IV
Гармония стиля и содержания необходимое условие художественности. Как лицо есть зеркало души, так точно стиль, архитектура художественного произведения является зеркалом его содержания. Мы видели, как самобытна архитектура произведений Достоевского, до какой степени непохожа она на стиль, выработанный художниками пушкинской школы. Эта оригинальность стиля сама по себе говорит об оригинальности содержания творчества Достоевского. Новые формы требуют нового содержания, как новое содержание требует новых форм. Не вливают вина нового в мехи старые. <60 (76)>
Жизнь помещичьих усадеб служила содержанием для художников пушкинского направления, в стиль, выработанный ею, находится в строгой гармонии с этим содержанием. Существенной чертой той жизни, которая текла в помещичьих усадьбах, в «дворянских гнездах», было постоянство связей во времени и в пространстве. Родовой дом, в котором прожили десятки поколений, сменяя друг друга, стоит неизменно, храня следы прошлого, связуя его с настоящим. Те же липы, которые десятки лет назад осеняли дедов и прадедов, шепчут теперь новому поколению о днях былых. Сквозь шепот лип слышится говор стариков, мелькают перед глазами их образы и снова как бы переживается угасшая жизнь. Десятки и сотни лет вокруг дома ютится деревня, зеленеют поля, синеет лес и все это живет для новых поколений, как жило оно для их предков. Не случайная и мимолетная связь лежит здесь между человеком и местом, не случайные и мимолетные связи соединяют здесь людей между собой. Их связала прочная, многолетняя связь: этот дом, деревня, эти липы, поля, лес были свидетелями роста и формирования каждого нового поколения и каждое новое поколение с момента появления на свет божий росло в атмосфере этого дома, окруженного деревней, полями, лесом. Здесь безгранична власть предания, здесь жизнь развертывает свою книгу страница за страницей, <61 (77)> и плавно, последовательно, эпически спокойно говорят эти страницы о тихой и преемственной жизни усадьбы. Тут связи исконные, постоянные и потому они просты, ясны и легко объяснимы. Движения мало, жизнь устойчива, она отлилась в резко очерченный формы. Вот почему в стиле художников, изображавших эту жизнь, мы находим строго последовательное изложение, плавное течение рассказа, доведенную до высокой степени способность рисовать портреты, пейзажи, формы. Художник пишет, имея перед глазами не быстробегущую и меняющуюся по прихоти случая панораму, но прочно устоявшуюся жизнь: он вперяет свой пристальный взор в неподвижно стоящие формы, подмечает все детали, все черточки и оттенки и создает точно выточенные, точно резцом иссеченные образы. Если простота и ясность композиции, отчетливость и резкость, даже пластичность образов обусловлены устойчивостью жизненных отношений в «Дворянских гнездах», то тесная связь с природой, близость к ней обусловливает красочность, колоритность стиля. Мало того, что природа сама является предметом творческого вдохновения, так сказать, героиней художника, в честь которой он не устает складывать песни, красоту которой не устает изображать. Природа неисчерпаемый источник свежих и сочных красок, бесконечных переливов света и тени, мелодичных звуков и поэтических образов; она делает язык про- <62 (78)> изведений, взрощенных на ее лоне, живописным и музыкальным. Постоянство связей делает изложение последовательным и эпически спокойным, а устойчивость форм и богатство красок делают из писателя живописца и скульптора, пользующегося словом вместо кисти и резца.
Содержание произведений Достоевского составляет жизнь города. «Под тяжелым Петербургским небом, в темных, потаенных закоулках огромного города, среди взбалмошного кипения жизни, тупого эгоизма сталкивающихся интересов, среди всего этого кромешного ада бессмысленной ненормальной жизни» черпают они свое содержание. Достоевский поэт города и не города вообще, а городских углов в частности, тех углов, где ютится обедневшее городское мещанство,* беспомощно бьющееся с гро-
_________________
* Под мещанством я разумею общественную группу, входящую в состав так называемого среднего или третьего сословия, специфически характеризующуюся тем, что она живет личным трудом, совмещая в себе хозяина и работника, Это городская группа трудящихся в одиночку от ремесленника до людей интеллигентных профессий включительно. Группа весьма неустойчивая, то разживающаяся и торжествующая, то бедствующая и падающая на дно. В творчестве Достоевского мы имеем дело с частью мещанства, изнемогающего в борьбе за жизнь, не чувствующего под ногами прочной экономической почвы, падающего на дно, мещанства, к которому только и приложим эпитет упадочного.
