VII.
„Угрюм, мрачен, надменен и горд; в последнее время мнителен и ипохондрик. Великодушен и добр. Чувств своих не любит высказывать и скорее жестокость сделает, чем словами выскажет сердце. Иногда, впрочем, не ипохондрик, а просто холоден и бесчувствен до бесчеловечия, право точно в нем два противоположные характера, поочередно вселяются«. Вот аттестация, которую дает Разумихин своему приятелю Родиону Романовичу Раскольникову, аттестация меткая, схватывающая самую существенную, специфическую особенность этого характера, двойственность его душевного содержания, глубокое противоречие его натуры. Раскольников несомненный и типичный двойник. Весь склад его чувствований, настроений, забот и волнений сближает его со всей семьей двойников. Гнетущая бедность, унижение бедности, больное самолюбие, переходящее в жажду власти и мучительства, мнительность и острое чувство бессилия — все это знакомо Раскольникову, как и Девушкину, Голядкину или Опискину. Но подобно подпольному человеку он отличается от них вы- <118 (134)> соким развитием интеллекта, он двойник мыслящий. Вместо бедных чиновников и приживальщиков, перед нами „задавленный бедностью» студент, работяга и способный, внушающий уважение своим товарищам по университету. „Раскольников в университете, – сообщает автор, – не имел товарищей, всех чуждался… Занимался усиленно, не жалея себя, и за это все его уважали, но никто не любил». Вместо Макара Девушкина, с благоговением слушающего „Ермака и Зюлейку», перед нами молодой юрист, с развитым и сильным умом, уже успевший обратить на себя внимание оригинальной статьей.
Общее направление этого ума уже заранее предопределено той обстановкой, той средой, которая еще до начала сознательной жизни выработала в нем определенный тон чувствований, чисто инстинктивных стремлений и порывов, всего того, что мы называем натурой, которая ко времени начала сознательной жизни уже создала следовательно определенный субъективный материал для мысли, а с наступлением этой сознательной жизни продолжает непосредственно воздействовать на ум, доставляя ему ближайший объективный материал. Внутреннее противоречие гордости и смирения — вот субъективный материал мысли Раскольникова; мир гибнущего на дне города мещанства, мир Мармеладовых — ее объективный материал. Он должен решить и действительно занят решением вечного вопроса двойников: <119 (135)> быть ли ему на “дне” или на верху, наковальней или молотом? „Вошь ли я, или человек, тварь ли я дрожащая, или право имею?» — спрашивает Раскольников. Вспомним, что Девушкин мучится вопросом — человек ли он, или подошва, что Голядкина терзает вопрос — человек он, или ветошка, что подпольный человек носятся с дилеммой — герой или грязь, и для нас станет вполне ясно, что со всей этой семьей двойников Раскольникова связывают тесные узы родства, что он кость от кости и плоть от плоти их.
Но подобно тому, как склад характера индивидуализируется в зависимости от преобладания той или иной черты, и общее направление ума тоже индивидуализируется в зависимости от сосредоточения на том или ином частном вопросе. Общий склад характера не мешает герою „Белых ночей» быть своеобразным и индивидуальным благодаря преобладанию в нем мечтательности. Точно также Раскольников, будучи близок по натуре всем двойникам, а в частности и в особенности близок к подпольному человеку, с которым его роднит сверх прочего развитость интеллекта, является своеобразной личностью. Раскольников — мыслящий двойник, двойник-аналитик, как и подпольный человек, но его мысль выдвигает на первый план то, что едва занимало этого последнего. Все внимание подпольного человека сосредоточено на анализе внутренних душевных процессов. На противоре <120 (136)> чиях своей натуры он строить, как на фундаменте, оригинальную философию душевной жизни. Раскольников не психолог, а юрист, его занимают не столько психические процессы, сколько общественно-правовые отношения.
Подпольный человек рассматривает душевную жизнь, как трагическую коллизию сознания и воли и беспомощно бьется над разрешением этой коллизии, то провозглашая примат воли, то признаваясь в любви к сознанию. Раскольников, смотря на жизнь сквозь те же очки, что и герой подполья, рассматривая общественную жизнь под углом личной раздвоенности, представляете ее себе, как трагическое столкновение своеволия и смирения, беспредельной власти и столь же беспредельной покорности, и тоже беспомощно бьется над решением этого социального противоречия, то принимая принцип своеволия, то благоговейно и даже страстно преклоняя колена перед покорностью и смирением. Гармония человеческих воль, общественные отношения солидарности и согласия совершенно непонятны ему, как оставалась непонятной и недоступной для подпольного героя гармоническая душа, душа, в которой и ум и воля взаимно согласованы, взаимно дополняют друг друга. Нет этой гармонии ни в субъективных, ни в объективных элементах его мысли, ни в его натуре, ни в окружающей его среде. Чтобы понять солидарность, Раскольников должен был бы не быть двойником, а чтоб не быть двои- <121 (137)> ником, он должен бы был родиться в иной среде.
