V.
Главные герои в произведениях Достоевского: Макар Иванович Девушкин, Голядкин, Ефимов, Опискин, подпольный человек, Раскольников, Карамазов, все мещане, бьющиеся с нуждой, испытавшие весь ужас и унижение бедности. Все это люди нервнобольные, озлобленные, угрюмые, замкнутые мечтатели. Если Достоевскому и случается иногда обрядить своих героев в костюм помещика или светского человека, например: Валковского, Мышкина, Свидригайлова, то, кроме костюмов, в них не сыщешь ни единой черты ни помещика, ни светского человека. Они оторваны от своей среды иногда даже с детства, как Мышкин, вращаются в мещанской среде, даже побывали на городском дне, как Свидригайлов или Ставрогин. У них такой же психический склад, как у всех ме- <76 (92)> щан, те же чувства, те же мысли. Они так же похожи на помещиков и светских людей, как троянцы Шекспира на исторических троянцев или греки Расина на античных греков. И подобно тому, как у Шекспира и Расина из-под греческих имен и костюмов выглядывает грубая фигура феодала ХVI-го века или полированная фигура придворного XVII в., так у Достоевского из-под светского костюма выглядывает нервно-озлобленная физиономия изведавшего нищету мещанина. Если вы хотите узнать, какая глубокая пропасть лежит между греками Шекспира и Расина с одной стороны и действительными историческими греками с другой, читайте Гомера и Софокла. Если вы хотите ясно представить себе полное несходство светских людей и помещиков Достоевского с реальными помещиками и светскими людьми, читайте Тургенева и Толстого.
Как же живут герои Достоевского, как они чувствуют и о чем думают? Что за характеры складываются в нудной обстановке городских углов, в атмосфере гнетущей человека бедности, граничащей с полным разорением и нищетой? Ответить на эти вопросы, с моей точки зрения, значит — дать полное представление о содержании творчества разбираемого художника. Я не собираюсь искать в произведениях Достоевского его миросозерцания, его политических или религиозных взглядов, потому что искать всего этого у художника — это все равно, <77 (93)> что от пирожника требовать сапогов. Художник творит жизнь, а не системы, он не рассуждает и аргументирует, а живет, воображал себя тем или иным характером, в той или другой обстановке. «Если я был счастлив когда-нибудь, — пишет Достоевский,— то это в те долгие ночи… когда я сжился с моей фантазией, с лицами, которых сам создал, как с родными, как будто с действительно существующими: любил их, радовался, печалился с ними, а подчас даже и плакал самыми искренними слезами над незатейливым героем моим». Художник создает живые лица, характеры, а не систему идей, и анализ художественного произведения, должен быть анализом живых образов, а не поисками взглядов и идей. Конечно, нет характеров без тех или иных симпатий социально-политических или философских, но в художественном произведении они не имеют самодовлеющей ценности; они служат для обрисовки характеров и сами имеют смысл в связи с живыми образами. Кто на основании отрывочных высказываний того или другого героя художественного произведения пытается построить философию, якобы заключенную в этом произведении, тот занимается никчемной работой, потому что он приписываешь художнику то, чего у него нет, и не дает представления о том, что есть. Когда Розанов пишет свое исследование «Легенды о великом инквизиторе», <78 (94)> он совершенно забывает, что эта легенда — высказывание Ивана Карамазова, живой личности с определенным характером, у которого есть целая семья предков, проливающая свет на эту личность, что легенда не философия, а составной элемент характера. Когда Мережковский занимается Достоевским как религиозным мыслителем, он упускает из вида пустяк, именно, что Достоевский никогда не был мыслителем. Высказанные там и сям отдельными персонажами его произведений религиозные взгляды важны для понимания психологии его героев, но едва ли имеют философскую ценность. В произведениях Достоевского заключается жизнь с ее страстями, борьбой, чувствами, мыслями, а не философия. Исследователь может создать философию этой жизни, а не излагать в качестве философии то, что никогда не было ею. Поскольку Достоевский выступал в качестве публициста, он высказывал свои взгляды, развивал свое миросозерцание. Тут мы действительно имеем ДЕЛО с его религиозными, политическими и социальными воззрениями, которые можно исследовать с точки зрения логической и фактической обоснованности, можно доказать их слабость я несостоятельность и выбросить, как хлам. Но в его художественных произведениях перед нами жизнь, живые характеры, живые души, который имеют всеобщую объективную ценность. Итак, анализ содержания художественного творчества <79 (95)> Достоевского, с моей точки зрения, сводится к анализу созданных им характеров.