<63 (79)>
зящей нищетой, чувствующее, как из-под его ног уходит почва и разверзается то городское «дно», из которого нет возврата. От этого дна их отделяет один шаг. Оно здесь рядом, слышится его голос, доносится его дыхание. Мир служащей мелкоты, мир неудачников всякого рода, которые одной ногой уже ступили на дно и в отчаянии цепляются, чтобы выбраться оттуда вот мир Достоевского.
В противоположность дворянским гнездам городская жизнь кипит и гремит в вечном движении. «Взбалмошное кипение жизни», о котором говорит в приведенном выше отрывке Достоевский, одно из наиболее общих и существенных свойств города. Здесь все течет, все меняется, все связи и отношения непрочны и случайны. В жизни усадеб целые поколения срастаются с одним местом; в городской жизни даже индивидуальная жизнь не укладывается в рамках одного и того же уголка. «Где же те липы, под которыми я родился? спрашивает Молотов в романе Помяловского «Мещанское счастье», нет тех лип, и не было никогда». Эти слова можно приложить ко всякому горожанину. В его жизни нет лип, с которыми связана жизнь поколений, с которыми личность связана длинной цепью воспоминаний и прочной материальной связью на всю жизнь. Куда бы ни забросила судьба Гриневых, Лаврецких, Нехлюдовых, Левиных, они не перестанут и не мо- <64 (80)> гут перестать чувствовать эту связь. Родовая усадьба это центр, около которого вращается их жизнь: здесь она началась, здесь источник ее существования, здесь место ее отдыха и успокоения. Но где же тот центр, к которому тяготеет жизнь Девушкиных, Раскольниковых, Карамазовых? Нет его, и не было никогда. Каждый новый период их жизни навек отрывает их от того места, на котором прожили они предыдущий: юношей они не чувствуют своей связи с местами, где протекло их детство, в зрелом возрасте с местами, где прожита юность. Сегодня здесь, завтра там, они сродняются со всяким новым местом, связываются с ним материально и духовно, чтобы в будущем эта связь порвалась навыки для новой, такой же тесной и столь же непостоянной. Они везде чувствуют себя дома и везде чужими, потому что у них нет нигде дома. Житель дворянского гнезда, озираясь на свою усадьбу, говорит «дома», и все за усадьбой для него чужое. Чужой и дома для него антитезы. Для горожанина то, что сегодня было чужим, становится домом и то, что сегодня было домом, завтра становится чужим. Нет у него такой точки, к которой привязалась бы вся его жизнь; он множеством нитей сплетается с множеством точек. Как мастер Гейнрих в «Потонувшем колоколе», озираясь на пройденный путь, он мог бы сказать: «чужой и дома здесь, чужой и дома там».
<65 (81)>
Насколько случайны и непостоянны здесь связи личности с местом, настолько же непрочны и связи между людьми. Усадебная жизнь охватывается и по частям и в целом одним взором, здесь каждый знает всех, и все каждого или из слов других, или по преданию, или непосредственно; знакомство здесь исконное, так сказать наследственное. Среди шума и гама городской жизни личность совершенно теряется. Волнуется, кипит, движется целое, называемое городом, не замечая единицы, ничего не зная о ней не интересуясь ее судьбой, и сама единица движется, увлекаемая целым, не охватывая своим взором целого. Все это загадка и неизвестное для единицы, а единица загадочна и неизвестна для всех. Вот по шумной городской улице снует непрерывным потоком людская толпа. Что знают друг о друге составляющие ее единицы? Каждого привело сюда свое дело, у каждого своя забота, незнакомая и неизвестная другим. Что свело их всех в одно место? Куда спешит каждый? Что оставил он позади себя? Что ожидает его там, куда он спешит? Неразрешимые вопросы, потому что здесь все чужды и далеки друга другу. «У всякого своя угрюмая забота на лице, размышляет «подросток» о городской толпе, и ни одной-то, может быть, общей, всесоединяющей мысли в толпе. Крафт прав: все врознь!» В этом бурно несущемся живом потоке люди сталкиваются между собой, <66 (82)> заводят знакомство на более или менее продолжительное время, пока- тот же поток, который столкнул их, не отбросит их навсегда друг от друга. Они не знали друга о друге ничего, что было до знакомства, и не узнают, что будет после, когда стремительная волна движения разорвет эту непрочную связь. Вот встретились две жизни жизнь Девушкина и Доброселовой; встретились на мгновение и разошлись. Как были они чужды друг другу в прошлом, так станут они теперь снова чужими. Был момент, и нет его. На три «белых ночи» встретилась две жизни и снова разошлись навеки. Был момент, и нет его. Здесь царство движения, царство моментов и случаев. Случайные встречи, мелькнувшие лица, мимолетные знакомства и связи, этот вихрь движения, в котором ничто не принимает прочно сложившейся формы, составляет самую существенную черту городской жизни.
