Социальная Революция

“Нить времен” – эссе/заметки Бордиги для изданий Коммунистической Левой Battaglia Comunista и Il Programma Comunista

Марксизм и нищета Инфляция государства Классовая борьба и “наступление хозяев” Уточнения к “Марксизму и нищете” и “Классовой борьбе” Ещё об инфляции государства Церковь и вера, индивид и разум, класс и теория Почва, Вода и Кровь Маленькая планета

Марксизм и нищета^

Da Battaglia Comunista n° 37 del 1949

Вчера

В течение долгих десятилетий «идиллического» капитализма отношения монетарного обмена между различными государствами мира были стабильными и в нём отмечались лишь крохотные колебания. В тот же период реки чернил подтверждали ошибочность «катастрофического» видения Маркса о возрастании нищеты, скачущих кризисах и революционном уничтожении буржуазной экономической системы, которое хотели заменить эволюционной концепцией медленного преобразования экономической структуры путём прогрессивных реформ, улучшающих уровень жизни на массовом уровне…

Кое-какие игры на бирже были возможными и со стороны недостаточно буржуазных стран Ближнего и Дальнего Востока, турецкие кредиты и прочие подобные аферы: история капиталистической экономики никогда не знала недостатка в мошенничестве в крупном стиле. Однако было так же верно, как то, что существует Святая Троица, что фунт стерлингов стоит пять долларов, а доллар пять франков или лир латинского мира. Хотя многие трактаты говорили о том, что она заражена феодализмом, счастливая Италия первых лет царствования победного Витторио обладала бумажной лирой, которая стоила 99,50, 99,00, иногда 98 с десятыми долями, в общем у неё была бумажная лира, стоившая меньше золотой, грамм золота стоил меньше L. 3,60; в то время как государственные ценные бумаги стоили больше ста номинальных лир.

Война 1914-го вызвала землетрясение эволюционистских и пацифистских видений, которое походило также на монетарное землетрясение. В странах, одержавших победу стоимость монеты обрушилась именно прогрессивным образом. Италия, будучи страной-победительницей, должна была удовольствоваться тем, что бумажная лира спустилась с одной пятой до одной девятнадцатой доллара, от одной двадцать пятой до одной девяностой фунта, с нескольких линий выше золотой лиры до менее чем одной пятой её, что говорит, даже если и не продолжать с этими цифрами, о том, что какое-то колебание произошло и с фунтом и с долларом, и между ними, и по отношению к золоту.

Были попытки перейти от реформистских глупостей к революционному действию, но здесь в Италии, это закончилось стабилизацией буржуазных власти и монеты.

В побеждённых странах вместо этого произошла трагедия инфляции, и марки, флорины, и рубли пали до тысячных и миллионных своей изначальной стоимости; в Вене и Берлине за продуктами выходили с чемоданчиком набитым банкнотами, а в Москве начали шутить о равнозначности миллиона и лимона, слов, которые пришли в русский из латыни. Что не считали равнозначным, так это реформистские ухищрения и революцию, и аристократы, капиталисты, политические лидеры народные и прогрессивные знали кое-что об этом. Вена, Будапешт, Монако, Берлин были ближе к капиталистическим державам с переоцененной монетой, местное прогрессивное руководство больше подчинялось и получало более прямую помощь от послевоенной международной сети, установленной под эгидой доллара и альянса наций и самоопределения народов, поэтому восстания пролетариата с целью сбросить бараки политической власти в ту же пропасть, в которую рухнула буржуазная монета, стало возможным демократически утопить в крови.

Против победоносного российского пролетариата осталось лишь прямое военное наступление, оборванное покрытыми славой годами революции. Всемирная центральная организация которую в первой её версии попытались установить в Женеве осуществлявшая защиту международного капиталистического порядка только на политическом и военном уровнях, ещё не соответствовала общему планированию экономических сил. Ленинская Россия, не поддавшаяся силе, осталась в тесной и холодной блокаде торговой и монетарной экономик и неминуемым образом соскользнула на путь внутренней частной коммерции, производства для рынка, сосуществования с капиталистическими экономиками, начала чеканить стабильную монету и вывела её на международный обмен, неумолимо регрессировала, и от революции деградировала до прогрессизма.

Был ли прав или заблуждался наш марксистский «катастрофизм», высмеиваемый врагами? Прошли ещё десятилетия, которые уж точно никто не назовёт мирными или идиллическими, а капиталистический монстр всё ещё стоит на ногах.

Сегодня в полемике о монетарном «землетрясении», чья шумная презентация является частью неприличных танцев противостоящих и сговорившихся мировых пропаганд, демонстрирует тем временем цепь последовательных движений войны и мира, клоунаду колеблющихся сейсмографов при каждом ударе большого пальца, заставляющем их регистрировать атомные взрывы в час ленча и падение монеты к пятичасовому чаю. В этой полемике один из многих буржуа, которые глупо играют с палачами из оперетты сталинизма, либерал Гвидо Кортезе, цитирует письмо Маркса Энгельсу от 1855 г. Мы с удовольствием перевели бы его по новому, даже не имея в наличии оригинала, на оригинальный язык нашей школы, но можем оставить интонацию и в данном виде: «Получил твоё письмо о приятных перспективах нынешнего кризиса… Дела обстоят просто чудесно. Во Франции будет невиданный шок… (все многоточия расставлены милостивым переводчиком). Желаю, чтобы крупные неприятности в Крыму заставили перевернуться чашу. Американский кризис, начало которого мы предсказали великолепен, его последствия немедленно сказались на французской промышленности. Нищета уже ударила по пролетариату; однако, пока что не видно революционных симптомов: долгий период благополучия ужасно деморализовал массы. Безработные встречаясь друг с другом всё ещё просят милостыню. Агрессия увеличивается, но со слишком медленным ритмом».

Нас ни капли не интересует экзорцизм либеральной газетой этих ужасающих для неё перспектив, которые она сравнивает – не понимая, что на самом деле вступает с ними в полемику au dessous de tout (поверх всего прочего, фр., прим. пер.) – с агитацией Unità (газета официальной итальянской компартии, прим. пер.) и о которых по её мнению всегда мечтали марксисты.

Смысл марксизма был хорошо понят и Кортезе, не только назойливыми агитаторами. Борьба Маркса была не против нищеты и за богатство рабочего, не за искомое путём разжирения равновесие с буржуазным пузом. Нищета рабочего заключается не в низкой зарплате и не в высоких ценах потребительных товаров. Победа капиталиста в классовой борьбе это не уменьшение, не снижение уровня реальной зарплаты, которая несомненно увеличивается в истории в общем смысле, на вершине мирных периодов прогрессивных империалистических войн. Нищета в нашем экономическом марксистском словаре не означает «низкую оплату рабочего времени». Понятно, что капитализм, если он монополизирует производительные силы – отнятые у общих усилий – до такой степени, что будет получать тот же продукт от десятикратно меньшего количества рабочих, может с лёгким сердцем получать выгоду и от удвоенной зарплаты. Относительная и абсолютная прибавочная стоимость возросла неимоверно, как возросло массовое накопление; но об этом в своё время. Нищета же означает «отсутствие какого-либо наличия экономических резервов, предназначенных для потребления в случае необходимости».

«Прогрессивное» распространение подобных условий среди населения является фундаментальной исторической характеристикой капиталистического времени. В добуржуазную эпоху ремесленник, крестьянин, тот же крепостной не находились в состоянии пауперизма, даже те из них, кто был на самом низком уровне жизни. Тем менее находились в нём представители среднего слоя, мелкие собственники, мелкие лавочники, функционеры и т.д. Бережливость ещё не была изобретена, и было труднее заставить их есть одну зелень. Большая часть монеты всё ещё была в золоте и серебре. Со своим примитивным накоплением капитализм опустошает кошельки, дома, поля, лавки всех этих людей, и превращает их во всё более возрастающем количестве в pauperes, в нищих, в безрезервных, в ничего не имеющих, он превращает их в «наёмных рабов» в том смысле, который придавал этому выражению Маркс. Нищета возрастает и богатство концентрируется, потому что в непропорциональной степени возрастает абсолютное и относительное количество ничего не имеющих пролетариев, которые каждый день должны есть то, что в тот же день заработали. Ничто не меняет экономический феномен если каждый день зарплата некоторых из них, в некоторых ремёслах, в некоторых странах, предоставляет им ломоть мяса и кинематограф, и, удовольствие из удовольствий, подписку на Unità.

Пролетариат не становится беднее, если снижается зарплата, как он не становится богаче если она увеличивается и снижаются цены. Он не становится богаче, когда у него есть работа, или когда у него её нет. Кто бы ни принадлежал к классу наёмных трудящихся, он является нищим в абсолютном смысле.(Что не исключает единичных случаев, когда кто-то может выйти из него, особенно если войны и демократические вторжения позволяют ему стать чистильщиком обуви и сутенёром). Здесь нет релятивизма, нет прогрессизма. Кто прочитал первую страницу Маркса и не понял этого, будет угнетённым без каких-либо социальных последствий. Режим наёмного труда предполагает работу без накопления, и накопление без работы. Не случайно Манифест, описывая кризис говорит: зарплата становится всё более неопределённой, более прекаризованными (негарантированными прим. пер.) становятся условия жизни рабочего. Зарплата неопределённая, а не более низкая, условия негарантированные, а не более скромные. Во второй версии можно принять с распростёртыми объятиями либерализм Кортезе и структурные реформы руководства КПИ (как если бы мы жили в менее глупой стране); в первой же, марксистской, нищете, неопределённости, негарантированности противостоит лишь одна вещь, Революция. Капитализм не может жить без роста, без экспроприации мелких собственников и увеличения количества пролетариев, огромной социальной армии, которая, в свою очередь, не может прогрессировать заставляя врага отступать шаг за шагом, и может рассчитывать на успех лишь в одном случае, если она уничтожит его, sur place (на месте, фр., прим. пер.).

Сегодня

В период между войнами буржуазия, которая «не может существовать, не революционизируя постоянно производство и производственные отношения, а также социальные отношения в целом» прогрессировала – уж она-то точно – ведь она училась и научилась. На национальном уровне курсы профессоров Муссолини и Гитлера, чьи костры не отнимают у них звания предшественников, неминуемо должны были научить её тому, что государственная власть, которая служит ей, является не только полицейским орудием и политическим инструментом господства и коррумпирования пролетарских вождей в парламентах или иерархиях, но должна также стать машиной экономического регулирования производства, распределения и last but not least (наконец, но не в последнюю очередь, англ., прим. пер.) монетарного инструмента.

Стало быть новая всемирная центральная капиталистическая организация появилась на свет более предусмотрительной, чем версальская или женевская, с менее примитивными акушерками, чем этот вонючий Вудро Вильсон. Среди многочисленных и веских заповедей буржуазного Нового Завета есть следующие: ты не должен прекращать военной оккупации побеждённой страны; ты будешь расстреливать своих коллег властителей, за то, что они проиграли, и не оставишь их бывшим подданным решать их судьбу; ты не дашь монете оккупированной страны упасть, но в общем обесценишь её, потратив на неё лишь рваную бумагу, отпечатанную тобой; ты не допустишь обесценки монеты меньших союзников, но будешь контролировать её стоимость…

С этими и прочими основными положениями новая центральная организация, будь это ООН, ECA, ERP, и т.д. функционирует как высшая компания по страхованию от опасности Революции, и ради этого стремится повсюду распланировать показатели производства, потребления, зарплаты, дохода.

Пугающие инфляции нового послевоенного периода обнажили экономическую «негарантированность», обличаемую марксизмом в капиталистической экономике стабильных времён и принесли ощущение этой негарантированности средним социальным слоям, которые из фальшивой иллюзии зажиточности пали в состояние безрезервности.

Пункт за пунктом подтвердились факты, которые сегодняшние прогрессисты хотят предотвратить, вроде запросов изложенных в резолюциях КПИ с большей ясностью, чем в катехизисах Маршаллов и Криппсов. Низкая валюта от того, что если она такой не будет, страну похерит монетарный демпинг (читай: промышленники, производящие на экспорт получают от продажи своей продукции за рубеж слишком мало лир и им остаётся только понизить минимальный уровень зарплаты; обесценим лиру и один автомобиль при тех же затратах принесёт, будучи проданным за тысячу долларов, 700 тысяч лир, а не 600 тысяч), но зато официально стабильная валюта как об этом говорит Пезаро, причём и цены не подымаются слишком и разорение средних слоёв тормозится, следовательно политика производительности и бережливости, а значит национальная политика – дьявол! – поскольку неограниченная инфляция увеличила бы всеобщий переполох. А значит программа инвестиций (эта действительно хороша) и «структурных реформ».

Не для того, чтобы дать понять – для того, чтобы избежать, что какой-либо всё ещё колеблющийся средний буржуа обратится за сталинистским партийным билетом, когда узнает, что существует Атомград – что Тольятти готовит землетрясение в Италии!

Как марш на Рим был комедийной революцией, так сегодняшнее землетрясение из-за обесценненого фунта стерлингов является действенной мерой упорядочения, а не признаком катастрофы для английского капитализма, хорошо обслуживаемого социал-лейбористским правительством, землетрясением-фарсом, изученным, спланированным и подготовленным уже давно путём монетарного средства, единственного фиксированного и стабильного во всём мире, первейшей траншеи контрреволюции, которой не хватает лишь конвенции между долларом и рублём.

Это землетрясение объявило бы революцию, осуществлённую теми экстремистами, которые, будучи достойной парой для наших чернорубашечников, состоят из приверженцев стерлинговых счетов!

Ожидайте, что ваши экономические сейсмографы запляшут, когда почувствуют пришествие землетрясения из социальной подпочвы тех у кого нет ни счетов, ни денег.

Вы проведёте наихудшую часть дня, когда «агрессия увеличится, но со слишком медленным ритмом». Маркс вам не главная балка, на которую вы сможете пожаловаться.

Инфляция государства^

Da Battaglia Comunista n. 38 del 1949

ВЧЕРА

Такое ясное и ощутимое достижение в теоретической и политической сфере как систематизация вопроса о государстве у Маркса, Энгельса и Ленина – до такой степени, что в первый послевоенный период казалось, что революционное коммунистическое движение должно было работать над вопросами организации и тактики, но больше никогда уже не над вопросами программы – было серьёзно скомпрометировано, когда стало возможным называться участником марксистских и ленинистских партий тому кто предлагал и ожидал на национальном уровне программного понимания с буржуазными партиями в плане «конституции»; а на международном уровне исторического и социального сотрудничества между «пролетарскими» и капиталистическими государствами.

Наши основные тексты в первую очередь воздают должное самому видению государства в теократических и авторитарных концепциях и его видению в имманентистских буржуазно-демократических взглядах.

Обе системы приближаются к финишу всего бега мысли и истории к установлению совершенного и вечного государства.

В Старом Завете, который всё ещё догматически принимается в большинстве церквей развитого мира, сам Вечный Отец мобилизован для того, чтобы надиктовать Моисею самую настоящую конституцию для избранного народа во всех деталях. В органичности этой системы церковь, юстиция, государство и армия сформированы в одно целое, определены даже статистика и административное деление географически определённой территории, и нормы по изгнанию мечом старых оккупантов, пусть даже и невольных. Затем придёт христианство для того, чтобы расширить границы избранного народа до всего человечества, для того чтобы отделить град Божий от града Цезарева, иерархию духовенства от военной, позаботившись однако о том, чтобы не противоречить нормам власти, господства и уничтожения, изречённым первым и величайшим пророком.