Перед нами Макар Алексеевич Девушкин, герой «Бедных людей» и первый характер, созданный Достоевским. Он жилец одного из тех «капитальных домов», устроенных вроде номеров, где ютится беднота по двое и по трое в одной жалкой комнате, среди грязи и темноты, в воздухе протухлом и нездоровом. Девушкин не случайный, а, так сказать, столбовой бедняк. В обстановке суровой нужды он родился, вырос и воспитывался, познавши, как трудно дается хлеб насущный тому, кто добывает его своими руками, и привыкши не щадить своих рук. «Родитель мой был не дворянского роду, — рассказывает он о себе, — и со всей-то семьей был беднее меня по доходу. Я не неженка». Он действительно не неженка. Он терпелив и вынослив и работает как вол. Но работа едва обеспечивает его существование. Каждый день он находится под угрозой упасть до нищенства. Нищета и унижение — синонимы, и Девушкин слишком глубоко это чувствует. Борьба с нищетой для него имеет не просто материальный, но, главным образом, моральный смысл: это борьба за свою честь, за свою личность, которой нищета сулит всяческие оскорбления и унижения. «В каких сапогах завтра на службу пойду, — восклицает он; — а ведь подобная мысль погубить человека может… Сапоги нужны мне для поддержки чести и доброго имени». Эта <80 (96)> борьба за честь, вечное опасение за свое достоинство доводит его до болезненной мнительности. Бедный человек вечно боится стать предметом насмешки и издевательства. «Бедные люди капризны… он, бедный-то человек, он взыскателен. Он и на свет Божий иначе смотрит, и на каждого прохожего косо глядит, да вокруг себя смущенным взором поводит, да прислушивается к каждому слову — дескать, не про него ли там говорят?» Подозрительный к себе самому и к людям, вечно занятий тем, чтоб поддержать в глазах окружающих свою честь и доброе имя, бедный человек становится чрезмерно самолюбивым. Он ужасно боится, что его бедность будет замечена, что это уронит его достоинство в глазах других. Он не только борется, не покладая рук, с нищетой, но и прилагает все силы, чтобы скрыть свою бедность, показать себя с возможно более выгодной стороны. Вот почему он сторонится от людей. У него есть наклонность замкнуться в своем углу, спрятаться от людей, уединиться. «У бедного человека на этот счет стыд… Бедный человек не любит, чтоб в его конуру заглядывали»,— пишет Девушкин. Пока его бедность не переходит той границы, которая отделяет его от нищеты, пока он умеет укрыть ее от глаз людей и защитить от оскорблений свое самолюбие, он моментами испытывает даже гордость, сознание своей независимости. «У меня кусок хлеба есть свой, <81 (97)> правда, простой кусок хлеба, подчас даже черствый, но он есть, трудом добытый, законно и безукоризненно употребляемый. Ну что ж делать? Я ведь и сам знаю, что немного делаю тем, что переписываю; да все-таки я этим горжусь: я работаю, я пот проливаю». Но наряду с этой гордостью он испытывает приливы чувства недовольства судьбой и самим собой. Слишком, непрочно и жалко его положение, и каких трудов оно ему стоит! Он чувствует, что над его судьбой царит какая-то роковая власть, власть несправедливая. Он работает, он пот проливает и бьется в нищете, с трудом оберегая свою личность от унижения, а рядом столько баловней судьбы, счастливцев, ума недальнего, ленивцев. Что же это значит? «Отчего же это так случается, что вот хороший-то человек в запустении находится, а к другому кому счастье само напрашивается. И ведь бывает же так, что счастье-то часто Иванушке-дурачку достается. Ты, дескать, Иванушка-дурачок, ройся в мешках дедовских, пей, ешь и веселись, а ты, такой сякой, только облизывайся». Ответить на этот вопрос он не в силах, но в этих словах слышатся глухая обида, скрытое раздражение и недовольство. И эта обида чувствуется теМ сильнее, чем сильнее он чувствует свое бессилие передо непонятной и несправедливой властью судьбы. Рядом с гордостью в глубине его души еще смутно волнуется сознание своего бессилия, своей ничтож- <82 (98)> ности. И в тот момент, когда жизнь дает ему слишком почувствовать шаткость его положения, когда, несмотря на всю энергию в борьбе за честь, он впадает в нищету, это сознание бессилия и ничтожности принимает резкий, болезненный характер. Он теряет