Городская жизнь течет вдали от природы. Ее красоты, яркие краски, говор и шум всех ее голосов, гармония ароматов, вольный простор, красота ее в гневе и красота ее в ласке, изливающейся морем света и тепла, плохо знакома городу. Только слабый отблеск ее улыбки или ее угрюмости доходит до него. Городской воздух положительно вреден природе. Если и попадет она сюда хоть краешком, непременно зачахнет, изуродуется, лишится всей своей красоты и силы.
<67 (83)>
Город, как злой волшебник, одним прикосновением к красавице природе обращаете ее в жалкое уродливое создание. Вековые липовые аллеи старых помещичьих садов обращаются здесь в жалкие карикатуры на них. Вспомните садик Ихменевых в «Униженных и оскорбленных»: «Этот садик принадлежит к дому; он шагов в двадцать пять длиною и столько же в ширину и весь зарос зеленью. В нем три высоких старых, раскидистых дерева, несколько молодых березок, несколько кустов сирени, жимолости, есть уголок малинника, две грядки с клубникой и две узеньких извилистых дорожки, вдоль и поперек садика». Скажите, разве это не пародия на сад! Если здесь небо разольется дождем, он не принесет с собой ни яркой зелени, ни обновленных цветов, ни опьяняющего запаха черемухи, он прибьет пыль и освежит воздух вот и все. «Половина июня. День жаркий и удушливый; в городе невозможно оставаться: пыль, известь, перестройки, раскаленные камни, отравленный испарениями воздух… Но вот, о радость! загремел где-то гром; мало-помалу небо нахмурилось; повеял ветер, гоня перед собою клубы городской пыли. Несколько крупных капель тяжело упало на землю, а за ними вдруг как будто разверзлось все небо, и целая река воды пролилась над городом. Когда чрез полчаса снова просияло солнце, я отворил окно моей каморки и жадно, всею усталою грудью, дохнул све- <68 (84)> жим воздухом». Здесь нет всех тех свежих и роскошных красок, которыми природа так щедро украшает дворянские гнезда. Вспомним при этом, что произведения Достоевского имеют дело с закоулками и конурами города, и еще резче выступить перед нами факт, что жизнь, составляющая содержание его творчества ужасно бедна красками, что в ней преобладают угрюмые, серые, грязно-зеленые цвета.