В новых системах современной критической буржуазной мысли догма и власть откровения расшатываются, но среди множества мифов, миф о государстве остаётся непоколебимым и ещё более навязчивым. От Лютера к Гегелю, Гоббсу и Робеспьеру восходят определения нового Левиафана, которого Маркс, Энгельс и Ленин высмеяли, лишили плоти и уничтожили: «реальность моральной идеи» – «образ и реальность разума» – «реализация Идеи», все эти фразы Ленин сравнивал с «Царством Божьим на земле» в постоянных яростных атаках на подлое «суеверие о государстве».

«Государство – это продукт общества на определённой стадии его развития» (Энгельс). Государство появляется, когда общество разделяется на экономически противостоящие друг другу классы, когда появляется классовая борьба. Государство «это машина для угнетения одного класса другим» (Маркс).

Во всех капиталистических странах, в любой части света и в любой период их истории, капитализма не могло быть без классовой борьбы, эта машина существует и обладает функцией «диктатуры буржуазии» (Ленин) как в монархии, так и в самой демократической из Республик (Маркс).

Скажем ещё раз, что в этой нашей конструкции капиталистическое государство буржуазии не является последней государственной машиной в истории (как это демонстрируют в своём мышлении анархисты). Рабочий класс не может «использовать» его (как утверждают все реформисты и оппортунисты), он должен «разрушить его» и построить новое государство революционной диктатуры пролетариата.

Это рабочее государство, диалектически противостоящее капиталистическому государству, будет, в ходе построения коммунистической экономики, растворяться, сдуваться, упраздняясь, вплоть до своего исчезновения.

Обратимся теперь к историческому процессу развития нынешнего, конкретного капиталистического государства для того, чтобы понять его исторический ход, в ожидании того, что в соответствии с марксистским видением оно упразднится и вслед за этим упразднится и государство вообще, без прилагательных.

Капиталистическое государство, рождение которого из трёх буржуазных перемирий и двух мировых империалистических войн произошло на наших глазах, теперь раздувается пугающим образом, принимая пропорции Молоха пожирающего безгрешные жертвы, Левиафана с брюхом, вздувшимся от сокровищ и миллиардов живых существ. Если бы действительно можно было бы, как в философских спекулятивных упражнениях, персонализировать Индивида, Общество, Человечество, весь горизонт мечтаний этих невинных существ был бы покрыт государственным Кошмаром.

В отношении этого ужасного Монстра мы (поскольку мы предвидим постепенное упразднение, Aufloesung, нашего, революционного государства) от бури к буре ожидаем Sprengung расчитанного Марксом, страшного, но сияющего Взрыва.

Наше требование следовательно заключается не в том, чтобы смягчить, сделать более утончённым и придать более гуманную «линию», но в том, чтобы ускорить, под давлением его внутренних непреклонных законов, и их классовой ненависти, его ужасный конец.

У инфляции государства в современнейшем мире два направления: социальное и географическое, территориальное. Оба они интимно связаны. Второе фундаментально. Государство и территория были рождены вместе. Энгельс в Происхождении семьи, собственности и государства фактически говорит: государство в первую очередь отличается от древней организации gens (народа, фр., прим.пер.) в племя или клан, разделением населения в соответствии с территорией.

Это касается и античного, и феодального, и современного государства. Если Моисей по диктаторски дал каждому из двенадцати колен точную и ограниченную провинцию земли обетованной Израиля, если Папы и Императоры вкладывали Земли и Вассалов в средневековых Синьоров, современные гражданские и демократические государства сегодняшнего дня гоняют по территориям массы населения, подобно стадам вьючных зверей, обращаются с толпами военнопленных, политически интернированных, беженцев от нашествий, безземельных иммигрантов, эмигрирующих пролетариев как со складом товаров; Хламида Свободы, перед которой курят фимиам соткана и из колючей проволоки.

Что касается расширения территории, античный мир предоставляет нам мелкие государственные единицы уменьшенные до городов и великие Империи, рождённые из военных завоеваний, Средневековье демонстрирует нам мелкие автономные Коммуны и крупные государственные комплексы. Капиталистический мир, в свою очередь, предлагает решённую и нерасторжимую концентрацию государственных единиц на необъятных пространствах, и всё более возрастающее господство крупных над мелкими.

Этот процесс является во всём параллельным увеличению вмешательства государственной машины во все фазы жизни его подданных, распространению её влияния от политической, полицейской, юридической сферы на сферу социальную, экономическую и физическую во всё более открытой и удушающей манере.

Уже в Государстве и революции (II глава, ч. 2) Ленин даёт решительный анализ этого внутреннего процесса по отношению ко всем странам Европы и Америки, и в первую очередь к наиболее парламентарным и республиканским. «В особенности империализм, эпоха банковского капитала, эпоха гигантских капиталистических монополий, демонстрирует экстраординарное усиление ‘государственной машины’ и невиданный рост её административного и военного аппарата, вместе с усилением репрессий против пролетариата, как в монархических странах, так и в самых свободных республиканских странах». Эти слова были написаны в 1917-м.

Самая существенная ложь в юридической и политической конструкции господствующей буржуазии не может быть лучше выставлена на свет, чем, когда напоминаешь, как обе мировые войны выставляли, как борьбу за требования по автономии и свободе индивидов, этнических и национальных групп, мелких государств в их безграничной суверенности. Вместо этого речь шла о гигантских и кровавых этапах концентрации государственной власти и капиталистического господства.

В теории буржуазного права, как для отдельного индивида считается гарантированной серия иллюзорных прерогатив перед общественной властью в мысли, речи, письме, объединении, голосовании, в любом направлении – но не в еде! Голодающий может выбирать за каким столом будет сидеть равнодушный совет Солонов! – так утверждается, что в своих территориальных границах, насчитывает ли их радиус десять или десять тысяч километров, каждое государство является суверенным и может управлять собой как пожелает.

Но уже в розовой и перламутровой картине конца девятнадцатого века между крупными и мелкими державами проводилось различие. Оставляя Америку, которая «не проводила внешней политики» в Европе их было шесть, шикарно одинокая Англия, Россия и Франция в Двойственном Союзе, Германия, Австро-Венгрия и Италия в Тройственном. На Востоке возрастала сила Японии, стремившейся контролировать Азию, как фальшивая мальтузианская Северная Америка уже осуществляла свою гегемонию над Центральной и Южной. Одну за другой история сводила до ранга экс-держав Швецию, Испанию, Португалию, Голландию, Турцию…

Если послушать болтовню, война разразилась не от того, что самые сильные капиталистические государства испытывали нужду в более крупных империях и рынках, но потому что суверенность мелкого свободного государства, Сербии, потерпела оскорбление от наглого высокомерия деспотичной Венской империи.

Поражение немцев повлекло за собой уничтожение двух мировых держав и Революция в России вывела из игры третью систематизируя мир. Либеральная ложь раструбила на все четыре стороны света о самоопределении мелких наций и освобождении мелких народов. Пять крупных военных государств победителей позволили родиться, в видимости, новым мелким державам, более или менее историческим, в старой Европе, не выделяя в то же время ни единого квадратного километра своих собственных империй народам самых разных цветов кожи и языков. Польша, Чехословакия, Хорватия и Словения (объединённые с Сербией), Албания, Финляндия, Эстония, Латвия, Литва были учреждены в качестве «суверенных государств».

Фактически, вся эта плеяда мелких государств, по отношению к государствам традиционным, по мотивам и характеристикам современной продуктивной и торговой мировой органики, не послужили ничему иному, кроме формирования созвездий спутников для стремившихся утвердиться гегемоний. Франция и Англия подтвердили это в своей сфере, поделив Центрально-Восточную Европу на зоны влияния, сговорившись тем временем о нападениях на тогдашнюю пролетарскую Россию; та же Италия устремилась поучаствовать в той же игре с хорошо известным успехом, в то время как США на Западе и Япония на Востоке продолжали увеличивать видимые и невидимые границы своего господства.

СЕГОДНЯ

Накануне второй мировой войны было уже ясно, благодаря как окончательной монополистической эволюции крупного капитализма, так и эволюции военной техники, всё более требовавшей массы громадных экономических средств, что ни одно государство с небольшим количеством миллионов жителей не могло осуществлять какой-либо экономической, дипломатической или военной автономии и должно было войти в орбиту подчинения какому-либо более крупному государству. Тем временем восставала Германия, которая следуя общему историческому закону – не изобретая его как заставляли верить простофиль – поглощала остававшиеся кусочки Австро-Венгерской Империи (которая, заметим в скобках, хотя и обладала наихудшей в мире литературой, в то же время имела самую серьёзную и честную администрацию). Россия, осуществляя исторический цикл максимальных интересов, начавшийся с требования национальных автономий в самой гуще борьбы между старым и новым режимом, в свою очередь становилась мощным унитарным государственным комплексом.

Было очевидно, что в новой дипломатической и военной игре в счёт шли только жирные государственные звери, которые могли делать ставку на достаточные силы для ведения войны, в первую очередь на море и на воздухе, которая была бы долгой, громоздкой, стоила бы очень дорого, требовала бы помимо громадных капиталов также больших географических расстояний между базами и политическими границами. Об этом кое-что знают страны с густым населением, т.е. те, что с большим количеством жителей, а возможно и богатств, обладают небольшой протяжённостью. Также между вчерашними «великими державами» Германия, Англия, Франция, Италия, Япония должны были перенести крупные военные потрясения.

Также и эту войну за ещё большее господство и концентрацию разрушительной силы представили как отстаивание свободы и суверенности исторических «малюток», нарушенных сильными мира сего. Начали с того, что надо было помешать Гитлеру взять верх над свободной Польшей, с её всё ещё свежими демократическими приобретениями трёх исторических кусков территории. Она была сразу же разломана надвое и поделена между двумя колоссами с двух сторон. Как только исчез один из них, она вновь воссоединилась став единым слугой одного хозяина. Наихудшая судьба для романтической, щедрой, гражданской и свободной Нации с большой буквы – это её сегодняшний «раздел на одного».

Реально суеверными государствами являются те, что победили в гонке без тормозов территориальной Инфляции. Она началась быстро, причём Великие даже не отказались от ежедневной литании свободе. Было ли их Три, Четыре, Два или Пять? Не имеет значения. К началу войны их было восемь.

Настоящие Великие – это те, кто к необъятности своих собственных территорий и многочисленного населения (по этим показателям следует отметить Китай, где реально возникло великое современное государство капиталистического типа несмотря на глубокую социальную гибридность) прибавляют крупное созвездие сателлитов, которым позволяют играться с фиктивной идеей Суверенности, в то время как их личные правители всё более спаиваются, коррумпируются и покупаются в домах чаепитий и кокаина, каковыми являются крупные международные политические конгрессы и советы.

С Италией попавшей в другое мерзкое созвездие, Великобритания и Франция будут думать стоит ли им удовольствоваться ролью первого Лорда и первой Леди в Американском Созвездии. С другой стороны остаётся русское Созвездие, со взятием какой-нибудь мелкой недисциплинированной планетки, которая хотела бы выпрыгнуть из сферы примитивного притяжения.

Великих Монстров осталось в общем-то двое. Придут ли они к объединению путём Мира или Войны? Любой из этих случаев будет ужасным. Но будет не менее ужасно, если они в третий раз, сожрав по половине крупных и мелких зоологических подвидов политической карты Земли, нападут друг на друга, обвиняя каждый своего противника в желании поглотить священную свободу последнего мышонка.

Классовая борьба и “наступление хозяев”^

Da Battaglia Comunista n. 39 del 1949

Вчера

Ошибки в практике пролетарской борьбы или её разрушительные извращения, которыми исторически характеризуется период Первой Мировой войны, а также довоенный и послевоенный периоды Второй Мировой, тесно связаны с грубыми ошибками в использовании критических основ марксистской критики.

Маркс координировал предвидение революционного восстания рабочих с экономическими законами капиталистического развития.

Ревизионисты марксизма захотели найти дефекты в системе, сильные запозданием века, в котором бы свершилась наша революция, в то время как Маркс предвидел её шествие, как ускоренное по сравнению с буржуазной революцией из-за изменённых условий мировой связи и коммуникаций, и претендуют на то, что эти законы были ошибочными и что более современное становление буржуазного режима опровергло центральный тезис: возрастание богатства на одном полюсе и нищеты на другом.

Уже пятьдесят лет они цитируют статистические данные о росте зарплаты, об увеличении потребления промышленного рабочего, о результатах работы громадной махины социальных реформ, которые уничтожают возможность абсолютного голода для рабочих выброшенных из цикла наёмного труда по невезению, болезни, старости, и из-за безработицы. И с другой стороны они претендуют на то, что расширение функций централизованной государственной машины, её контроль за высокими доходами и излишествами капиталистической спекуляции, распределение ею всех льгот и социальных и коллективных услуг обладают ценностью суррогата социалистических потребностей.

Всё это в ревизионистском видении формирует тенденцию «прогрессивных» возможностей постоянно совершенствующегося механизма распределения продукции между всеми, кто участвовал в её производстве, с постоянным понижением социалистических ожиданий в мягкие низины кампаний маслянистых филантропов под несуразным лозунгом «социальной справедливости», с теоретическим и литературным багажом произведений, предшествовавших Марксу и безжалостно уничтоженных им.

Капитализм перешёл от идиллических стишков к ужасам трагедии из-за своего слепого стремления к монополизму и империализму, нашедшего своё окончательное выражение в 1914-м; и, свидетельство о том, что, когда он укрепляется, живёт и растёт, одинаково растут и процветают нищета, страдание и бойня, отражается также в бодром росте рабочих партий до радикальных позиций и в войне, имеющей своей целью разрушение, а не ремонт буржуазной социальной системы.

После теоретически ещё более решительных доказательств Второй Мировой, текущие годы ставят серьёзную проблему отсутствия революционной реакции в методах пролетарского действия во всём мире.

Общий закон капиталистического накопления был выражен Марксом в I томе Капитала в XXIII главе. В первом параграфе говорится, что прогресс накопления имеет тенденцию к повышению зарплаты. Распространение крупного капиталистического производства, как на английском примере с начала XV века до середины XVIII века, и во всём остальном современном мире во второй половине последнего, с требованием увеличения числа наёмных работников действительно приводит к «началу процесса повышения зарплаты». Значит тщетным трудом являются попытки опровергнуть Маркса тем фактом, что зарплата слуг капитала не опустилась. Потому что сразу же после упомянутых слов Маркс написал и другие: «Более или менее благоприятные обстоятельства при которых кормятся и размножаются наёмные работники ничего не меняют в фундаментальном характере капиталистического производства».

И этот фундаментальный характер, общий закон о котором говорится здесь, был схвачен Марксом не только в отношениях между работником и хозяином, но в отношениях единого целого двух классов. Их композиция постоянно варьируется. В буржуазном классе накопленное богатство концентрируется, поделенное среди всё меньшего количества рук и помимо всего прочего, среди всё меньшего числа предприятий. В конце этой перспективы чётко обозначен «предел, которого они должны достичь в тот момент, когда весь социальный капитал объединится в руках одного капиталиста или сообщества капиталистов». Энгельс заметил в 1890-м, что это предсказание 1864-го было подтверждено «современными американскими и английскими трестами». Каутский, в ту пору радикальный марксист, добавил двадцать лет спустя, что этот феномен распространился на весь капиталистический мир. Ленин вывел отсюда, в 1915-м, завершённую теорию империализма.

Марксистская школа обладает материалами для завершения классического текста словами: «…или также в руках национализирующих капиталистических государств, независимо стоят ли во главе их Гитлеры, Аттли или Сталины».