уважение к себе самому; вместо гордости он впадает в самоунижение, вместо стремления скрывать свои недостатки является желание выставить их на всенародное издевательство. «Я и упал духом, — рассказывает он, — чувствуя поневоле, что я никуда не гожусь и что я сам немного разве лучше подошвы моей, счел неприличным принимать себя за что-нибудь значащее, а, напротив, стал считать себя чем-то неприличным и в некотором роде неблагопристойным. Ну, а как потерял к себе уважение, как предался отрицанию добрых качеств своих и своего достоинства, так уж тут все пропадай, тут уж и падение». В груди Девушкина живут две души и одна борется с другой: душа гордая, ревнивая к своему достоинству и другая, униженная, потерявшая всякую веру в себя. Поглощенный борьбой за честь Девушкин подозрительно осматриваете себя, задаваясь вопросом: уважают ли его личность или нет? Можно ли уважать ее? Может ли он сам уважать себя? И вечно колеблется в ответе между гордым «да» и отчаянным, безнадежным «нет». Двойственность социального положения мещанина, ко- <83 (99)> лебание между достатком и нищетой сказались в этой раздвоенности психики. Двойник по социальному положению, мечущийся беспомощно между верхом и дном, он является двойником психически, переживая то приливы гордости и веры в себя, то приливы чувства унижения и беспомощности. В борьбе с унижающей личность бедностью мещанин похож на потерпевшего крушение вблизи берега: он борется с бушующими волнами, все ближе берег, все растет надежда и крепнет вера в себя; но грозный вал, поднявшийся из бездны, снова уносит несчастного в открытое море, и в бессильной злобе и отчаянии опускаются руки: «тут уж все пропадай», это гибель. Для Девушкина желанный берег — «честь и доброе имя», его личное человеческое достоинство, а бедность и грозящая нищета — те бурные валы, которые преграждают путь к желанному берегу. Чуть мелькнет надежда выплыть — в нем просыпается гордость, сознание своего человеческого достоинства; утрачена надежда — утрачена и гордость, он перестает считать себя человеком. Тяжелая мучительная борьба происходит в его душе, в которой одновременно живут болезненное самолюбие и болезненное самооплевание, больная гордость и больное унижение, элементы не только противоположные, но и враждебные, как Ормузд и Ариман, между которыми перемирие немыслимо.
Характер двойника — первый созданный Достоевским характер. За первым опытом после- <84 (100)> довал ряд новых, в которых данный характер развертывался все глубже и шире. Двойник — излюбленный тип Достоевского, над которым он работал всю жизнь, тип, который является главным действующим лицом почти во всех его произведениях и без которого не обошлось ни одно из них. Второе произведение Достоевского носит даже типичное заглавие: «Двойник». Девушкин хлопочет лишь о том, чтобы не скатиться на дно, чтоб удержаться на старой позиции приличной бедности. Он был бы вполне доволен скромным, но независимым положением, при котором его самолюбие не подвергалось бы оскорблению. Его идеал, — это идеал мирного, спокойного мещанского существования. Среди сутолоки городской жизни, в которой царит принцип — молот или наковальня, он хотел бы сохранить нейтральное положение ни молота, ни наковальни. Герой второго произведения Достоевского «Господин Голядкин», родной брать Девушкина и по социальному положению, и по общему складу чувствований и настроений, отличается от него тем, что, хотя и смутно, но он чувствует невозможность удержать старые позиции. Он робко и нелепо, но ведет борьбу за захват новых позиций. Он не просто обороняется, но пробует перейти в наступление. Он не прочь бы стать «молотом». Девушкин борется только за честь; Голядкин почти бессознательно, инстинктивно борется за власть. Первый боится упасть <85 (101)> на дно, второй карабкается наверх; первый боится быть обиженным, второй не прочь обидеть, Девушкину для поддержки чести и доброго имени достаточно сапогов без дыр; Голядкин разъезжает в наемной карете с Петрушкой на запятках, для которого он озаботился даже ливрею припасти. В разговоре с доктором Рутеншпицем он старается дать понять, «что он, сколько ему кажется, не хуже других, что он живет у себя дома и что у него, наконец, есть Петрушка». В