Чердак и подполье, грязные и оборванные стены, клеенчатая мебель с вылезшей наружу мочалой, пыль, сырость, унылый, сирый свет в от общем фон произведений Достоевского. «Воздух гнилой, дурно пахнет; чижики так и мрут», жалуется Девушкин, описывая свою конуру. «Мы жили в шестиэтажном доме под самой кровлей, рассказывает Неточка Незванова, Вся наша мебель состояла из какого-то остатка клеенчатого дивана, всего в пыли и мочалах, простого белого стола, двух стульев, матушкиной постели, шкафика с чем-то в углу, комода, который всегда стоял покачнувшись набок и разодранных бумажных ширм». «Это была крошечная клетушка, шагов в шесть длиной, имевшая самый жалкий вид с своими желтенькими, пыльными и всюду отставшими от стены обоями, и до того низкая, что чуть-чуть высокому человеку становилось в ней жутко, и всё казалось, что вот-вот стукнешься головой о потолок. Мебель <69 (85)> соответствовала помещению: было три старых стула не совсем исправных и неуклюжая большая софа». Такой же унылый и бесцветно-однообразный вид царит и вне этих каморок, на улиц с ее неуклюжими «капитальными домами», грязными трактирами, во которой шмыгают оборванные прохожие и раздаются визгливые звуки шарманки. Жалобный свист ветра звучит здесь не воем зверя, не жалобой отдаленного леса, а напоминает гнусавый голос нищего, просящего милостыню: «Ветер затягивал тоскливую песню свою, словно неотвязчивый нищий, вымаливающий медный грош на свое пропитание». В эти углах, где, по словам Достоевского, «никогда не смеются, не радуются», складывается совсем особенная жизнь, не похожая на ту, которая кипит в других частях города. «Сюда не заглядывает солнце, которое светит для всех людей, а заглядывает какое-то другое, новое, как будто нарочно заказанное для этих углов и светит на все иным, особенным светом». Тяжелая, бесцветная и унылая обстановка углов свинцом давит на душу. Достоевский называет эту жизнь «холодной, угрюмой и как бы сердитой жизнью». Но не только угрюма и неприветлива эта жизнь, а и полна «фантастического», полна непонятного и странного. Заброшенный в темный угол большого, бурлящая жизнью города, одинокий, увлекаемый мощным движением этого огромного целого, поражаемый <70 (86)> сюрпризами, неожиданностями, случайностями которые таятся в его недрах, человек чувствует себя бессильным и слабым, неспособным по своей воле устраивать жизнь. Посмотрите, каким одиноким, растерянным и бессильным чувствует себя Девушкин перед шумным круговоротом городской жизни: «Случается мне рано утром, на службу спеша, заглядеться на город, как он там пробуждается, встает, дымится, кипит, гремит — тут иногда перед таким зрелищем так умалишься, как будто щелчок от кого-нибудь получил по любопытному носу, да и поплетешься тише воды ниже травы своею дорогой». Он не в силах охватить и понять эту жизнь: пружины, приводящая ее в движение, и направление движения остаются вне поля его зрения. За бешеной сутолокой событий и случайностей, непонятных ему и потому неожиданных, но часто роковых, ему чудятся таинственный силы; испуганный ум создает фантастический мир сил, заправляющих его судьбой. Действительность тяжела, действительность непонятна, и от нее бегут в мир фантазии и мечты. В этом мире не только находят объяснение реального, но и отдыхают от суровости и «сердитости» реального. Болезненно расстроенный ум уносит человека в мир воздушных замков, фантастических роз и миртов. Полнейшее бессилие в реальном мире сменяется здесь безграничной властью и произво- <71 (87)> лом, потому что «человек становится художником своей жизни и творит ее себе каждый час по новому произволу». Чем больше уходит он в мир мечтаний, тем больше он утрачивает чутье и понимание действительности, тем фантастичней кажется ему реальный мир. Вместе с тем все большее место в его жизни занимает фантазия и мир фантазии начинает ему казаться почти действительным. «И ведь как легко, как натурально создается этот сказочный мир! Как будто и впрямь все это не призрак!» — восклицает герой «Белых ночей». Между реальным и фантастичным стирается граница, и жизнь изображенных Достоевским углов становится причудливым сплетением фантастичного с действительным; действительное принимает несколько сказочную окраску. «Здесь жизнь выливается непохожая на ту, которая кипит возле нас. Эта жизнь смесь чего-то чисто фантастического и горячо идеального и вместе с тем тускло-прозаичного и обыкновенного, чтобы не сказать до не вероятности пошлого». Так характеризует Достоевский жизнь городских углов.