С другой стороны социальной траншеи, Маркс следит в своём центральном анализе, как и во всех своих произведениях, за колебаниями не товара, но композиции населения, не обладающего ничем, и переменное пополнение им промышленной резервной армии. И он выстраивает свой общий закон в том смысле, что с распространением и накоплением капитализма, что бы ни происходило в сфере оплаты наёмных работников занятых на тот момент на предприятих, в любом случае возрастает абсолютное и относительное количество всех тех, кто находится в резерве, не обладая даже возможностью добывать себе на хлеб своими руками. В четвёртом параграфе той же главы он ясно выражает закон, который с тех пор называется законом возрастающей нищеты: «Относительная величина промышленной резервной армии возрастает вместе с увеличением богатств. Но чем большей становится резервная армия по отношению к действующей армии труда, тем более массивным становится устойчивое перенаселение, нищета которого стоит в обратном отношении к муке труда. И наконец, насколько более огромными становятся слои Лазарей рабочего класса и промышленная резервная армия, настолько большим становится официальный пауперизм (обнищание, прим.пер.)».

Нищета и пауперизм для мещанского экономиста означает отсутствие еды. Согласно католическому монаху, процитированному Марксом нищих должна обеспечивать благотворительность, а согласно сегодняшним завоевателям из Америки, Администрация ООН по оказанию помощи и реабилитации. Нищетой для Маркса является та, из-за которой пролетарский Лазарь, вследствие беспрестанного «расширения и сужения» буржуазного предпринимательства, входит и выходит из могилы повседневного отсутствия средств, и эта нищета возрастает по мере возрастания количества всех тех, кто не может выбраться за пределы тесных барьеров этих двух альтернатив: горбатиться на капитал или подыхать с голода.

Ключом для всех ревизионистов Маркса был тот факт, что он фактически начал пересмотр самого себя образца 1848-го, когда писал Капитал. Доказательство, что ни один Коларофф так никогда ничего и не понял в этом заключается в том, что сам Маркс в этом абзаце цитирует в сноске свой предыдущий труд предшествовавший тому же Манифесту: Нищету философии, написанную против Философии нищеты Прудона в 1847-м. Сноска следует сразу же после слов: «Этот антагонистический характер капиталистического производства». А автоцитата в сноске говорит, что нынешние производственные отношения «производят богатство буржуазного класса только путём постоянного уничтожения богатства отдельных членов этого класса, и создавая всё более многочисленный пролетариат».

Этот пункт, центральный для марксизма, можно даже сказать, его фундамент, всё более твёрдо стоящий на ногах, в ходе истории: 1847-1874-1949.

Пролетарий является нищим, или не обладающим собственностью, безрезервным, а не просто плохо оплачиваемым. Маркс нашёл в одном тексте 1774го, фразу о том, что чем больше пролетариев у государства, тем оно богаче. «Пролетарием является, определяет Маркс, наёмный работник, производящий капитал и повышающий его стоимость, которого выбрасывают, как только он становится ненужным для потребностей повышения стоимости ‘Синьора Капитала’». С бесконечным остроумием Маркс высмеивает другого автора, который говорит о «пролетарии девственного леса». Обитатель последнего является его обладателем, а не пролетарием: «Для того, чтобы он стал таковым надо было бы, чтобы не он пользовался лесом, а лес пользовался им».

Среда наихудшего варварства – это современный лес, который пользуется нами, лес дымовых труб и штыков, машин и оружия, странных бездушных зверей, питающихся человеческой плотью.

Сегодня

Ситуация всех безрезервных, доведённых до такого состояния потому что они сами диалектически являются резервом, после войны ухудшилась самым ужасным образом. Наследственная природа принадлежности к экономическим классам обеспечивает то, что быть без резервов ещё хуже, чем быть без жизни. После выхода из пламени войны, после ковровых бомбардировок, компоненты рабочего класса, не меньше чем после любой другой катастрофы, не только утрачивают с максимальной вероятностью, свою работу, но видят как разрушается также минимальный резерв движимой собственности, которой является рудиментарная мебель в каждом жилище. Ценные бумаги собственника частично выживают при любом материальном уничтожении, потому что они являются социальными правами на эксплуатацию других. И, чтобы написать ещё о пламени марксистского Закона антагонизма можно констатировать очевидный для всех факт, что военная и разрушительная индустрия приносит максимальные прибыли и максимальную концентрацию богатств ограниченному количеству рук. Не отстаёт и индустрия восстановления и целый лес дел и планов Маршалла, а ERP избирает своего Самого Старшего Шакала достойного звания Администратора.

Войны необратимо сбросили миллионы и миллионы людей в ряды тех, кому уже нечего терять. Они дали по морде ревизионизму и нокаутировали его. Слово радикального марксизма должно было отозваться невероятным эхом: пролетариям нечего терять в коммунистической революции кроме своих цепей.

Революционным классом является тот, которому нечего защищать и который уже не верит в завоевания которыми его обманывали в период между войнами.

Всё было скомпрометировано подлой теорией «Наступления буржуазии».

Война должна была дать место инициативе и агрессивности тех, у кого ничего нет против класса, который обладает всем и господствует над всем, но вместо этого её сделали трамплином для действий господствующего класса, направленных на то, чтобы отобрать у пролетариата несуществующие льготы и блага, завоёванные в прошлом.

Практику революционной партии сменили практикой обороны опекунов и требования экономических и политических «гарантий», которые якобы завоевал себе пролетарский класс, и которые на самом деле стали буржуазными гарантиями и завоеваниями.

Не только в последнем абзаце Манифеста высечен центральный пункт, результат анализа всего социального комплекса, развитый годами опыта и борьбы, но также в одной из тех фраз, которые Ленин назвал забытыми достижениями марксизма: «Пролетарии могут завладеть социальными производственными силами только упразднив собственный способ присвоения, а с ним, весь способ присвоения, существующий до сих пор. Пролетариям нечего сберегать; они должны лишь уничтожить существующие частные гарантии и законные права».

Итальянский пример стал концом революционного движения, когда, по приказу ещё живого тогда Зиновьева, который дорого заплатил за эти неизлечимые промахи, все силы были брошены на защиту «гарантий», таких как парламентарные свободы и соблюдение конституции.

Действия коммунистов характеризуются инициативой, а не ответом на так называемые провокации. Классовое наступление, а не оборона. Уничтожение гарантий, а не их сохранение. В большом историческом смысле революционный класс должен быть угрозой, это он должен провоцировать; и к этому следует готовить коммунистическую партию, не к тампонации местами притворных оплошностей на театральной сцене буржуазного порядка, который мы должны пустить ко дну.

Проблема возвращения трудящихся всех стран на линию классовой борьбы заключается в оживлении связи между критикой капитализма и методами революционной войны.

До тех пор пока весь опыт прошлых катастрофических ошибок не будет использован, рабочий класс не избежит жадной защиты своих хвастливых защитников от наступления, угроз и провокаций, которые могли бы возникнуть завтра, и которые представляются им нестерпимыми. Уже по крайней мере век, как то, что невозможно терпеть стоит перед пролетариатом и довлеет над ним, и чем больше времени проходит, тем более нестерпимым оно становится, согласно закону Маркса.

Уточнения к “Марксизму и нищете” и “Классовой борьбе”^

Da Battaglia Comunista n. 40 del 1949

Абзац из Маркса в последней статье Нити времён, звучит так в своём интегральном переводе с немецкого:

«Чем большими являются социальное богатство, или функционирующий Капитал, широта и энергия его роста, а отсюда также и абсолютное большинство пролетариата и производительной силы его труда, тем большей становится промышленная резервная армия» (относительное перенаселение). «Те же самые причины развивают как наличную рабочую силу, так и силу роста капитала. Величина промышленной резервной армии растёт пропорционально увеличению богатства. Но чем большей становится резервная армия по отношению к действующей армии труда, тем более массивным становится устойчивое перенаселение, чья нищета находится в обратном отношении к его трудовой муке. И наконец, чем более обширными становятся Лазари рабочего класса и промышленная резервная армия, тем большим становится официальный пауперизм» (т.е. бюрократически признанный). «Таков абсолютный, общий закон, капиталистического накопления». Выделено Марксом, который добавляет: «Этот закон, как и любой другой, модифицируется в своей реализации многочисленными обстоятельствами, для анализа которых здесь нет места».

Цитата, которая вновь ведёт нас к изучению феномена во всей его сложности, развёрнутому в незавершённых II, III, IV томах работы Маркса, которые открыли обширную полемику Хильфердинга, Каутского, Люксембург, Бухарина о накоплении.

Применение простого закона в более всеохватывающей сфере реальных феноменов, обычного для науки и изучения фактических модификаций, нельзя путать с отступлением от общих законов и их модификацией. Так например законам Кеплера и Ньютона о движениях планет не противоречат расчёты о возможных пертурбациях орбит в солнечной системе, где много планет и в определённых случаях эффект притяжения между ними, а также между всеми ними и господствующей массой солнца немаловажен. Как центральная звезда и планета не могут существовать поодиночке, так не может быть в реальном обществе капиталистического класса и промышленного рабочего класса самих по себе.

В этой самой главе, тем временем, Маркс вводит в игру существование сельскохозяйственных классов и отношение, изучаемое им, между распространением капитализма и композицией рабочего класса.

Тем не менее, мы считаем, что важно подчеркнуть то, что ни в коем случае Маркс не изучает среду одних только капиталистов или одних только наёмных работников. Подобная среда является абсурдом, её развивали и изучали впустую, от Прудона и дальше, синдикалисты всех видов и самые недавние «корпоратисты». Самый первый и самый простой (но постоянно действующий и впоследствии) закон марксизма рассматривает следующие элементы: Класс капиталистов – наёмные и оплачиваемые работники – безработные рабочие, которые однако не могут выйти из пролетарского класса.

Маркс выказывает всю игру изученных количеств в своей несравненно жёсткой прозе, убеждённый в том, что облегчит понимание теории для рабочих если примет математическую терминологию.

Роза Люксембург обсуждает с многочисленными выводами разделение производства между капиталистами и рабочими. Бухарин использует алгебраические формулы. В другом месте, проблема считается объектом иных способов изучения; здесь мы лишь сделаем скромное замечание о том, что расчёты должны принимать во внимание относительное перенаселение, которое в то же время является пролетарским и которое живёт и живя потребляет продукты, вносимые в расчёты, независимо от того добываются ли они из низких и аномальных форм труда, из продажи мебели, купленной пока была работа, из солидарности неимущих, наконец из равно вшивых мер господской благотворительности и законотворческого реформизма. Платит всегда рабочее трудящееся меньшинство – своими усилиями, через сложную систему современной частной, ассоциированной и общественной экономики.

Об остальном Манифест уже сказал, что один из признаков того, что буржуазия должна подохнуть – это то, что она становится «неспособной к господству, поскольку она неспособна гарантировать своему рабу существование хотя бы в пределах его рабства, потому что она вынуждена обрекать его на такие условия, при которых она вынуждена кормить его, вместо того, чтобы кормиться от него». Различные канализационные учреждения вроде новой ERP служат гарантией того, что «закат буржуазии и триумф пролетариата равно неизбежны».

Приведём описание слоёв трудящегося населения, которое Маркс предпосылает своему общему закону, после того, как у него спросили: Как сказывается движение капиталистического накопления на судьбе класса наёмных работников?

Основы его трактовки следующие.

Рост социального капитала, или накопление (не говоря о снижении количества капиталистов и предприятий, и ускоренном повышении экономического значения каждого из них: централизация, концентрация, о которой говорится в первой части главы), в общем определяет меньшую пропорцию капитальных зарплат по отношению к тотальному капиталу.

В общем однако масса капитальных зарплат продолжила увеличиваться.

В восходящей фазе, расширения, процветания:

- увеличивается количество наёмных работников, занятых в индустрии;

- увеличивается также размер зарплаты;

- увеличивается также производительность труда.

В нисходящей фазе, сокращения, чередующихся кризисов:

- повышается, но слишком медленно, или стоит на месте общий зарплатный капитал;

- вследствие этого растёт количество пролетариев;

- уменьшается рабочая занятость;

- формируется и растёт относительный переизбыток рабочего населения или резервная армия.

Отсюда Маркс разделяет пролетарское население, пролетарский класс, на следующие слои:

1. Действующая промышленная армия, занятые рабочие.

2. Плавающее перенаселение, рабочие нанимаемые фабриками и увольняемые с них из-за тезнической эволюции и вызванных ей изменений в разделении труда.

3. Латентное перенаселение, или промышленные рабочие переселяющиеся когда это необходимо из деревень, которые лишь с трудом могут выживать на периферии аграрной экономики.

4. Устойчивое перенаселение, лишь изредка требующееся крупной индустрии, рабочие, которые сидят дома, заняты на периферийных работах с мизерным заработком.

5. Официальный пауперизм: a) хронические, хотя и трудоспособные безработные; b) сироты и дети бедняков; c) инвалиды и нетрудоспособные, вдовы, и т.д.

6. Вне рабочего класса в так называемом «Люмпен-пролетариате», хулиганы, проститутки, преступный мир.

Когда появляется и растёт капитализм, вся эта масса утрачивает, благодаря экспроприационным процессам, всякую возможность жить не занимаясь наёмным трудом. Но в то же время лишь везучее меньшинство получает зарплату. Остальные живут как могут. Законы буржуазных экономистов о населении иллюзорны; правда в том, что все эти плавающие слои работают меньше и живут хуже, больше размножаются как «некоторые виды слабых и постоянно преследуемых животных».

С этим фундаментальным утверждением, предпосылаемым любому существенному анализу накопления, остаётся ясным фраза Маркса об Абсолютном законе.

Остаётся ясным, что антагонизм, обнаруженный Марксом обретается не на буржуазном предприятии, это не антагонизм между продуктом труда рабочего и величиной прибыли хозяина.

Это антагонизм в общественной сфере, между классами, между уменьшающейся буржуазией и увеличивающимся пролетариатом.

В расчётах о разделении прибавочной стоимости между частным употреблением хозеяв, новыми инвестиционными вложениями и недвижимыми заводами и материей, и затратами на новые зарплаты, следует уделять внимание следующему: нужно делить зарплатную массу не на количество занятых рабочих, а на общее количество пролетариев.

В первым случае поднимается размер зарплаты и восхваляется гражданский и прогрессивный капитализм. Во втором растёт голод и нищета перенаселения и становится гигантским Марксов антагонизм, предпосылка социальной революции.

Закон выходит на дневной свет. Чем больше накопление, тем меньше количество буржуа. Чем больше накопление, тем больше количество рабочих, и ещё больше полузанятых и безработных пролетариев и мёртвый вес безрезервного перенаселения. Чем больше накопление, тем больше буржуазное богатство, тем больше пролетарская нищета.

Фальшивый марксизм заключается в тезисе о том, что рабочий может завоевать полезные позиции: a) в политическом государстве с либеральной демократией; b) на экономическом предприятии с повышением зарплаты и профсоюзными требованиями. И всё это параллельно с ростом накопления капитала. Фальшивый марксизм заигрывает с доктриной о том, что увеличенное производство является накоплением социального богатства, поделенного между «всеми». Он окончательно предаёт основной закон марксизма.

Из этого разъяснения становятся понятными с одной стороны экономическое теоретическое изучение современнейшего накопления, с другой вывод о стратегии классовой борьбы. Мы продемонстрировали с помощью исторических данных следующее: в центре фальшивого марксизма и на вершине предательства находится теория о хозяйском, буржуазном, капиталистическом «наступлении», изображается ли оно в сфере государства или предприятия, и её грязная дочь, практика «блока» и «единого фронта».