его окриках на Петрушку чувствуется неуверенная попытка показать власть. Но именно потому, что у Голядкина самолюбие развилось в более резкую форму властолюбия, в нем раздвоение личности становится еще более глубоким. Чем с большей высоты падаешь, тем больней ушибаешься. Когда Девушкин падает в борьбе за честь, он не так чувствует свое унижение, как Голядкин, падающий в борьбе за власть. Стремясь стать властным человеком, Голядкин чувствует в себе присутствие другого человека, робкого, трусливого, забитого. «Если бы кто захотел обратить в ветошку Голядкина, — рассказывает автор, — то и обратил бы, обратил бы без сопротивления и безнаказанно (Голядкин сам иной раз это чувствовал) и вышла бы ветошка, а не Голядкин, так подлая, грязная вышла бы ветошка, но ветошка-то эта была бы не простая, ветошка-то эта была бы с амбицией, но ветошка-та эта была бы <86 (102)> с одушевлением и чувствами, хотя бы и с безответной амбицией и безответными чувствами». Внутри Девушкина дух самолюбия борется с духом смирения, в существе Голядкина инстинкт власти, господства борется с инстинктом покорности, господин борется с рабом. Одна нога его стоит на ступеньке той лестницы, которая ведет на дно, в мир нищеты, унижения, в царство униженных и оскорбленных; другая — на ступеньке лестницы, ведущей в царство ливрей и карет, в царство господ. Голядкин такой же двойник, как Девушкин, только две души, живущие в нем, находятся в еще более непримиримом противоречии. Вот почему Голядкин острей чувствуете свое унижение, сильней реагирует на него. Когда Девушкин начинает понимать, что его самолюбие беспочвенно, что в действительности он забит и унижен, он предается самоунижению: Девушкин теряет уважение к себе, самолюбивый и гордый Девушкин не может уважать униженного и смиренного Девушкина. Когда Голядкин чувствует, что он вовсе не властный человек, а «подлая, грязная ветошка», он предается самомучительству, находя в этом злобное, болезненное наслаждение: «Растравливать свои раны было каким-то глубоким наслаждением для Голядкина, даже чуть ли не сладострастием». Голядкин гордый, Голядкин, жаждущий власти, издевается над Голядкиным ветошкой, Голядкиным рабом. Одновременно мо- <87 (103)> лот и наковальня он наносит себе удары, испытывая наслаждение оттого, что он молот, хоть и своими боками, и страдая оттого, что он наковальня. Есть еще одна черта в характере Голядкина, свидетельствующая о более глубоком раздвоении его личности, чем у Девушкина. Это человек, у которого душевная дисгармония достигла такой ступени развития, когда — еще шаг, и она станет безумием. Нервы Голядкина взвинчены до последней крайности: он мечется, как угорелый, беспричинно торопится, говорит сам с собой, разражается неожиданными истерическими слезами. Нервная раздражительность повышена до такой степени, что он галлюцинирует. Для него раздвоенность его существа становится предметом мучительной галлюцинации. Для его расстроенного мозга одна из половин его собственной души начинает вести самостоятельное, независимое существование, воплотившись в образ «Голядкина второго», которого он видит, как реальную личность, с которой ведет разговоры. Это та половина его души, в которой заключены его смутные порывы выбиться вверх, подняться в мир господ, сделать карьеру. Его галлюцинация — Голядкин второй, горький чиновник, ни перед чем не останавливающийся лишь бы сделать карьеру. Подставляя на каждом шагу ножку ему, Голядкину первому, он быстро влезает в милость у его превосходительства и становится чиновником особых поручений к великой досаде <88 (104)> и злости Голядкина первого. Галлюцинация приводит Голядкина в бешенство именно потому, что она есть резкое выражение его бессилия, его неспособности угнаться за своей гордой мечтой. Мечта живет своей, отдельной от его существования жизнью, ему недоступной. Каждый успех Голядкина второго болезненно подчеркивает его собственное бессилие и унижение. Мучительная и бесплодная борьба падающего мещанина за честь с нищетой и унижением в расстроенной психике Голядкина преломляется в мучительную борьбу с галлюцинацией, с болезненным порождением его расстроенного вечными неудачами мозга. Мы застаем его на границе безумия, и кончает он безумием.