Одиночество обычный спутник мечтательности. Погрузившись в созерцание своих грез, человек забывает обо всем окружающем, ничего не видит и не слышит, кроме фантастических образов, и когда действительность напоминает ему о себе, он раздражается и досадует на нее. Вспомните, как чувствовал себя герой <72 (88)> «Белых ночей», когда в его каморку заглядывал кто-нибудь из его сослуживцев. С недоумением и испугом смотрел он на непрошеного посетителя, разогнавшего своим появлением толпу светлых видений, и, пока тот оставался у него, продолжалась и его раздражительность. Бегство от действительности проявляется не только во внутреннем состоянии чрезмерной, до болезненности развитой мечтательности, но и выражается внешним образом в чисто келейной замкнутости, в удалении от людей и внешнего мира. Мечтать — значит забиться в угол, прятаться ото всего и всех, жить с самим собой и своими грезами. Именно так и живут в закоулках Достоевского: всякой свободной минутой здесь пользуются для того, чтобы забиться в свой угол и помечтать. Редкое общение с окружающими, замкнутость и одиночество обрекают человека на молчание. Речью приходится пользоваться редко и человек разучается говорить. Ему трудно выражать свои мысли. «Я презираю, чтобы говорить», — заявляет своим неуклюжим, заплетающимся языком Кириллов, четыре года проживший сам с собой и мечтами.
Быстрота движения, отсутствие прочных форм, не мелькающих, а стоящих перед глазами, кажущаяся случайность и фантастичность происходящего, бедность природы и бедность красок, преобладание монотонных и мрачных образов, замкнутое в себе молчание лишь изредка прибе- <73 (89)> гающее к речи и неумело ею пользующееся — вот, стало быть, те свойства, которыми характеризуется жизнь, развертывающаяся в произведениях Достоевского. Не трудно видеть, что форма его произведений, их архитектура и стиль вполне гармонируют с этим содержанием. У Достоевского редко встретишь картины природы, и те, что встречаются, лишены красок, яркости и силы. Иначе и быть не могло, потому что герой его романов, город, настолько же далек от природы, насколько близки, к ней дворянские гнезда. У Достоевского нет портретов и описаний, он мало занимается формами, и это понятно: среди бесконечного мелькания лиц и мест, среди вихря движения, в котором теряется взор, нет времени списывать портреты и описывать местности. Достоевский сразу вводит вас в сутолоку событий, быстро развивает действие, ведет рассказ таким образом, что события кажутся загадочными и фантастичными, и таким образом самой архитектурой своих произведений заставляет вас почувствовать особенности того мира, того уголка жизни, который он хочет открыть вашему взору. В его эпитетах и сравнениях чувствуешь угрюмость потаенного городского закоулка, сырость и полумрак его подпольев. Речь его героев неровная, неуклюжая, то чересчур многословна, как будто она ищет и не находить нужного слова или оборота, то отрывиста и до такой степени кратка, что в словах <74 (90)> не укладывается мысль И чувствуется что-то недоговоренное. И это опять-таки вполне понятно: где нет общения, где молчаливо замыкаются в углу, там нет места свободной, легкой речи; общество — творец языка.
Достоевскому ставили в упрек неровность и необработанность его стиля. В качестве образцов обработанности приводят Пушкина, Тургенева, Толстого. Сам Достоевский признавал за собой этот грех и объяснял его тем, что оно писал наспех, что для него литературная работа — средство заработать хлеб, тогда как названные писатели не нуждались в заработке. Судить о совершенстве стиля Достоевского, опираясь на Пушкина или Толстого, все равно, что мерить пуды аршинами. Можно говорить об относительном достоинств двух экземпляров одного вида, но странно было бы говорить об этом в применении к двум экземплярам разных видов. Красоту лилии нельзя мерить красотой розы; каждая красива в своем роде. Стиль Достоевского — совершенно новый вид стиля, гармонирующей с новым содержащем. Его достоинства и недостатки нельзя вывести из сравнения со стилем пушкинской школы уже потому только, что для изображения той жизни, которую дает в своих произведениях Достоевский, стиль этой школы решительно непригоден. Он слишком эпичен, слишком спокоен, слишком живописен и скульптурен, чтобы передавать им <75 (91)> нервную, быстро несущуюся жизнь города. Возможно, что Достоевский при меньшей торопливости в работе создал бы более совершенный стиль, но это совершенствование не приблизило бы его нисколько к названным художникам. Его стиль гармонирует с содержанием и совершенствование должно было бы пойти в направлении усиления этой гармонии, а не в приближении к указанным образцам, ибо не вливают вина нового в мехи старые.