Ещё об инфляции государства^

Da Battaglia Comunista n. 41 del 1949

Для того, чтобы продемонстрировать, что ортодоксальные радикальные марксисты, археомарксисты как говорили греческие товарищи, не сдвигаясь ни на йоту от изначальной доктрины ни из-за бурь, ни из-за дуновений ветерка, полностью понимают смысл современного развития этого вечно выходящего сухим из воды капиталистического режима, аргумент о современной Инфляции государства требует полного изложения на основе фактических данных.

Однако, понадобился жёсткий трактат полный цифр, документов и историко-географических карт меняющихся иногда через несколько месяцев, тогда как в наши школьные годы между изменениями карты лежали вековые расстояния.

Значит ограничимся несколькими примерами, связанными с недавними и современными государствами Европы. История многих из них вызывает соблазн не романизировать её в соответствии с дурными привычками сегодняшней буржуазной моды, но изложить эзоповым, лафонтеновским языком басенок, в которых огромные зверюги и невинные пташки ведут свои поучительные диалоги. Это было бы предметом шутки, если бы трагедия не состояла в том, что в то время как происходят образования, преобразования, потрясения, в постоянном освещении прессы, оправдывающей их в соответствии с правилами цивилизации искупления и пробуждения народов, реальная надстройка над этой риторической оргией демонстрирует нам как ничего не ведающий трудолюбивый народ на огромных территориях уничтожается огнём и пламенем с небес, с нагромождением куч мёртвой плоти, и с живой плотью заключённой в тюрьмах и перемещённой на новые земли согласно диктовке регламентирующих и победоносных государств, подгоняемой по тропам мученичества плетями и уколами штыков в почки. Есть кусочки политой слезами земли Европы, на которых в течение нескольких лет десятки раз война, вторжение, пушки, тротил и военная полиция устраивали бойни несчастных обитателей для того, чтобы сфабриковать себе Родину, чудовищное высшее благо, которое господствующий Капитал обещает и навязывает массам, которые держит в рабстве.

Эстония. Маленькая страна у Финского залива величиной 46 тыс.кв.км, т.е. территория Тосканы и Ломбардии вместе взятых; миллион жителей, т.е. меньше чем в Марках. Естественно (как и во всех других нижеследующих случаях) кучка буржуа и интеллектуалов из этой страны строит теории об этнографическом единстве, о нации угрофинского происхождения, со своим языком, литературой, историей.

Достаточно для того, чтобы предоставить право этому миллиону крестьян на серию увлекательных приключений: вековое господство царей. В январе 1918-го независимость, во время европейской войны, благодаря великой российской революции. В августе 1940-го, во время Второй Мировой, но ещё до вмешательства России, её аннексия. В июле 41-го, во время немецкой атаки на Россию, часть одной из военных губерний Германии. После войны, «освобождение» от немецкой оккупации, с возвратом к России. Хорошенькая сказочка.

Литва. 62 тыс.кв.км, как Пьемонт, Ломбардия и Лигурия; 3 миллиона человек, меньше чем в Тоскане. С вариацией завоеваний и обменов с Польшей для того, чтобы вернуть историческую столицу Вильнюс, приключения аналогичные эстонским.

Латвия. По величине одинаковая с Литвой или чуть больше, но со всего двумя миллионами жителей (Марки и Умбрия). Независимость в ноябре 1918-го исключительно благодаря воле союзников победителей, которые в этих мелких государствах-вассалах видели свою опору (как до этого немцы) против красной к тому времени России. Затем та же игра с 1940-го. Русские-немцы-русские. Падает занавес.

Финляндия. Буржуазный сентиментализм мог бы придать этой басенке грациозные тона легенды. 6 декабря 1917-го после долгого угнетения царей и бесполезных вековых бунтов объявлена независимость для 4 миллионов жителей, как в Венето, на большой территории, которую арктическая часть делает больше, чем Италия. Симпатии буржуазной Европы культивируют здесь интенсивный антибольшевизм. Воспользовавшись общей отвлечённостью сталинская Россия в 1939-40 гг. пробует сожрать её. Литературный энтузиазм западной цивилизации от Германии до Америки, восхищение маленькой демократической армией, которая защищается и поддаётся лишь мелкой ампутации, но в самой мякоти, из 35 тыс.кв.км и полмиллиона жителей. Эти люди начинают своё мучительное переселение в Финляндию. В декабре 41-го вследствие немецких ударов по России, блокады Ленинграда, финны вновь забирают эти территории и мигрируют обратно. После поражения немцев, новая атака русских, новое поражение и новая ампутация; по Парижскому соглашению 1947-го Финляндия уступила 45 тыс.кв.км.

(Другая тема – завоевание этих несчастных стран с запада или востока, после официальных войн, через политические игры внутренних партий, подпирающих эти грязные дела «классовой борьбой» хотя бы и в кастрированной версии «социальной реформы структуры». Займёмся статистикой квадратных километров и человеческих животных, а не политических философий).

Чехословакия. Ещё одна двуязычная дочь войны 1914-18 гг., сформировалась после распада австрийской империи с пятнадцатью миллионами и территорией 140 тыс.кв.км, равной северной Италии и больше. Треть из них не были ни чехами, ни словаками. В 1938-м Германия одним махом отняла у них Судеты, размером с Пьемонт, королевская добыча. Во время войны немцы сожрали остальное, кроме защищённых 38 тыс кв.км Словакии с 2 с половиной миллионами жителей (Лацио). После поражения Германии в 1918-м государство потеряло несколько кусочков (России 7 тысяч и 11 тысяч, почти Умбрия). Сейчас там проживает 13 с половиной миллионов. Русский сателлит. Между войнами верноподданный западный сателлит. Страна с правительством из монсиньоров, полицаев и революционеров-ренегатов следующих друг за другом.

Венгрия. Ещё одно дельце достойное поэзии и истории. В 1914-м объединённое с Австрией, как равное государство, больше чем Италия с 21 миллионом жителей. Трианонское соглашение «освободило» её отрезав серию ломтей и оставив 9 миллионов и 93 тыс.кв.км. Связанная с Германией и в 38-м, и в 39-м, и в 41-м, поглотила всех своих соседей и традиционных врагов и раздулась до 15 миллионов жителей. Победа 1946-го укортила её до разумных пределов Трианона. Народ подыхающий от несварения патриотизма веками во имя цивилизованной Европы, оплота Веры и Свободы, у которого их тем больше, чем больше он их отдаёт. Народ, который спас немцев, славян и латинян от турков, но который является ещё более монгольским, чем они в свете этнографии и подобно им обратившийся в своё время к тучным дунайским равнинам…

Румыния. Ещё одна страна, чья географическая история была создана дуновением ветерка. Удачно выйдя из двух балканских войн и из первой европейской войны с ветром бушующим в груди у её литературной латинской аристократии объединила 19 с половиной миллионов человек одной нации. В 1940-м политические дела пошли плохо, русские отобрали Буковину и Бессарабию, венгры Трансильванию, болгары Добруджу. В 1941-м русские поссорились с немцами, последние оккупировали страну и сделали её фашистской, и заставили её вернуть себе всё, даже «транснистрию» почти вплоть до Одессы. Подходит 1944-й и весь гарнир выблёвывается. Но в 1945-м во вред венграм опять аннексируется Трансильвания. Получается 16 с половиной миллионов и 237 тыс.кв.км, величиной почти с итальянский полуостров. История режимов, монархий и республик в довесок.

Албания. Счастливо рождённая в 1914-м среди гимнов демократическому святому карабину, величиной с Пьемонт, но с одним миллионом обитателей, в апреле 1939-го столкнулась с завидной фортуной объединения с итальянской короной, а в 1941-м во время войны за счёт греков и прочих поднялась до почти двух миллионов. После победы над Осью, возвращённая в старые пределы всё ещё свободна. Социально достигла высокой стадии капитализма, может гордиться тем ,что находится на пороге казарменного социализма.

Югославия. Сложное дело. Рождённое после войны, для того чтобы быть часовым царей объединящим всех «южных славян», Королевство С.Х.С. включало в себя три народа с аксессуарами. Равное по величине Италии без островов, с населением превосходящим 15 миллионов. Во время последней войны узнала целую гамму цветов, разделённая не меньше, чем на восемь частей в апреле 1941-го, после чего вся военно-политическая заварушка разворачивалась классическим образом: за несколько дней правительства одинаково раздутые народным «самоопределением» вступили в альянс сперва с теми, потом с этими. Быстро пришли немцы и развалили государство на мелкие кусочки. Наилучшим фиговым деревцем в саду было государство Хорватское с назначенным савойским королём: соточка квадратных километров и шесть с половиной миллионов, чуть больше чем в Ломбардии. 29 ноября 1945 г. республика была восстановлена в размерах 1918-го; политически нужно подождать ещё несколько месяцев, чтобы понять с какой стороны у неё хвост, а с какой рога.

Польша. Dulcis in fundo. Реконструированная после многолетнего периода в ноябре 1918-го с трёх сторон – прусской, австрийской и российской, сформировала комплекс из 34 миллионов человек на 388 тыс.кв.км; с меньшим населением, но большей территорией, чем в Италии.

Здесь оркестр, которому в случае с Венгрией требовались плачущие цыганские скрипки может выбрать среди более классической музыки похоронный марш.

Первого ноября 1939-го, Германия силой отнимает здоровенный кусок с запада, в то время как Россия в соответствии с пактом 17-го числа оккупирует восточную часть. На счастье польского барашка оба лютых плотоядных хищника начинают драться друг с другом. Мы применяем эти зоологические сравнения к организованным государственным комплексам и их преторам: благодаря массе населения у них иная «удача». Современная Польша, освященная 9 мая 45-го будет поменьше: 24 миллиона на 310 тыс.кв.км. Но это мало что говорит. Россия в общем оставила за собой 80 тыс.кв.км и 14 миллионов жителей, а у Германии было отнято 103 тыс.кв.км на которых 5 миллионов жителей позволили себе обитать. Больше двух миллионов немцев прогнали оттуда, чтобы набить ими побеждённую и оккупированную Германию, в то время как поляки, оставшиеся в пределах границ СССР были вынуждены мигрировать на польские земли. Всё это кажется дурным сном, в котором пляшет обезумевший Атлант, спутывая линии и цвета.

Естественно мы не станем упоминать нейтральных по профессии; Швейцарии, Иберии и Скандинавии, которые видели и свои беды, или ещё увидят их, и даже великанов, удачно вышедших из войны и мы оставим при своих делах вместе с британским Львом и французским Петухом, также и итальянского Осла.

Лишь один краткий взгляд на двух монстров Инфляции: вчерашнюю Германию и сегодняшнюю Россию.

Статистика версальской Германии представляет 14 этапов через аннексии и захваты, вплоть до развала. В империи Гогенцоллернов было 65 миллионов жителей на 540 тыс.кв.км. Версаль оставил эти цифры практически на ногах. Во время всё ещё победной войны, в августе 1941-го, помимо громадных оккупированных территорий и государств спутников, Рейх раздулся до 120 миллионов подданных. После их поражения, немцев разделили так: в американской зоне 17 миллионов, в английской 22, во французской 6, в русской 17, в Берлине 3.

Что же до русского Медведя, в 1939-м 173 миллионов жителей насичитывалось на российских и азиатских территориях, в отношении которых цифры начинают уже терять свой смысл.

После аннексий на Западе можно говорить о 195 миллионах, отняв ужасающую утрату 17 миллионов на войне. Территории приобретённые на западе были отняты у Финляндии, Эстонии, Литвы, Польши, Словакии, Венгрии и Румынии и вместе взятые сравнимы с величиной Италии.

Мы не стали говорить, затрагивая эти темы, о централизованном и федеральном типах организации, выявив всепоглощающие единства в плане вооружённых сил. Здесь не было даже места поговорить о заморских империях, в которых по некоторым свидетельствам превалирует феномен концентрации. Из неевропейских континентов, вся Америка стремится стать единым государством под гегемонией Вашингтона (см. отношение меньших государств к европейским войнам). Япония проследовала по курсу Германии в обратном процессе инфляции. Китайские режимы соответствуют, в глубине, потребности заменить единым государственным Центром под гербом Капитала практическую автономию сотни провинций некогда номинально объединённых в Поднебесную Империю. Так называемое освобождение Индии в свою очередь стало концом автономии сотен феодальных княжеств и султанатов к выгоде двух современных центров бюрократии и бизнеса. Это касается всех придурков фигурирующих в Ассамблее ООН, на этом натуральном рынке, на котором торгуют народами и их кожа дубится на жёлтой кожи кошельки для нескольких десятков мошенников. Как писал Маркс кожа работника, который идёт на рынок, будет выделана. ООН, а не Хильсе Кох, исполнила пророчество.

Церковь и Вера, Индивид и Разум, Класс и Теория^

Da Battaglia Comunista n. 17 del 6-20 settembre 1950

С различных далёких кафедр два заявления – сделанные несомненно из-за одной и той же потребности привить политическому действию вождя народов обязанность материального доктринерства – выказывают тенденцию к сближению.

Русские партийные журналы начали публиковать тексты в которых Сталин отвечает – нас не сильно интересует говорится ли о персональной редакции или о работе назначенной коллегии или комиссии, и тем меньше это нас интересует в отношении папского послания Пачелли о котором также пойдёт речь ниже – на запросы товарищей по партии.

Один из этих текстов имеет дело с наиважнейшими вопросами, такими как исторический цикл государства, или победа социализма в одной или нескольких странах; в других также говорится об интересных, хотя и менее общих вопросах, таких как язык, диалекты, фонетика. Общее в них, это попытка дать разъяснения активистам, которым показалось, что они столкнулись с противоречиями в различных партийных текстах, а именно с тезисом о том, что марксистская наука и доктрина вырабатывают постоянно изменяющиеся решения в различных исторических ситуациях, поскольку марксизм, как неустанно повторяется в этих текстах, «не знает неизменных выводов и формул, обязательных для всех эпох, для всех периодов; это враг всякого догматизма, всякого талмудизма».

Ещё один текст, который мы упоминаем здесь, это энциклика Humani generis римского Понтифика, который занимает довольно твёрдую теоретическую позицию по отношению к современным школам, и, даже показывая, что католическая ортодоксия не исключает в своём точном значении, использование рациональности и научных исследований, он приходит к новому подтверждению неизменности фундаментальных истин и священных писаний, и который своей непримиримостью привёл в смятение католические круги наиболее склонные к уступкам и компромиссам с этим миром агностиков и колеблющихся в вере. «Ни одна истина, которую человеческий интеллект смог обнаружить путём искренних исследований не может вступать в противоречие с уже обретённой истиной, потому что Бог, высшая Истина, создал человеческий интеллект и поддерживает его не для того, чтобы он каждый день противопоставлял прямо обретённым истинам новые (подправим текст агентств, которые плохо перевели латинский оригинал, хотя мы и не владеем им) но для того, чтобы, избавившись от допускаемых им ошибок, он достиг истины, в том же порядке и с той же органичностью с которой мы видим установление самой природы вещей, из которой черпается истина».

Природа, человечество и идеология были все даны in principium, и писания и откровения не подлежат обновлениям и исправлениям; догма является обязательной, как это чётко сформулировано в официальном ритуале; к тому же на данном этапе всеобщих сомнений, колебаний, обращений и отлучений Церковь не долго думая провозгласила ещё одну догму, о восхождении тела девы Марии на небеса, в отношении чего если мы не ошибаемся до сих пор было дозволено иметь своё мнение. Так сказал Рим.