Бесплодная борьба с бедностью, бессильная борьба за честь, жажда силы при полном реальном бессилии, жажда власти при действительной безответности — вот существенные черты в характере двойников Достоевского. Они хотят того, чем не могут стать; в этом трагизм их положения, здесь источник раздвоения их личности. Они сами чувствуют, что то, чего они желают, для них не осуществимо, но они не могут перестать желать. Так чувствует себя неизлечимо больной: и знает он, что уж не встать ему с постели, но отказаться от желания подняться вновь с одра он не может. При ясном сознании приближающегося конца он старается хоть на время забиться и помечтать о радостях <89 (105)> жизни. Забудется, замечтается и кажется ему, что снова он живет полной широкой жизнью, пока внезапный припадок боли не напомнит ему о действительности. В нем тоже борются две души: то бодрая, здоровая, живая, то убитая болью, чувствующая близость конца. Ненавистная реальность борется здесь с неосуществимой мечтой. Между ненавистной реальностью и неосуществимой мечтой и мечется беспомощно душа двойника. Он самолюбив, горд, даже властен в мечтах и счастлив, как мечтатель; он жалок, смирен, беспомощен в действительности и несчастен, как реальное существо. И подобно тому, как смертельно больной по мере приближения конца все острей хочет жить, с большим упорством отдается мечтам и с большей болью вспоминает действительность, так точно двойник-мещанин, чем безнадежней его реальное существование, тем беззаветней отдается своим мечтаниям, чем более унижен и бессилен в действительности, тем более самолюбив и горд в мечтах своих. Он хотел бы совсем забыть о реальном существовании, он хотел бы, чтоб созданное в его фантазии было реальным. Вот где источник той до болезненности развитой фантазии и мечтательности, которую мы находим у двойников Достоевского. Они мечтают страстно, запоем, до самозабвения, до того, что их фантазия начинает им казаться действительностью. Характер двойника-мечтателя, страдающего от <90 (106)> того, что его мечты не действительность, а действительность не мечты, вставал в воображении Достоевского в одном из самых ранних его произведений («Хозяйка») в лице Ордынова. Но удачно он сумел его разработать уже несколько позднее в герое повести «Белые ночи».
Этот «капризный и сердитый господин» (бедные люди капризны — говорить Девушкин), этот «полубольной горожанин» сам характеризует свое существование, как «смесь чего-то чисто фантастического и горячо идеального и вместе с теМ тускло-прозаичного и обыкновенного, чтобы не сказать до невероятности пошлого». Он живет двойной жизнью. С одной стороны он обитатель пыльной и грязной комнатки бедного и не менее грязного городского квартала, мелкий, забитый чиновник — это тускло-прозаичное и пошлое в его жизни, это его действительное, настоящее существование. С другой стороны он посетитель роскошного салона, герой высшего света, влюбленный и любимый, окруженный цветами и ароматами, обласканный теплым дыханием итальянской ночи — это чисто фантастичное и горячо-идеальное, это жизнь, которой он наслаждается и упивается в своих мечтах. Забившись в своем углу, сросшись с ним, как улитка с раковиной, он, зажмуривши глаза и заткнувши уши, погружается в свои грезы. Он забывает в эти мгновения свою бедность и унижение и чувствует себя гордой, сильной личностью. В <91 (107)> мечтах это возможно, я он отдается им с какой-то бешеной страстью. В нем развивается необузданная фантазия, он становится «художником собственной жизни и творит ее себе каждый час по новому произволу». Его фантазия доходит до болезненной раздражительности, до утраты ясной границы, отделяющей мир призраков от мира действительного. Он до того сживается с мечтой, что она начинает ему казаться действительностью. «Право верить готов в иную минуту, — признается он нам, — что вся эта жизнь не возбуждение чувства, не мираж, не обман воображения, а что это и впрямь действительное, настоящее, сущее… Невольно поверишь, что есть живое, осязательное в бесплотных грезах». А когда настоящая, нефантастическая действительность напомнит ему о себе и разрушит, как карточные домики, его