывод из учения Бедреддина…

Сперва Бедреддин надеялся реализовать свои политические цели в союзе с более прогрессивной группой правящего класса. Во время междоусобных войн между сыновьями Баязета он поддержал Мусу (последний опирался на свободных турецких общинников, стремившихся остановить процесс феодализации). После того, как победителем оказался ставленник феодалов Мехмед, приказавший казнить своего брата Мусу, Бедреддин был сослан под надзор полиции в город Изник. Там он и его ученики решили начинать собственное восстание, независимо от группировок в феодальном лагере.

В провинции Айдын восстание возглавил ученик Бедреддина бывший солдат Мустафа Берклюдже, в провинции Маниса – другой ученик, дервиш Кемаль Торлак. В обеих случаях социальной опорой восстания были крестьянские общины, но особенно ремесленные цеха – ахии. В восстании на равных, плечом к плечу, участвовали люди всех этносов и религий – турецкие крестьяне, туркменские кочевники, иудейские и армянские ремесленники, греческие матросы и т.д. Все дела решались на общих собраниях повстанцев, где мнение военных руководителей выслушивалось со вниманием, но решение принималось всеми собравшимися. По свидетельству врагов восстания, повстанцы «обобществляли все имущество, кроме жен, и то только в отношении ложа», – другими словами, семья как хозяйственная единица уничтожалась, приготовление пищи, воспитание детей и т.п. становилось делом всей общины, любовь же предоставлялась свободному личному выбору.

Восстание было задавлено превосходящими силами правительственных войск. В жестоком бою погибли 8 из 10 тысяч повстанцев Мустафы, 2 тысячи (за исключением тех, кто попытался спастись, уплыв в море) были взяты в плен:

«… в час, когда под ливнем проливным все ниже

солнце к западу склонялось,

из десяти – две тысячи осталось…

За то, чтоб вместе всем одним дыханьем петь,

Чтоб вместе всем тянуть с одним уловом сеть,

За то, чтоб сообща поля пахать,

чтоб из железа кружева ковать,

чтоб вместе всем срывать плоды с ветвей и

есть инжир медовый в общем доме,

чтоб вместе быть всегда и всюду -

кроме,

как у щеки возлюбленной своей,-

Из десяти их восемь тысяч пало» (Н. Хикмет. Избранное. М., 1974, с.306).

2 тысячи пленным повстанцам отрубили головы, Мустафу Берклюдже распяли на кресте. Перед распятием палач на секунду растерялся, и Мустафа Берклюдже спокойно сказал ему: «Палач Али, делай свое дело». С креста он взывал: «Гряди, шейх Бедреддин!»..

Точно так же были разбиты и отряды Кемаля Торлака в Манисе…

Сам Бедреддин, бежав из изникской ссылки, попытался поднять восстание на Балканах, однако вскоре был схвачен христианским феодалом, которому неосторожно доверился, и выдан султану. Его повесили…

Великий турецкий поэт 20 века Назым Хикмет написал «Поэму о шейхе Бедреддине Симави, сыне кадия города Симавне». Поэма была написана в турецкой тюрьме, где коммунист Хикмет сидел в 1935-1950гг. за революционную деятельность. Когда он прочитал поэму сидевшим вместе с ним политзаключенным, один из них рассказал ему, что когда-то давно, еще ребенком, вместе со своим дедом попал в деревню, где жили последователи шейха Бедреддина. Словами одного из них мы и закончим этот рассказ.

Рассказав историю жизни и смерти шейха Бедреддина в 15 веке, его ученик из начала 20 века завершил ее так:

«Он придет снова. На голом дереве голым повешенный придет снова.

Дед мой смеется:

-Ваша вера похожа на христианскую. Те тоже говорят, что пророк Иисус снова придет на землю…

- Болтают, что труп пророка Иисуса должен воскреснуть во плоти с костями и бородой. Это ложь. Бедреддин оживет без своих костей, без бороды и усов. Он воскреснет, как взгляд из глаза, как слово из уст, как дыхание из груди. Я знаю это. Мы, воины Бедреддина, не верим в воскресение из мертвых, не верим в конец света. Поэтому мы не верим и в то, что оживет рассыпавшееся, ставшее прахом тело. И если мы говорим, что Бедреддин снова придет, то мы говорим, что оживет среди нас его слово, его взгляд, его дыхание.

Он умолк. Сел на место. Я не знаю, поверил ли мой дед, что Бедреддин снова придет. Но я в девять лет поверил в это и теперь, в тридцать лет, по-прежнему верю» (Н. Хикмет. Избранное. М., 1974, с. 317).

Tags: докапиталистические общества, история борьбы