В другом же случае, по слову Москвы, тексты можно неограниченно править по мере приобретения нового опыта, прогресса истории и науки, и на верхушке организации дозволяется провозглашать новую «истину» на каждом шагу, отличную от той в которую вплоть до тех пор верила организация. Было сказано именно так, для того, чтобы не подумали, что каждый адепт может разрабатывать собственную доктрину о Государстве, Социализме, или Лингвистике, и затем менять её каждый раз. Тот кто будет несогласен с теорией, когда она будет исправляться, фактически будет исключен из партии. Можно думать иначе, но вне партийных рядов. Можно оставить партию, можно быть исключенным, здесь подачки кончаются. Церковь также можно оставить. Не хотим упоминать аутодафе, занимаясь такими авторитетными текстами.

Ни одна из этих позиций не подходит пролетарскому и марксистскому движению.

ВЧЕРА

Позиция марксистов по отношению к религиозной проблеме была чересчур смешана с позицией новорожденной и революционной буржуазии и считалась простым подклассом общего рационализма и атеизма, с относительным антиклерикальным развитием, под чьим зонтом «прогрессивные» буржуа и социалистические пролетарии стояли бок о бок.

Согласно шуткам, которые отпускает «прогрессивный» метод (в сто раз более противоположный марксизму, чем самые худшие «талмудизмы») он означал ожидание того счастливого дня, в который светская и образованная буржуазия избавилась бы от бога, церквей и попов; и «среди атеистов» осталось бы второстепенным мелким вопросом; быть обществу капиталистическим или социалистическим?

В одной из первых итальянских газет, Plebe Биньями, стоял подзаголовок: республиканская, рационалистическая, социалистическая газета.

В то же время сегодня по достаточно верным наблюдениям хватило бы одного слова социалистическая, благодаря которому должно было бы быть понятно, что газета не может быть монархистской или католической.

Хватает конечно и в марксистских текстах – хотя и в Европе второй половины прошлого века вопрос церкви и христианских церквей считался уже пройденным этапом – описаний исторической проблемы христианства и религии вообще.

Одно из них, великолепное, содержалось в “Людвиге Фейербахе” Энгельса, написанного в 1886 г.; и оно заслуживает того, чтобы его можно было рассматривать как продолжение не менее классических 11 тезисов молодого Маркса и других текстов этих авторов, касающихся философской и религиозной материи.

Естественно подобная постановка полностью отрицает вечные истины, на которых основывается христианство; а в остальном «вечные истины» могут быть исключены из науки, сегодня, самым радикальным образом, как это делал Энгельс в “Антидюринге”, разделяя истины на три группы: науки физические, биологические, социальные, демонстрируя, что доктрины в третьей сфере постоянно видоизменялись с течением исторических эпох, и уступая только первой сфере возможность иметь неоспоримые истины, как например процитированную в шутку дважды два четыре. Но поздний критик науки, Анри Пуанкарé, смог продемонстрировать, что даже в этой истине в конечном итоге прячется предположение, или свободное суждение. Уже Лейбниц стремился продемонстрировать, теорему 2+2=4. Но она была только лишь «подтверждением». Все элементарные арифметические понятия не подлежат демонстрации, принимая «принцип обращения», т.е., что если данные операции можно производить с n, их можно производить с n +1. Следует также определить этот знаменитый один так, чтобы он был именно тем же в начале цифровых операций и когда к нему привязан этот номер n с этим знаком плюса. Когда затем все эти единицы привязываются к конкретным сущностям, после данных развитий и расчётов, я должен признать, что все они идентичны в реальных условиях окружающей среды… может быть намного легче определить Божество, чем единичную систему, которой мы пользуемся тысячи и тысячи раз в день; и вообще-то именно Пачелли должен быть уверен в себе.

Достаточно этого; мы хотели лишь заключить, что нет законченных истин, даже в «точных науках», которым подчиняются как неграмотные, так и грамотные.

В долгой серии последовательных модификаций провозглашения «истины» подменяющих друг друга, главную роль играла религия, которая является одним из видов человеческого сознания и представления, начальный, но от этого не менее важный и необходимый этап. Отсюда буржуазное метафизическое и претенциозное противопоставление науки и религии мы заменяем рассмотрением их как этапов одного и того же процесса познания.

Отсюда мы приходим кратчайшим путём к Энгельсу.

«Религия возникает с первобытных времён, из жизни в лесах, из-за недостаточных, примитивных представлений людей о своей собственной природе и об окружающем их внешнем мире». «То, что материальные условия существования людей, в чьих головах происходит этот ментальный процесс, определяют, в конце концов, направление данного процесса, остаётся неосознанным для них самих, иначе любой идеологии настал бы конец». Если поразмыслить об этой формуле, она предлагает использовать в сфере партии термин теория вместо идеологии. Системы идей не только не происходят из вечности, но будучи системами «автономными» умрут как только можно будет начать отталкиваться от того факта, что они рождаются в «голове» в результате внешних материальных процессов.

Народы начинают организовываться, разделяются на национальные группы; придумывают «национальных» и территориальных богов.

Мировая римская империя положила конец этим древним национальностям. Сначала Рим принял местных богов, но возникла необходимость во всемирном боге. Но «уже возникла новая всемирная религия, христианство из смешения универсализированной восточной теологии, особенно иудейской, и вульгаризированной греческой философии». Через 250 лет оно стало религией государства. Естественно это произошло после религиозной борьбы, возникшей из борьбы социальной против рабства и рабовладельческой экономики.

В Средние Века христианская религия укрепилась, будучи формой, соответствующей феодализму и его иерархии.

Буржуазия начала своё восхождение и развила протестантскую ересь в пику феодальному католицизму. В Германии Лютер выразил борьбу буржуазии и крестьян против аристократии; разгромив вторых, подчинив первую, Германия вошла в три века отсутствия большой истории. Но с Кальвином реформа победила в Швейцарии, Голландии, Англии, вместе с первой буржуазной революцией.

Альбигойцы и кальвинистское меньшинство разбрелись по Франции. «Но к чему это ведёт? Уже тогда работал свободомыслящий философ Пьетро Бэйль, а в 1694-м родился Вольтер». Вместо еретиков, невообразимые свободомыслящие философы. «В этот момент христианство вступило в последнюю стадию. Оно стало неспособным служить дальше какому-либо выдвигающемуся классу, в качестве идеологической маскировки его усилий; оно всё больше становилось эксклюзивной собственностью господствующих классов и они использовали его в качестве простого инструмента правления, при помощи которого они держали в определённых границах подчинённые классы».

«Итак посмотрим: религия сформировавшись однажды, всегда обладает традиционным содержанием, а с другой стороны во всех идеологических лагерях традиция является крупной консервирующей силой. Но изменения, происходящие в этой материи (ересь, религиозная реформа, схизма от Церкви, буржуазный рационализм) происходят из классовых отношений, а значит из экономических отношений между людьми реализующими эти изменения».

Этого здесь достаточно, говорит Энгельс, обращаясь к позитивной демонстрации фактов при помощи исторического материала. Достаточно продемонстрировать ещё раз непримиримость между марксизмом и религией, марксизмом и христианской идеей… Точно так же достаточно понятно почему Папа римский, предлагая немецким католикам дамбу против марксизма, в то же время твёрдо держится на традиционных доктринёрских основаниях, и, даже будучи исторически, социально и политически объединённым с господствующей мировой буржуазией тем не менее сохраняет возражения на все ереси. Совершенно верно один комментатор сравнил приговор романтизму, ментальной форме героической буржуазии, с приговором экзистенциализму, ментальной форме вырождающейся и декадентской буржуазии.

Классический текст, который мы процитировали заключается конфронтацией между рационалистической и материалистической французской критикой и немецкой критической философией. Первая была наивной и метафизической, но крайне подрывной по отношению к средневековым идеям и режимам. Вторая была более теоретически совершенной, но скатилась к конформизму из-за медленного и боязливого развития буржуазного класса в Германии. Буржуа с ужасом откладывает разящее орудие теоретической критики; её сможет использовать только рабочий класс. Здесь было написано, что «рабочее движение является наследником классической немецкой философии».

Христианская и средневековая религиозная теория объявляет истиной власть и диктует её постулаты людям в религиозных формулах.

Буржуазная критика из-за своей экономико-социальной, политической потребности раздвинуть пределы этой власти, отказалась от тех формул и догм.

Во Франции она призвала каждого индивида, или гражданина думать своей головой, но один такой «освобождённый» остался неподвижным и окаменевшим в этой предполагаемой своей способности и праве видеть и находить всякий раз в любом месте и при любых обстоятельствах «естественные» пути правосудия и абстрактной цивилизации. Не просто так она сделала из Разума и Свободы богиню.

В Германии буржуазная критика лучше поняла и выразила историческое движение и последовательность человеческих социальных условий в диалектическом будущем. Но она совершила другую ошибку, установив всю эту постройку на идеалистических основах, рассматривая историческое движение как следствие, а не причину мысли, и в наиболее совершенной системе Гегеля отдала себя для использования апологии государства, а следовательно для сохранения установленной власти.

Основываясь на ключевых элементах французского материализма и немецкой диалектики, т.е. на революционных силах изначальной буржуазной критики, пролетарская теоретическая система отрицает обе постройки, установленные вместо свергнутой власти божественного права: т.е. как юридическую абстракцию свободомыслящего гражданина равного с другими, так и непреходящесть государства, как беспристрастного аппарата, установленного над реальным обществом.

Индивидуализм и поклонение государству обосновались также на теологическом троне римской кафедры, к тому же буржуазные индивидуалисты и идолопоклонники государства дали ей своё признание, поддержку и союз.

Верно, что её заботят больше марксистские позиции в конкретной политической сфере, которые не только освободились от веры в стишки Ветхого и Нового Заветов, но в первую очередь движутся к материальному подрыву классовых систем, основанных капитализмом, будь это либеральная демократия или государственный тоталитаризм. Там экзорцизм, здесь материальность дамбы.

СЕГОДНЯ

На место религиозной догматики, галльского юрнатурализма и тевтонской этики, международное пролетарское движение, на развалинах множества систем, претендующих на вечную истинность, ставит объективную и диалектическую, т.е. свободную от всяческих традиционалистских предрассудков, науку о человеческом обществе и его истории в борьбе против всех пережитков прошлого в головах огромного большинства людей, а также естественные науки.

Подобное изучение, касающееся космической или земной природы, касается прошлого и, с данными которые у него есть, настоящего, и в пределах возможного находит законы развития, применимые также и к будущему.

Естественно и понятно всем, что марксистский материализм не нашёл и не зарегистрировал все научные социальные законы сразу же как только он родился и не вывел их в одном своде, даже в монументальных работах, таких как Капитал, в текстах ставших решительными для последователей и активистов движения. Поиск и разработка продолжались и продолжаются, и они не могут не содержать расхождений и контрастов, которые, если и не называются схизмами и ересями, называются политическими отколами и ревизиями.

Но это не значит, что движение, как целое, может жить и побеждать без позвоночной нити доктрины, если надо местами сырой, которая должна быть пронесена неизменной через борьбу в своём живом теле вплоть до победы.

Как раз материалистическая доктрина истории продемонстрировала, что в любой классовой борьбе происходит так: идеологический багаж, который как мы знаем сегодня, был полон ошибок и фальшивых тезисов, должен нарушить пределы традиционных форм и затем быть брошен, со всей своей жизненностью, силой и своими же примитивными недостатками, на баррикады, во время одного из землетрясений истории.

Уровень сознательности в последующей борьбе был различным; более научным девизом, чем «Так хочет Бог!» Крестовых походов был «les aristocrates à la lanterne!» (аристократов к фонарному столбу) санкюлотов. Теоретическая ясность была большей в современном пролетарском движении обладающем новым ключом исторического детерминизма: но не для всех борцов, а скорее для меньшинства, сформированного в историческую партию.

Если для класса и масс эта исторически стабильная форма партии недоступна, то массы терпят поражение; но если партия теряет и путает свои основные принципы, она деградирует и умирает, или становится орудием в руках вражеского класса.

В гармонии с этой концепцией Энгельс говорит, что христианство сегодня уже не может служить идеологическим инструментом для революционного класса. Две тысячи лет назад оно отлично послужило взбунтовавшимся рабам и определило будущее историческое развитие общества, без которого у нас не было бы возможностей ни для нашей борьбы, ни для нашей доктрины. Но Догма о вознесении Марии, например, обладает теми же аргументами за и против, сегодня как и в прошлом.

Сегодня не может не быть решительной поддержки историческим анализом того факта, что это движение и его организация, Римская Церковь, после двадцати веков ещё крепко стоят на ногах, и знает как придерживаться изначальной теоретической линии с непоколебимой устойчивостью среди тысяч потрясений.

Те исправления, которые вносит сталинизм в марксистскую доктрину, по этой простой исторической причине, даже без анализа содержимого, является доказательством, что это движение отошло от своих истоков, в том смысле, что его организация больше не находится в распоряжении мирового рабочего класса.

Мы здесь не говорим, что надо бы запретить, чтобы экономический анализ мог бы с последними данными давать иное представление проблемы, объекта одной из глав Маркса, о производительности земли, которую капиталистическое производство истощает из-за массового производства, когда сегодня в Калифорнии супермеханизированный сбор урожая каждый год даёт изумительные результаты там, где сто лет назад была самая настоящая пустыня.

Здесь мы имеем дело не с отказом признать Вознесение девы Марии, но скорее с отказом признать божественность Христа. И здесь рушится всё здание.

Здесь вклады более недавней истории используются в противовес своему научному значению и исправления рождаются не из теоретического обновления, но из вульгарной государственной пользы. Организация больше не является инструментом выражения классовой теории, но становится инструментом других социальных сил, господствующих в мире, благодаря консервационной инерции.

Что такое «теория неравного развития»? Когда, на её основе, Маркс и Энгельс устанавливали, что революция должна произойти одновременно во всех странах? И когда Ленин, на основе различных характеристик монополистического капитализма по сравнению с либеральным, говорил, что революция, и последующая реализация социализма, могут произойти в одной-единственной стране, которая будет конкурировать или соревноваться с капиталистическими странами?

Это историческая фальсификация, а не завоевание новой, лучше выстроенной истины. Маркс во время немецкой революции 1848-го и Ленин во время русской революции 1917-го обладали одной и той же перспективой: пролетариат и его партия должны бороться в любой неотвратимой буржуазной революции в отсталой стране, конечно, но они должны превращать революцию в пролетарскую. Несмотря на неравное развитие и отсталость страны, необходимо бороться за то, чтобы те движения, что предшествовали буржуазной революции, продолжали своё дело в пролетарской революции и обеспечивали таким образом единственную возможность построения социализма. Маркс и Ленин ждали напрасно, но они никогда не меняли перспективы. Ни одна строчка не говорит об этом, тысячи страниц опровергают это.

Ленин никогда не говорил о двух капитализмах: либеральном и империалистическом, но лишь о двух этапах капитализма, а скорее даже о неотвратимости этапа, который должен был подтвердить марксистское предвидение о развитии капитализма.

Либеральный капитализм свободной конкуренции не существует в марксизме, это категория буржуазной экономики. Марксистская школа противопоставила ей центральную идею о монопольности капитализма по его природе. Конкуренция означает экономическое равновесие, в то время как экономическая, социальная и политическая монополия означает антагонизм. С первой строчки, марксизм является открытием того, что экономика буржуазного мира это не равновесие (и даже не мирное соревнование или конкуренция!!), но конфликт и антагонизм, разрешимый только в последнем едином, всемирном столкновении в историческом смысле, между двумя противоположными классовыми блоками.