мечты, он, как спросонья озирается вокруг себя и самое действительность находит несколько странной, непонятной, даже фантастичной. Действительность тяжела, отсюда мечтательность, которая делает еще более тяжелой, чуждой и непонятной эту действительность, становясь за то сама более близкой, понятной, как бы действительной. Борьба за честь становится здесь борьбой за мечту; и подобно тому, как Девушкин и Голядкин пасовали в борьбе за честь, чувствуя свое бессилие и реальное унижение, так герой «Белых ночей» опускает моментами руки в отчаяньи и озлоблении, чув- <92 (108)> ствуя, что его грезы не могут воплотиться, чувствуя, как сдавливает ему горло суровая рука реальной действительности. Тогда он начинает «проклинать сам себя, потому что после фантастических ночей находят минуты отрезвления, которые ужасны». Это «минуты такой тоски, такой тоски… ему кажется в эти моменты, что никогда он не будет способен начать жить настоящей жизнью, потому что он потерял всякий такт, всякое чутье в настоящем и действительном». Пробужденный грубым толчком действительности от своего опьянения грезами он чувствует себя смешным и жалким. После всех своих фантастических восторгов он готов злобно рассмеяться над собой или заплакать: «Закончив мои патетические возгласы, я хотел через силу расхохотаться, потому что чувствовал, что во мне зашевелился какой-то враждебный бесенок, что мне уже начинает схватывать горло, подергивать подбородок и все более влажнели глаза мои».
Как Девушкин и Голядкин, герой «Белых ночей» борется за честь, и бесплодность борьбы отражается на нем гипертрофией фантазии, как у первых она выражается в гипертрофии самолюбия. Это не значит, конечно, что Девушкин не мечтатель, а герой «Белых ночей» не самолюбив. Дело лишь в том, что у первого на переднем плане вырисовывается больное самолюбие, как следствие безрезультатной борьбы за <93 (109)> честь, а у второго на переднем план больная фантазия, как следствие той же причины. Первый, чувствуя себя гордым и сильным, мечтает и фантазирует, потому что в действительности-то он «немногим разве лучше подошвы своей». Второй, мечтая, фантазируя, чувствует себя блистающим героем, гордым и смелым рыцарем, оставаясь в действительности жалким департаментским чиновником. Здесь нет разницы по существу, а разница в степени развития указанных черт в характере того и другого. Самолюбивый фантазер или фантазирующей самолюбец в сущности одно и то же: здесь есть разница в оттенке, в относительном преобладании той или другой черты. В характере героя «Белых ночей» болезненная мечтательность оттенена гуще; он — фантазирующий самолюбец, двойник-мечтатель.
Если в личности героя «Белых ночей» больная фантазия развилась в более резкую форму по сравнению с Девушкиным и даже Голядкиным, то в. лице Фомы Фомича Опискина («Село Степанчиково») и больное самолюбие делает новый шаг вперед. Такова логика всякого противоречия: оно непременно развивается, углубляется, если не разрешается. Борьба ожесточает. Чем дольше бьются Ормузд с Ариманом, тем яростней они наносят удары друг другу; чем ярче горит огонь, тем гуще сбирает ночь вокруг свой мрак, но и пламя ярче блещет <94 (110)> среди черной ночи, чем в полумраке сумерек. В душе двойника идет борьба самолюбия с унижением, и самолюбие пуще разгорается от унижения, а унижение острей чувствуется при самолюбии. Противоречие может расти и углубляться, но никогда не притупляется, не примиряется. Оно решается победой одного из противоречивых элементов. Но в двойнике ни один из элементов не одерживаете верха, чувство самолюбия живет рядом с чувством унижения, развиваясь и обостряясь во взаимной борьбе. Уже у Голядкина мы констатировали особый оттенок в этих чувствах, характерным симптомом которого является самомучительство, сладострастие от «растравливания своих ран». Как за самоуничижением Девушкина скрывается безграничное самолюбие, так за самомучительством Голядкина скрывается смутный инстинкт власти над кем-нибудь, неопределившаяся еще потребность мучительства. В характере Опискина эта наклонность оформливается, приобретает более определенное и более удобное для анализа выражение.