Ленинистские исторические констатации были победным криком для подтверждённых предвидений доктрины, бесценным результатом даже после того, как битва была утоплена в крови.

Сталинистские исправления противоречат истории и науке. Если во время так называемого домонополистического и либерального капитализма было справедливо, когда Маркс и Энгельс говорили, что несмотря на неравное развитие революция должна была быть одновременной на международном уровне, каким эффектом должны были обладать изменения привнесённые империализмом и монополиями в этот закон о развитии? Именно благодаря силам монополизма, империализма и «моногосударственности» к которым тяготеет Капитал, станет возможным ускорение ритма подчинения капиталистическим способом производства всей земли вплоть до самых удалённых уголков. Если закон неравномерного развития что-то и означает, следует заключить, что, если Маркс и Энгельс в своё время рассматривали пролетарскую революцию как не-национальную революцию, сегодня этому славному тезису следует дать десятикратную силу и прокричать об этом, потому что новые факты более, чем когда-либо оправдывают этот крик: социализм будет над-национальным или его не будет.

Разговоры о том, что подобный тезис был справедливым лишь во времена Маркса и Энгельса приводят к самой антиисторической из всех позиций; более достойным уважения был бы следующий вывод: поскольку произошло столько нового, вся система Маркса и Энгельса должна быть отброшена.

Капитализм прошёл период своей либеральной видимости и пролетарская революция, если бы она произошла, была бы международной. Но она не победила, и у капитализма было время для перехода к монополистической стадии. Тогда давайте ждать национальной революции и национального социализма. Что это за перспектива, что она значит для науки и для борьбы партии? Мы должны ожидать, когда капитализм вновь в угоду нам станет либеральным, потому что только тогда станет верным то, что товарищ Белкин думает об интернационалистической революции? Или капитализм станет одной огромной монополией, тоже национальной, а родина социализма будет наблюдать его с точки зрения соревнования? Соревнование происходит между подобными друг другу, а не между антагонистами. Вы соревнуетесь с ним, вы ещё одга родина империалистического капитализма. Tu dixisti.

Авторитет одной власти, беспристрастно излагающей свои кристаллизовавшиеся в веках истины тяжела: против неё уже произошло две революции, разрывающие с феодальным рабством, но ещё не с буржуазным.

Этой вековой власти противостоят пролетарские революционеры, отрицающие аргументы, которых она требует от веры, разума, науки, в качестве аргументов рабства.

Но власть которой нужен лишь конформизм, хотя она и сама постоянно рвёт и меняет свои тексты и свои нормы, и которой тем не менее не достаёт громадной механической силы для того, чтобы найти в себе смелость объявить о своей ереси, не обладает правом говорить ни о вере, ни о разуме, ни о науке: её рабство – это худшее из рабств.

Почва, Вода и Кровь^

Da Battaglia Comunista n. 22 del 1950

ВЧЕРА

Основание и развитие современного капиталистического промышленного производства, с мобилизацией крупных новых производительных сил, принесли людям помимо прочего бесчисленные новые потребности и новые товары потребления. Однако всё это не упраздняет того факта, что в основе удовлетворения жизненных потребностей общества лежит естественный продукт сельской земли.

Отношения между сельскохозяйственным и промышленным производством предлагает одно из наиболее явных доказательств бессмысленности и абсурдности, неизбежно лежащих в основе капиталистической системы и буржуазной эпохи.

Уже утопист Фурье видел этот «порочный круг» в коем вращается современное общество, которым в своё время просветители буржуазной мысли так гордились как обществом победы «разума».

Маркс видел, где лежит выход из ужасного круга тирании капитала, и Энгельс вспоминает о нём в Антидюринге, это: «Импульсивная сила анархии производства, постоянно превращающая всё большее количество людей в пролетариев; в конце концов, именно пролетарские массы положат конец анархии производства».

Энгельс, как мы всегда помним, спорит с Дюрингами в каждом абзаце о том, что дело заключается не только в революционной борьбе, которая отберёт у каждого босса на каждом предприятии всю прибыль для того, чтобы раздать её рабочим, но в том, чтобы подорвать её основы и полностью разрушить текущую систему производства, как отношения между отдельными органами общей деятельности. Одним из наиболее радикальных аспектов этой экономической революции, которую сможет осуществить лишь пролетарская сила, будет преобразование сверху вниз связи между разными цехами, лабораториями, и в первую очередь между промышленностью и сельским хозяйством, между деревней и городом.

Первая идея, которую вполне можно было бы назвать «ограниченным социализмом» в противоположность «общему социализму», может претендовать на то, что знает, как осуществить реформистскую социал-демократическую и социал-пацифистскую практику, полностью настроенную на юридические завоевания перераспределения дохода и богатств, тщетную мечту, распространённую в современной истории буржуазного мира, сотканной из стычек, насилия, убийств, уничтожения экономических ресурсов, голода народов и масс во всех частях света.

Для реализации общего социализма, какой мы находим у Маркса, нужна классовая борьба, революция и революционная диктатура.

На месте «детской концепции о том, что общество могло бы завладеть всеми средствами производства без фундаментальной революции в старом способе производства и в первую очередь без упразднения старого разделения труда», и довольствуясь «общественным правом» или «универсальным принципом юстиции» о плодах личного труда, стоит великолепный анализ Энгельса, а также и другие тексты Маркса и Ленина, о грандиозном процессе, который освободит человеческую коммуну, её труд и её жизнь от рабства, в котором находится производитель у трудовых отношений и продукта. Это рабство неотделимо от ненавистной системы торговой экономики, присвоения, отдельных предприятий, юрисдикции, превозносящей на каждом шагу не хвастливое достоинство «человеческой личности», но достоинство бесчеловечного и бездушного «предприятия» и «юридического лица»; ненавистной системы, в которой мы к нашему позору живём.

Один из аспектов, один из существенных моментов, состоит в том, что Энгельс выдвигает на первый план, когда объясняет что «старый способ производства должен быть перевёрнут в самих своих основах, в особенности должно исчезнуть старое разделение труда»; а именно уничтожение контраста между городом и деревней. «Лишь общество гармонично координирующее свои производственные силы в одном грандиозном плане может позволить промышленности разместиться по всей сельской местности с той децентрализацией, которая является наиболее удобной для её собственного развития и соответствующего развития остающихся элементов производства».

То, чего не хватает Дюрингу и всем бесчисленным болтунам «ограниченного социализма», помимо способности видеть социальные задачи и необходимость революции, это понимания самих исторических событий, происшедших в отношениях между сельскохозяйственным и промышленным производством в течение следующих друг за другом эпохи.

Для них «земельная рента и приобретение капитала различаются только в следующем: первую получают с сельского хозяйства, а вторую с промышленности и коммерции». И, ворочаясь десятилетиями в этой глупости, они видят в действии борьбу между земельным феодализмом и прогрессивным капитализмом; обманывают рабочие массы пустой перспективой упразднения земельной ренты, оставляющей на ногах лишь прибыль с капитала, что является уже не социализмом, хотя бы в ограниченном смысле, но чистой глупостью. Наш путь заключается не в упразднении собственности на землю ради распределения земельной ренты, с последующим распределением прибылей предприятия на другом этапе, как во время «национализаций», производимых сегодня в Англии лабуристами, а в уничтожении мирового господства предпринимательского капитализма и социального доминирования над массами потребительных стоимостей в распоряжении у людей.

Дюринг совершенно путает аренду с прибылью, и Энгельс с привычной терпеливостью объясняет место двух этих феноменов в полном буржуазном режиме, так же как это было совершенно ясно для английских экономистов восемнадцатого века. «Крупные землевладельцы сдают свои земельные владения в крупных, часто очень крупных, масштабах арендаторам, обладающим достаточным капиталом для их культивации, которые не работают сами, как наши (немецкие) крестьяне, но будучи сами настоящими капиталистическими предпринимателями используют наёмный труд подённых рабочих. Значит здесь у нас имеется три класса буржуазного общества (см. предисловие Маркса к Критике политической экономии) и специальная графа для каждого из них: класс собственников, которым отходит земельная аренда, класс капиталистов, к которым отходит доход, и класс рабочих, чьим товаром является их труд».

Такова картина, к примеру, современной Италии, где борьба между буржуазией и феодалами уже отошла в прошлое. Как же тогда начать новую борьбу? Фальшивый социалист, ограниченный социалист, как реформист пятидесятилетней давности и сегодняшний сталинист, страдают манией заключать блок между предпринимательским классом и наёмными рабочими против землевладельцев. Мы их звали и зовём предателями, потому что они не видят, что борьба должна быть только борьбой наёмных работников против господствующего с тех пор как произошла буржуазная революция блока, собственников и предпринимателей, хозяев нынешнего политического государства, в первую очередь, когда само традиционное и юридическое государство становится собственником, и оно же предпринимателем.

Старые вещи? Конечно! Но в то же время «люди знают это, но продолжают стоять на месте» как говорится в старой женоненавистнической песенке.

Если мы вернёмся, по старой привычке, к заблуждению тех, кто основывается на самом эмоциональном «новейшем» анализе, который отстаёт ещё больше, мы прочитаем и вспомним, что «в средневековом обществе, особенно в первые столетия, производство в основном было пропорциональным местному потреблению, почти полностью удовлетворяя потребности производителя и его семьи. Там, где как на селе, существовали отношения личной зависимости, это также удовлетворяло потребности феодального синьора. Поэтому не происходило никакого обмена; продукты ещё не приобретали характера товаров».

Эта натуральная экономика на аграрной основе меньше воняет ароматами современного капитализма. В этом крайне симпатичном «тесте» определяется нефальсифицированный марксист. Была эксплуатация, конечно, поскольку барон жил ничего не делая (хотя вначале, правда, он полностью взваливал на свои плечи задачи войны: просим прощения!). Общественное право того времени соглашалось с тем, чтобы «универсальная юстиция» претерпевала одну несправедливость, с подневольным трудом и десятой долей священнику, который взваливал на себя труд отгонять Сатану.

Но, в общем, производство осуществлялось для того, чтобы есть и съедалось всё, что производилось. Крестьяне производили десять и съедали пять толпой, в то время как остальные пять съедало несколько аристократов, попов и функционеров. Сегодня производится сто, и девяносто выбрасывается, потому что рабочие съедают пять, чтобы можно было накормить другими пятью тех, кто не делает ничего, буржуазию.

Те же самые ремесленники из маленьких городов, как объясняет Энгельс, производили для прямого потребления и лишь в небольшом количестве для обмена. Это была экономическая система, которая не производила товаров.

Не зря физиократы проводят апологию этого натурального производства, за которым в грандиозных реконструкциях исторической реальности следует меркантилизм; и лишь затем капитализм.

Энгельс берёт на себя задачу разъяснить знаменитую Таблицу Кенэ. Для гениального французского экономиста существовало три социальных класса. Единственный производительный класс включал в себя крестьян, которые работают на земле и арендаторов которые ей управляют. Эксплуататорский класс земельных собственников, а впоследствии и бюрократия, завладевали частью сельскохозяйственной продукции. Третий класс, стерильный или нейтральный, был промышленным, включавшим в себя ремесленников и наёмных рабочих, и ничего не добавлял к продукту и не отнимал у него.

Современный «ограниченный социалист», будь он реформистом, синдикалистом, ординовистом, коминформистом, является лишь взбунтовавшимся физиократом. Но Кенэ был гением, в 1758-м году; а они – придурки.

Появляется, побеждает, производит накопления современный капитализм. Народ мигрирует из сельской местности, сельское хозяйство приходит в упадок, во время примитивного накопления. Независимый крестьянин производитель, там, где он существовал, доводится до обнищания и вынуждается к наёмному труду. Крепостной крестьянин, освобождённый от земли, в свою очередь насильственным образом отрывается от этой пусть тощей физиократической титьки, будучи брошенным в промышленную армию. Производство товаров принимает гигантские размеры, в то время как замедляет шаг, а в каком-то смысле пятится, производство съедобных продуктов для местного, прямого, питательного использования, на старый манер.

Если бы как во времена Моисея, с неба падала манна, капитал разъярился бы и порвал бы с милостивым Боженькой, не успевая превратить манну в товар прежде чем она падёт в голодающие рты. Дюринг, как всегда, открывает закон: «Производительность экономических инструментов, природных ресурсов и человеческой рабочей силы возрастает после изобретений и открытий». Энгельс смеётся и вспоминает Мольеровского мещанина, открывающего, что он всегда говорил прозой. Капитализм использует изобретения, чтобы превратить всё в товар и увеличить растраты природы и искусств. Со стратосферными аппаратами и антиатомными убежищами ему удаётся превратить в товар даже воздух, который до сих пор к его великой злобе мы вдыхали бесплатно.

«Личные отношения» между капиталистическим индустриализмом и сельскохозяйственным производством приводят, от первых феноменов, описываемых Марксом, большей частью благодаря генезису английского арендатора, ирландских пастбищ, или прусских прялок, к современнейшим официальным буржуазным теориям согласно которым увеличенное производство сельхозпродуктов привело бы к экономическому краху. Может также показаться, что капитал, будучи должным платить зарплату для предоставления средств к существованию фабричным рабочим, делает им большое одолжение ещё и с добавкой, особенно когда ему удаётся активизировать обмен и транспортировку, в т.ч. земельной продукции между наиболее удалёнными друг от друга местами производства и потребления. Странное противоречие восходит к диалектике неизлечимых иррациональностей экономической системы, настолько озверевшей, что экономическая игра заставляет её топить корабли груженные хлопком и сжигать кофейные плантации.

Американская экономика, даже предлагая обеспечить миллионами тонн консервов все уголки мира, солдат следующей войны и жертв голода, который так умело провоцирует империалистический мир, считает полезным удерживать непроизводительность или низкую сельскохозяйственную производительность непромышленных государств конфедерации.

Буржуазная, научная и христианская цивилизация, со своими знамёнами милосердия и свободы, не удержится на ногах, если содрогнётся её естественная платформа, голод.

СЕГОДНЯ

В России сегодня сильно гордятся не только планами механической индустриализации, способной привести к потенциалу, адекватному западному капитализму, но также планами интенсификации сельского производства.

Тезис заключается в том, что в стране, управляемой не силами капитала, а трудящимися массами можно преодолеть вековое противоречие между ускоренным техническим развитием и низким сельскохозяйственным производством, несмотря на то, что речь идёт о малозаселённых территориях с редкими зонами обрабатываемой земли посреди диких степей.

Частью Советского Союза являются обширные зоны Центральной Азии, удалённые ото всех коммуникаций и с низкой плотностью населения, с неблагоприятным климатом подверженным крайним перепадам между жаром и холодом, влажностью и сухостью. В этих местах сельскохозяйственная земля является лишь малой частью общего целого и тысячелетиями их пересекали орды, гонимые бесплодностью своей земли, покрывающие огромные расстояния для того, чтобы найти более удачливые народы для разграбления и захвата.

Режим, который не был бы рабом капитализма, должен был бы обладать возможностями использовать современные технические ресурсы для увеличения плодородности этих полустерильных земель, наделяя их способностью выдавать больший продукт, спасая от кризисов нехватки продовольствия местное население, давая гораздо большему количеству людей возможность жить там.