Литератор-неудачник, тяжелой нуждой поставленный в положение приживальщика у какого-то грубого генерала, Фома Опискин испил до дна чашу унижения. «Самолюбие не только не проходить от унижения, но даже еще более распаляется именно от этого самого унижения, от юродства и шутовства, от прихлебательства и вынужденной подчиненности и безличности», — гово- <95 (111)> рит Достоевский. Так и случилось с Опискиным. Чем больше он чувствует себя униженным и обезличенным, тем сильней В нем горит желание проявить свою личность, свою самостоятельность. «Фома Фомич есть олицетворение самолюбия самого безграничного», — характеризует его автор. И вот с этим чудовищно развитым самолюбием, вскормленным прихлебательством и унижением, Опискин попадает в дом сына старухи-генеральши после смерти ее мужа, где его встречают с уважением, даже благоговением, принимая его в простоте душевной за светило учености. Кажется тут бы Фоме и успокоиться, самолюбие его должно бы перестать мучиться. Не тут-то было: у него уже нет веры ни в себя, ни в людей, у него чудовищно развилась подозрительность, он уже сделался типичным двойником и терзается между самоуважением и самооплеванием. Иногда ему кажется, что его уважают, он начинает любоваться собой и счастлив; иногда ему начинает казаться, что над ним смеются, и он начинает плевать на себя самого и мучиться. Жажда увериться, что его действительно уважают, что признают в нем силу, побуждает его испытывать окружающих, пробовать на нить свою силу. Как слабое, подавленное бедностью существо он был предметом угнетения и ломания; чтоб почувствовать себя сильным ему нужно безнаказанно угнетать и ломаться. «Фому угнетали и он тотчас <96 (112)> же ощутил потребность сам угнетать; над ним ломались и он сам стал над другими ломаться». Или молот, или наковальня, иного выхода по социальному положению Фомы нет, и он пробует: точно ли он молот? Вот почему он становится истинным мучителем в дом Ростанева, ломается над ВСЕМИ, начиная с самого Егора Ильича и кончая дурачком Фалалеем. Он мучит окружающих, выворачивает из них душу, потому что не верит в себя, не верит, что его могут действительно уважать. «Бедного Фону обижают», — вот вечный припев, сопровождающийся искреннейшими слезами и муками по поводу каждого слова и движения, в котором его болезненная подозрительность совершенно неосновательно усматривает желание оскорбить и унизить. Оттого, что он не верит в свою честь, он мучится, страдает и оттого, что он ищет этой веры, он мучит и причиняет страдание окружающим. Противоречие между самолюбием и самоунижением в характере Опискина окончательно оформливается в более глубокое противоречие мучительства и страдания. Одновременно мучитель и мученик — вот новый тип двойника, с которым знакомит нас Достоевский. Чем сильнее чувствуется это противоречие, тем более нелепые и чудовищные формы должно принять и мучительство и страдание. Мы увидим это при анализе более сложных и глубоких характеров, созданных Достоевским. Но прежде чем <97 (113)> взяться за этот анализ, я считаю полезным резюмировать в двух словах результаты, уже добытые нами.
Все рассмотренные нами характеры — характеры мещан, задавленных нуждой. Борьба с необеспеченностью у всех принимает характер борьбы за честь, за личное достоинство, попираемое в бедности. Жажда чести служит источником самолюбия, гордости, мучительства и светлых грез; поражение в борьбе за честь вызывает острое чувство бессилия, служащее источником смирения, самоунижения, страдания и сознания мрачной действительности. Взаимоотношение между этими двумя порядками психических состояний таково, что они, сталкиваясь, взаимно усиливают и раздражают друг друга: самолюбие растет от унижения и наоборот; мучительство растет вместе с страданием и наоборот; чем светлей мир грез, тем мрачней действительность и опять-таки наоборот. Все рассмотренные характеры обладают указанными психическими чертами. Сочетание прямо противоположных элементов в их психике делает их двойниками. Сообразно с тем, какие черты выдвинуты на первый план, мы имеем четыре типических фигуры двойника: между гордостью и смирением бьется личность Девушкина, между властолюбием и покорностью — личность Голядкина, между мечтой и реальностью раздваивается герой «Белых ночей» и, наконец, между страданием и мучительством — Опискин. <98 (114)>