Одной из причин, по которым даже самые мощные капиталистические предприятия не обращаются к подобным проектам, даже после не менее грандиозных свершений во всех частях света, является огромное количество времени, которого бы потребовал труд и все ресурсы, занятые в новых проектах, при их вступлении в течение стадии «предварительной» получению прибыли. Ясно, что только общество, обладающее производительными силами, отнятыми у частного контроля, могло бы идти на проекты такого грандиозного уровня.

Следовательно, здесь мы описали исполнительный план, который, начиная с сегодняшнего дня, занял бы шесть или семь лет, с гигантскими проектами, заключающимися в формировании колоссальных искусственных урожайных бассейнов по курсу великих рек, чьи необъятные водные резервы были бы пущены по каналам для извлечения из них двойного эффекта производства электроэнергии крупными гидроэлектростанциями и соответственно ирригации близлежащих бесплодных земель.

Первым в проекте стал бы бассейн по курсу Днепра, способный обеспечивать, блокируя речное течение, шесть миллиардов кубометров воды. После возведения крупной ГЭС по главному 550-километровому каналу, с мощностью равной половине мощности реки По, вода смогла бы быть использованной для ирригации нижнего бассейна Днепра и северного Крыма. Это «черноземье» является крайне плодородным по химическому составу, но недостаток воды позволяет культивировать там только зерновые культуры, причём один урожай каждые пять лет теряется из-за засухи.

Два других огромных бассейна могли бы быть созданы по среднему и нижнему течению Волги; каждый из них производил бы 10 миллиардов киловатт в год, приравнивая только эти две ГЭС всей системе гидроэлектроснабжения Италии, которая является крупнейшей в Европе. Таким образом, поливались бы две другие огромные зоны, между Волгой и Уралом, и к северу от Каспийского моря.

Четвёртый проект стал бы ещё более нужным и сделал бы плодородными полупустнынные зоны Туркменистана. Республики Центральной Азии, являющиеся частью Союза окружают Арал (в настоящее время уничтоженный полностью, прим. пер.), являющийся в качестве озера третьим по величине на Земле, после Верхнего озера в Америке и Виктории Ньянзы в Африке. В действительности, как и Каспий, он является внутренним морем, потому что у него нет оттоков, а только впадающие в него реки; прибывающая вода уничтожается испарениями на огромной поверхности бассейна, который является солевым. Арал находится на пятидесяти метрах над уровнем моря, в то время как Каспий, как известно, находится ниже его. Мы говорим не о направлении каспийских вод в Арал, поскольку по химическому составу они не годятся для ирригации и потребовали бы турбин специального типа и из особого металла. До своего впадения в Арал был бы пересечён курс крупной реки Амударьи, вытекающей из гималайских массивов и Памира и текущей на протяжении двух тысяч километров. Её воды впадали бы уже не в Арал, но, по крайней мере большей частью, в Каспий, с курсом по искусственному руслу протяжённостью в 1100 километров, по которому возводились бы ГЭС и поливалось бы огромное пространство. В целом, если бы эти проекты были реализованы, территория равная целой Италии стала бы сельскохозяйственной.

Эти грандиозные перспективы подразумевают новый режим не только для человеческого рода, но для самой физики планеты. Техники, которые занялись бы ими должны были бы предвидеть проблему изменения уровня Арала, и даже лёгкого изменения уровня Каспия; со всеми возможными последствиями, в т.ч. климатическими.

Оставим руководителей и огромные пространства их технической работе, которая возможно превосходит самые крупные предприятия, благодаря которым целые заливы Северного моря стали плодороднейшими землями, и напоминает проекты изменения уровня Средиземного моря путём перекрытия Гибралтарского пролива.

Схожая мобилизация производительных сил интересна своим воздействием не столько на земную физику, сколько на физику человеческой экономики в этом мире, и её сложных феноменов, если представить себе их осуществление.

Взаимоотношения между промышленностью и сельским хозяйством не происходит в России как в закрытом пространстве, без сообщения и обменов с внешним миром.

Существует мировой капиталистический рынок и существует всемирный деловой мир в котором различными путями встречаются западный и русский миры. Например, при возобновлении курса на промышленное военное производство, начиная с июля этого года, усиливается спрос на различные виды продукции, включая цветные металлы, причём их резервы начинают истощаться. Цены растут, и правительства занятые в подготовке, будучи обязанными выполнять массовые заказы на своих фабриках, вновь начали использовать имперские блоки и цены. Фабрики и держатели акций, продающие продукцию правительствам по блокированным ценам, начинают порождать высокую международную спекуляцию на «чёрном» рынке, по увеличенным ценам, и реализовывать гигантские прибыли. Существуют центры этого «нелегального» мирового обмена в самых разных портах, в Танжере, Гонконге, Макао. Говорят, что главным покупателем на этом чёрном рынке, помогающим жиреть западным капиталистам является как раз советское государство. В игру вступили крупные деловые организации военного времени; говорят, включая немецкую, предоставлявшую горючее для германских подлодок. Похоже, что эта капиталистическая группа реализует сказочные прибыли, продавая потом союзникам секреты расположения мест дозаправки. В остальном, во время войны 1914-18 гг. аферистские группы из Скандинавии и других стран обогащались на коммерции и обмене военными материалами между воюющими сторонами.

Этот круг крупных поставок и обмен промышленными продуктами в мире и на Западе, оказывает влияние на русскую экономику, и стимулирует в ней все явления торгового и капиталистического типа. Российское государство монополизирует внешнюю торговлю, пусть так, но оно должно обращаться к капиталистическим посредникам, если хочет заниматься этими делами, а оно без них не может. Посредникам оно не может не платить международной монетой, золотом или долларами, или продуктом и трудом, приобретённым в России и проданным за рубеж. Экономика русских промышленных предприятий, какими бы громадными и централизованными они ни были, вступает в игру всеобщей экономики и мирового обмена промышленными продуктами, и в ту же игру тех же законов вступают взаимоотношения между промышленностью и сельским хозяйством.

«Пролетарская страна» не может быть союзником капиталистических стран, но она не может также быть их врагом в империалистической и промышленной мировой войне.

Россия, которая была союзником западных капитализмов во Второй Мировой войне, уже не была пролетарским государством. Она платила за товары, получаемые в рамках крупных мировых сделок реками крови своих милитаризованных пролетариев, на которых, на выгодных условиях, было возведено нынешнее супермогущество Соединённых Штатов.

На фазе сожительства, с отношениями реактивированного «белого» обмена между Западом и американизированным тихоокеанским регионом и экономикой русской и её сателлитов, прибыли крупного мирового капитала получают уже не из крови русских солдат, но из киловатт энергии вод Амударьи и других рек, из игры экономических показателей, в рублях эквивалентных доллару, из работы сельскохозяйственных и промышленных рабочих, из потребительных продуктов земли и промышленности.

Во время войны, то же самое происходит в соответствии с мерой прибыли и распространения богатства на нелегальном рынке. Капитализм сосёт и воду и кровь из-за занавеса.

В течение недавней войны немецкие мины и американские вторжения бились за внутренние лагеря Zuiderzee, отнятые у моря человеческой техникой.

Хватило бы нескольких атомных ударов по крупным плотинам, чтобы остановить поток электрического тока и закопать миллиарды кубометров накопленной воды, которая уничтожила бы поливаемые поля и население, работающее на них.

Невозможно воспринимать всерьёз «технические» данные экономических планов, которые не были бы уже просто спекуляциями и ажиотажем, но исключительно материальной физикой человеческой деятельности ради жизни и ради питания, если сначала не будет уничтожена власть капиталистических центров.

А последняя может быть уничтожена не войной между нациями и народами, но только войной социальной, борьбой на «коротком расстоянии», повсюду, где буржуа угнетает рабочих, при том, что живёт и дышит рядом с ними.

Если сегодняшняя Россия была бы революционной страной, она сначала бы планировала разрушение Белого Дома, а потом изменение курса Амударьи.

Но для того, чтобы разрушить его ей не хватило бы ни сегодня, ни завтра обычных военных и стратегических средств. Нужна социальная стратегия. А она отсутствует, когда и речи не идёт о революционных движениях, а вся агитация происходит на голубиных конгрессах, посвящённых мирному сожительству, миру, нейтралитету, причём не только между государством и государством, но между классом и классом.

После великого потопа голубка вернулась к Ною на вершине Арарата. Дождёмся же, когда она вернётся сказать нам, что верхушка Empire Building уже не возвышается над социальными капиталистическими недрами; только тогда мы начнём изучать планы о том, как сделать плодородной Центральную Азию и как не поливать больше всю землю человеческой кровью.

Маленькая планета^

Da Battaglia Comunista n. 23 del 1950

ВЧЕРА

«Открытие Америки и морского пути вокруг Африки создало для подымающейся буржуазии новое поле деятельности. Остиндский и китайский рынки, колонизация Америки, обмен с колониями, увеличение количества средств обмена и товаров вообще дали неслыханный до тех пор толчок торговле, мореплаванию, промышленности и тем самым вызвали в распадавшемся феодальном обществе быстрое развитие революционного элемента».

«Крупная промышленность создала всемирный рынок, подготовленный открытием Америки. Всемирный рынок вызвал колоссальное развитие торговли, мореплавания и средств сухопутного сообщения. Это в свою очередь оказало воздействие на расширение промышленности… наконец, со времени установления крупной промышленности и всемирного рынка, она завоевала себе исключительное политическое господство в современном представительном государстве».

«Потребность в постоянно увеличивающемся сбыте продуктов гонит буржуазию по всему земному шару. Всюду должна она внедриться, всюду обосноваться, всюду установить связи. Буржуазия путем эксплуатации всемирного рынка сделала производство и потребление всех стран космополитическим… вырвала из-под ног промышленности национальную почву… новые отрасли промышленности перерабатывают уже не местное сырье, а сырье, привозимое из самых отдаленных областей земного шара, и вырабатывающие фабричные продукты, потребляемые не только внутри данной страны, но и во всех частях света… На смену старой местной и национальной замкнутости и существованию за счет продуктов собственного производства приходит всесторонняя связь и всесторонняя зависимость наций друг от друга».

«Буржуазия быстрым усовершенствованием всех орудий производства и бесконечным облегчением средств сообщения буржуазия вовлекает в цивилизацию все, даже самые варварские, нации. Дешевые цены ее товаров — вот та тяжелая артиллерия, с помощью которой она разрушает все китайские стены и принуждает к капитуляции самую упорную ненависть варваров к иностранцам. Под страхом гибели заставляет она все нации принять буржуазный способ производства, заставляет их вводить у себя так называемую цивилизацию, т. е. становиться буржуа».

«Словом, она создает себе мир по своему образу и подобию».

«…варварские и полуварварские страны она поставила в зависимость от стран цивилизованных, крестьянские народы — от буржуазных народов, Восток— от Запада» .

«Жизненные условия старого общества уже уничтожены в жизненных условиях пролетариата… современное иго капитала, одинаковое как в Англии, так и во Франции, как в Америке, так и в Германии, стерли с него всякий национальный характер. Законы, мораль, религия — все это для него не более как буржуазные предрассудки, за которыми скрываются буржуазные интересы».

«У трудящихся нет родины…»

«Национальная обособленность и противоположности народов все более и более исчезают уже с развитием буржуазии, со свободой торговли, всемирным рынком, (и всё же: «буржуазия искренне борется…; против иностранных буржуазий»). Господство пролетариата еще более ускорит их исчезновение … Вместе с антагонизмом классов внутри наций падут и враждебные отношения наций между собой».

Прочитанный и процитированный множество раз текст не является ни чем иным как Манифестом коммунистической партии. Ультравековой текст. Редакция молодых Маркса и Энгельса, о чём уже достаточно говорилось много лет когортам «обновителей».

Тем, для кого ночь наступила раньше вечера из-за безумной тяги к ревизиям, сегодня не приходится останавливаться для того, чтобы спросить какое из событий, описанных в процитированных выше отрывках сегодня начало вращаться в обратном направлении.

В различных изданиях Капитала, начиная с 1867-го и позже, старые Маркс и Энгельс никогда и не думали отказываться от двух замечаний из текста Манифеста, абсолютно кардинальных, неотзываемых и неотозванных. Последнее: «Буржуазия сама порождает своих могильщиков…» и вставленное между уже упомянутых отрывков: «Беспрестанные перевороты в производстве, непрерывное потрясение всех общественных отношений, вечная неуверенность и движение отличают буржуазную эпоху от всех других». Проклятая буржуазная эпоха ещё не окончилась, и эти центральные тезисы, будучи, несомненно, одними из самых драматичных, потрёпанных постоянным использованием профессиональными политиканами и иерархами, присоединившимися к пролетарскому движению, остаются истинными и мощными как никогда.

Ещё более старый, и одинокий, Энгельс вновь идёт по следам великого плана и переписывает перед лицом буржуазного общества то, что, по своему методу, непонятному для последователей традиционных вер, откровений и просвещения, является заодно его максимальной апологией и объявлением смертельной войны.

В каждом абзаце возвращается центральная концепция о том, что буржуазная экспансия не останавливается ни перед чем. Подменяя собой лихорадочную деятельность и безрассудочность «средневековых бездельников», свободные от совести не подверженные более страху ни Бога, ни дьявола, пираты буржуазии совершают «сильно отличные от исходов кочевых народов и крестовых походов экспедиции».

Как жестокого охотника не трогает, когда птицы с девственных земель садятся ему на плечо, пионеры капитализма не останавливаются ни перед какими пределами, перед уничтожением беззащитных аборигенов, мирных народов и племён, последних групп живых человеческих существ, обитающих в каком-нибудь плодородном уголке земли с общими продуктами и товарами.

Хроника колониальной жестокости стала существенной частью всех текстов марксизма, знаменуя собой этапы капиталистического развития, выковывая исторический закон о том, что буржуазия, пока она существует, не откажется от растаптывания последних краёв земли в которых не живут по её законам, последних патриархальных феодальных обществ, и с тем большим рвением те страны, в которых пролетариату, её жертве, удалось нарушить пределы её господства, её манеры производства и жизни.

«Современная история капитала начинается с основания коммерции и мирового рынка в шестнадцатом веке», говорит Маркс в начале второй части. Экспансия мирового рынка и колониальной системы далее упоминается в качестве основы для распространения мануфактуры. Не менее явно продемонстрированы связи между введением машин и колониальной экспансией. В заключительной части Маркс напоминает как мировой рынок, созданный открытиями XV века, стал предпосылкой для капиталистического промышленного генезиса. Колумб сыграл во всём этом свою роль, e и неспроста в III главе о монете, цитируется его письмо с Ямайки от 1503 г.: «золото – чудесная вещь! Кто обладает им, является хозяином всего, чего он хочет. С помощью золота можно открыть даже ворота рая».

Марксистская историческая конструкция держится на этой неразрывной связке: капитализм – мировая экономика.

Энгельс в Антидюринге повторяет: «Великие географические открытия и колонизация, последовавшая за ними, умножили число рынков и ускорили преобразование ремесленного производства в мануфактурное. Борьба разгорелась не только между местными производителями; местная борьба со своей стороны возросла вплоть до того, что стала национальной, коммерческими войнами семнадцатого и восемнадцатого веков. В конце концов, крупная индустрия и стабилизация мирового рынка универсализировали борьбу и в то же время придали ей неслыханно насильственный аспект».

Сотня других абзацей повторяет этот центральный тезис: современный капитализм в качестве основной исторической характеристики обладает неспособностью терпеть иной социальный режим ни в одной точке обитаемого мира.

Кто, после старческих произведений Энгельса, ещё не пришёл к этому базовому пункту, после ещё двух мировых войн двадцатого века, является или чудо идиотом или чудо сволочью.

Все произведения Ленина, из которых достаточно процитировать один Империализм, выводят из событий конца XIX и начала XX века подтверждения интернациональности капитализма, и к определению истории как борьбы за «экономическую территорию», за «передел мира».

В политической борьбе Ленин бросился в схватку против предательских лидеров, сменивших интернационализм служением политических партий национальным целям. Ленин по-марксистски объясняет феномен продажности рабочих лидеров капиталу, ресурсами империалистической эксплуатации на всей земле, которыми теперь владеет крупная буржуазия в метрополиях.

В ситуации острого напряжения, последовавшего за революцией в России и с окончанием Первой Мировой войны, вся проблема была изложена Лениным в антитезисе: организация мировой экономики пролетариатом – или капитализмом.

Первый конгресс Коммунистического Интернационала произошёл в Москве, в марте 1919-го. Здесь также существуют сотни документов, которые можно было бы процитировать. Ограничимся первым манифестом мирового пролетариата.

«Семьдесят два года прошло со времени издания манифеста Маркса и Энгельса…».

«Сегодня, когда Европа лежит покрытая всё ещё дымящимися руинами её самые отвратительные поджигатели стремятся найти виновников войны!…».

«Долгие годы социализм предсказывал неизбежность империалистической войны и видел её причины в неутолимой алчности владетельных классов главных враждующих наций и всех капиталистических стран…». Манифест обнажает вину буржуазии, особенно английской, притворяющейся жертвой агрессии, в разжигании войны. Он демонстрирует, что война была концом всех ложных иллюзий о «совершенствовании капитализма». Последний «уже не может осуществлять свои основные экономические функции, иначе как кровью и железом». «Если бы оппортунисты убедили массы в другой возможности, предлагая им сотрудничать в реконструкции, не осталось бы иной перспективы кроме второй мировой войны».

Ревизионисты получили эту вторую войну! И как они могут не видеть, что сегодняшняя перспектива остаётся той же, что и тогда? «Должен ли универсальный рабочий класс становиться добровольным слугой мировой корпорации коронованной победой, которая под названием Лиги Наций, и с помощью «международных» армии и флота, устраивающих грабёж и бойни, кидает ему корочку хлеба, и повсюду держит в цепях пролетариат с единственной целью сохранить собственную власть – или рабочий класс Европы и лругих стран должен взять в свои руки поводья разрушенного и хаотического народного хозяйства для того, чтобы обеспечить себе организацию на социалистической основе?».

«Для того чтобы сократить период такого кризиса возможно лишь одно средство: диктатура пролетариата!».

«Социалистическая критика достаточно заклеймила мировой буржуазный порядок. Задача Международной Коммунистической Партии заключается в свержении этого порядка и возведении мирового социалистического порядка!».

Эти критические и наступательные поучения, могут сказать наши враги, потерпели поражение. Они могут говорить это до тех пор, пока красная диктатура не заставит их замолчать. Но те, кто этим сильно гордится, могут и должны гордиться поражением Энгельса и Маркса, Троцкого и Ленина, оболганными Манифестами 1848-го и 1919-го.

Опасность заключается в тех, кто, притворяясь, что говорит от имени тех учителей и обращается к тем скрижалям, говорит, что лишь обновил их и подогнал к новой исторической ситуации 1950-го, и ведёт сегодняшние пролетарские массы по дорогам поражения с которых их отзывал Коммунистический Интернационал, когда навсегда сорвал маску с «усовершенствователей» капитализма.

СЕГОДНЯ

В Варшаве собрался Конгресс, официально основавший движение «Защитников мира». Это не «закрытые» конгресс и движение, но открытые для всех видов политической и идеологической зоологии, вплоть до попов и полу-попов самых захудалых и заброшенных сект. Претендуя, с блефом, родственным этому миру хвастливого фанфаронства, на представительство полумиллиарда последователей, там собралось полтысячи охотников до рекламы, успеха и карьеры, а на трибуне друг друга сменили полсотни ораторов, говоривших без какой-либо упорядоченности и связности самую голимую белиберду; не исключая некоторых, ведущих двойную игру или устраивающих сцены; из чего должно следовать доказательство широких основ агитации, демократически дающей слово самым различным элементам и директивам, в то же время предлагая всем бесплатные авиабилеты, воздушный мост! Большая пьянка сегодня, но … завтра она станет прошлым!

Невозможно проследить какую-либо нить, связывающую такие разномастные и бессвязные языки политиканов, парламентариев, литераторов, артистов, учёных, хиромантов, спортсменов, туристов мысли и путешественников по свету тщеславия, сбежавшихся со всех углов света, причём многие явно стали красноречивыми благодаря обильно политым банкетам; всё это для схематических итогов и резолюции на весь мир, вроде «Конгресс проголосовал за завершение работы». Безупречная программа!

Главной фигурой Конгресса, или по крайне мере в иерархии движения, видимо является Илья Эренбург, о котором вначале говорилось как о первом русском политобозревателе, потом как об уклонисте, впавшем в немилость, наконец, сегодня как о великом мировом лидере, доверенном лице «коммунистических» партий, связанных с Москвой.

Главной темой стала достижимость мира, притом, что ничто не запрещает сосуществованию капиталистических стран с социалистической системой и странами в современном мире, без конфликтов и ссор, потому что «Наша планета очень большая».

Двум лагеряя, на которые назначенная комиссия разделяет «планету», не надо будет вести войну, потому что между ними развернётся «соревнование идеологическими средствами».

Перспектива мировой истории этих защитников этого мира легко угадывается. Через какое-то время, на каком-нибудь ковре, напрмер в ООН, куда, в конце концов, доходят все такие заявления, мы увидим двух защитников противоположных лагерей, скажем господина Эренбурга и господина Пирсона, сегодня, когда печать стала четвёртой властью и представляет собой идеологическую милицию. Подводя баланс соперничающих кампаний по убеждению, один из них признает, что сила аргументов другого оказалась выше и вежливо попросит того начать организацию его собственного «лагеря» по системе победителя. Только тогда, двум миллиардам несачстных «делегирующих», дадут знать, будем ли мы жить при капиталистическом или социалистическом мировом порядке, причём можно со всеми основаниями говорить, что это будет превый, но, он должен будет, хм, «усовершенствоваться».

Мы уже точно можем утверждать, что режим, на который работает Эренбург может и хочет жить с режимом, на который работает Пирсон.

Нас интересует только, что же осталось от системы Маркса и Ленина, когда заявляют о подобных тезисах: планета велика, настолько, насколько современный капитализм может ограничить свою экспансию на одну из её частей – борьба между государственными организмами, или социальноыми, классовыми организмами и их партиями, может завершиться без материальной силы, состязанием в словах.

Учитель Эренбург! Учитель миротворец! Откуда вас выловил Торез в комитете Москвы? В ЦК должен оставаться, по крайней мере, один из тех, кто в те годы читал и пропагандировал Манифест: мы называли его Коба. Всё теперь отдано новым учителям, неизвестно откуда взявшимся, неизвестно когда покрестившихся в марксисты; возможно даже после почтеннейшего вице-президента Ненни.

У вас было право изучать тексты 1919-го и 1848-го, но, когда вы начали благороднейшим образом пятиться, вы на них не остановились, но всё пересмотрели, всё обновили, от всего отказались в столь недавнем и столь далёком пути; по вашему приказу теперь должен прерваться путь человеческого вида, путь без передышки, который литература, науки, тысячи форм мифа рассматривали как максимальный факт истории и жизни.

Планета велика, учитель Эренбург? Она велика, и вы в вашем портфеле жёлтой кожи носите подписи четверти её обитателей? Она велика, и хватило одной радиопередачи, чтобы в течение двенадцати часов переместить распространителей для ваших указаний из Шеффилда в Варшаву по двадцатипятиградусной параллели? Но для вас планета не является даже круглой, это неопределённый план, чьи поля никогда не сходятся и остаются в дымке легенд подобно течению таинственной кругосветной Океанской Реки первых греков или terris ultima Thule Горация. Вам удалось мобилизовать даже старого и наивного Альберта Эйнштейна и его вы заставили проглотить беспредельность планеты, вместо того, чтобы послушать его, когда он говорит вам, что сегодня – это не просто кривая поверхности, по которой мы ходим, но, согласно новым доктринам, это всё космическое пространство; даже из-за этого приходится возвращаться к исходной точке; и если Колумб рассчитывал радиус планеты, пусть даже слишком маленький, сегодня подсчитывают радиус вселенной и иначе воспринимают её бесконечность, также как мы не верим во вселенную первых кочевников, считавших её пустыней, казавшейся им бесконечной.

Замедлим немного шаг, и мы увиим все кегли, сбитые шаром Эренбурга. В наши дни стала модной наука, которую называют новой, Геополитика. Эта наука хочет изучать географию планеты в её непрерывных изменениях, причиняемых проживанием и деяниями человека. Это ответвление науки, осознавшей, что законы исторических фактов открываются не вследах, которые они оставили в индивидуальном мозге, но в реальной физике рассматриваемых объектов. Американцы, русские, немцы, занимающиеся ей по приказам свыше, тем не менее, считают своим командиром одного учителя, писавшего в 1919-м, английского географа Макиндера. «Сегодня», писал он, «карта земли начерчена полностью, нет больше белых пятен на карте мира. Физические, экономические, политические и военные факторы составляют скооординированную систему». Буржуазия учится у марксизма, а т.н. пролетарские представители отбрасывают его!

Для Макиндера, за которым последовал советский географ Михайлов, также зарегистрированного, но не жёлтой карточкой Ильи, очевиден силлогизм: кто правит восточной Европой, правит Сердцем мира (Heartland) – кто правит миром, правит Мировым Островом – кто правит Мировым Островом, правит Миром.

Мировой Остров – это Евразия, античный континент, от которого отделилась Африка; колыбель первых людей.

Сердце мира – это Центральная Азия, зона великих внутренних морей, не соединяющихся реками с океаном, Амударья, Сырдарья, Волга, Урал, и их бассейны, высокие бассейны сибирских рек, вытекающих из Арктики, Оби, Енисея, Лены. Защищённая на юге Крышей Мира, Гималаями, на севере большими ледниками и крупными расстояниями, по сторонам необъятной территорией, отделяющей его от Океанов, изборождённым во всех смыслах, Heartland кажется неприступной для тех, кто нацеливается на manpower (рабочую силу), на потенциал людей-машин, в конце Первой Мировой войны. Помимо нескольких фрагментов Тибета, Маньчжурии и Афганистана, уже тогда Сердце Мира полностью принадлежало русским.

Сегодня геополитики из институтов, включённых в баланс Трумэна, берут в расчёт авиацию и атомные бомбы, и перемещают Сердце Мира на полярные широты, на которых должна произойти последняя битва, и за контроль над которыми идёт молчаливая борьба.

Учителя из Варшавы не смещают сердце мира, но упраздняют его. Затем они приглашают этот мир без сердца собирать проявления их любви.

Пятясь по руинам геополитиков обоих полушарий, они топчут манифесты Московского Интернационала, и зачёркивают, получив на то законные иерархические полномочия, как уничтожение мирового буржуазного порядка, так и возведение коммунистического.

Кастрировав таким образом Ленина, они обрушивают на него конструкцию Маркса и Энгельса. Но мало того, что они саботируют программу борьбы и победы мирового пролетарского класса. Надо также изучать исторические достижения современного капитализма, это незаменимая платформа для революционного строительства. С Лениным мы называли ренегатами тех, кто его «совершенствовал»; эти сегодняшние Бернштейны и Каутские ухудшают его, лишают его всего нового и великого.

Защита учителей, не колеблясь, обрезает тысячи и тысячи нитей, которыми буржуазия опутала планету, по следам кораблей, маршрутов великих открывателей, стальных колёс, вихрей пропеллеров и газа реактивных аппаратов, с воздушными линиями и подводными кабелями телеграфа, пучками и вереницами герцевых волн.

В лицо Колумбу, отчаянно выманивающих мелкие средства у сильных мира сего; несколько дублонов золота для того чтобы открыть, но райския врата, но врата таинственного Востока, продолжают смеяться «геополитики» с Саламанки, которые высмеивали саму идею кругосветного путешествия, уверенные, что земля упала бы ему на голову. Илья и Ненни из Европы обладают тем же страхом антиподов, бледнея перед риском оказаться вниз головой, которой они рассуждают.

Уже «феодал» Карл Пятый вменял в обязанность Колумбу, чтобы над его королевствами никогда не заходило солнце. Не слишком грамотный в теории и письменности, ещё один буржуа Гарибальди оставил удачную фразу: социализм – это солнце будущего! Варшавянцы заствляют солнце будущего закатиться в канализацию продажности.

Ещё до Колумба, другой предшественник буржуазной славы, Данте, поэтически описал величие путешествия к пределам планеты. Язычник Одиссей, брошенный в Ад христианского Бога за преступление обмана во вред нашим предкам троянцам, рассказывает поэту о своём конце, оставшемся тайной последнего путшествия, из которого он не вернулся. Греческий герой повествует в незабвенном отрывке о путешествии маленького корабля за пределы Гибралтара, где реакционер Геркулес, шеф дворцовой стражи Юпитера, «поведал о своих заботах», как доисторический Эренбург. Обратив чело на Юг и на Запад, Одиссей ободряет своих товарищей, как двести лет после сочинения Алигьери должен был сделать Колумб, в терминах, которые не могли не быть мистическими, но отражали тысячелетнюю реальную историческую мощь побуждения к поиску: мы не были рождены, чтоб жить как звери, но чтобы следовать за добродетелями и знанием! И они плывут дальше сквозь бури, «пока море не накрыло нас».

Человек ещё не изобрёл парус, а товарищи Одиссея «сделали из вёсел крылья для глупого полёта». В 1950-м журналист Эренбург делает из сверхзвукового самолёта кресло на колёсах для безногого инвалида.

Реальные деятели марксизма-ленининзма образца Москвы 1930-го наделили себя полномочиями уничтожать все позиции любой доктрины и любой веры, избавившись от всех принципиальных пердрассудков, и поставили в центр мироздания способность к маневрированию. Если из сердца мира полетели бы штормы атомных бомбардировок, они были бы менее леденящими, чем тёплое приглашение к идеологической дуэли.

Хитрейший, ловкий Одиссей, победитель войн силой обмана там, где потерпело неудачу копьё Ахилла, по сравнению с ними, с их идеями о переделе планеты, стал несчастным дурачком.

Но голубка из Варшавы является ещё большей шлюхой (троей, прим. пер.), чем Троянский конь.

Когда пролетариат всех стран Востока и Запада поверит, что капиталистическая экспансия может иметь геополитический предел, за которым революция Маркса и Ленина может быть заменена мирным диалогом, его поражение распространится на целые поколения.

Маркс видел, как капитализм выковывает планету по своему образу и подобию, позволят ли рабочие всего мира учителям предательства ковать капитализм по своему образу и подобию, примут ли они лицемерное утверждение о том, что планета велика?

Или они смогут крикнуть профессиональным борзописцам, что те служили сотням цветов, перед тем как стать председателями партий и конгрессов: планета мала, до такой степени, что можно совершить кругосветное путешествие оставаясь на ногах, но, в Шеффилде или Варшаве, на арктическом или антарктическом полюсе, появлялись ли на лице земли более наглые и бесстыжие люди, чем вы?

Tags: атеизм, государство, исторический материализм, капитализм, пролетариат, упадок, экономика