Стоя перед лицом общественной жизни, мещанин-двойник по своему социальному положению между верхом и дном, только и в состоянии представить ее себе как противоречивое соединение людей верха и дна, людей высшей и низшей породы, людей своевольных, которым все позволено и людей смирных, не имеющим совсем своей воли. Именно таким образом и представляете себе общество Раскольников. „Все люди по закону природы, говорить он, разделяются вообще на два разряда: на низший, то есть, так сказать, на матерьял, служащий собственно для зарождения себе подобных, и собственно на людей, т. е. имеющих дар или талант сказать в среде своей новое слово… Первый разряд, то есть матерьял, говоря вообще, люди по натуре своей консервативные, чинные, живут в послушании и любят быть послушными… Второй разряд все преступают закон, разрушители, или склонны к тому, судя по способностям». Заметьте себе, что этот противоречивый склад общества возводится Раскольниковым в закон природы. „Все люди по закону природы разделяются на два разряда», — говорит он. „Ясно только одно, — еще раз возвращается он к той же мысли,— что порядок зарождения людей всех этих разрядов, должно быть, весьма верно и точно определен каким-нибудь законом природы». Подобно тому как <122 (138)> подпольный человек провозглашает законом природы противоречие воли и разума, Раскольников объявляет законом природы разделение общества на две противоположных породы. Между этими породами кипит война. Порода своевольных людей, смелых и сильных, одаренных упрямой энергией не останавливается ни перед чем для удовлетворения своих желаний, не считается ни с какими законами, кроме своего хотения. Это — „непосредственный человек» подпольного философа. „Если ему надо для своей идеи перешагнуть хотя бы и через труп, и через кровь, то он по совести может дать себе разрешение перешагнуть через кровь»,— говорит Раскольников о человеке высшей породы. Люди смирные, те, которых подпольный философ называет „благоразумными», стремятся сдерживать своевольные выходки своевольных людей. Они не признают за последними права на своеволие, казнят их и вешают. Но будущее принадлежит своевольным. „Масса почти никогда не признает за ними этого права, казнит их и вешает и тем исполняет консервативное свое назначение, с тем однако ж, что в следующих поколениях эта же масса ставить казненных на пьедестал». Так в глазах двойника само общество становится как бы гигантским, многоголовым двойником. Внутренняя борьба больной, уязвленной гордости с больным смирением, иррациональной воли с пассивным благоразумием становится основным соци- <123 (139)> альным противоречием, борьбой гордых со смирными, своевольных с пассивными.
Если противоречивое строение общества определено законом природы, то стремление к разрешению его в гармонии и всеобщем счастьи должно казаться смешной, и нелепой утопией, и Раскольников не только сам не пытается внести в общественные отношения согласия, разрешения мучительной внутренней разладицы, но относится скептически-пренебрежительно, даже озлобленно ко всякому, кто делает подобный попытки. Общественное счастье для него пустой звук: нужно занять место или среди людей смирных, или среди своевольных, и, конечно, лучше последнее, лучше жить по своей воле. „За что давеча дурачок Разумихин социалистов бранил, – размышляет Раскольников, – трудолюбивый народ и торговый, общим счастьем занимаются. Нет, мне жизнь однажды дается и никогда ее больше не будет; я не хочу дожидаться всеобщего счастья. Я сам хочу жить, а то лучше уж и не жить». Мысль Раскольникова не столько ищет выхода из общественного противоречия, сколько занята вопросом: кто же он сам по своей природе: „человек» или „материал», гордый или смирный? Это и понятно, если принять за аксиому, что по закону природы люди бывают только двух пород. Раз закон природы — тут уж ничего не поделаешь и остается только определить, что такое я сам по закону природы? В целях этого опре- <124 (140)> деления Раскольников и предпринимает свой дикий эксперимент со старухой-процентщицей. „Не деньги нужны мне были, Соня, когда я убил… Мне другое было нужно, другое толкало под руку. Мне надо было узнать тогда, и поскорее узнать, вошь ли я, как все, или человек? Смогу ли я переступить или не смогу? Тварь ли я дрожащая или право имею?» Фома Опискин инстинктивно мучил людей, не веруя в свою силу и желая увериться, что его никто не посмеет обидеть, что он сам всякого обидит, Раскольников ушел далеко вперед: он предпринимает убийство, чтоб убедиться в том, что он аз тех, которые все могут, предпринимает не в силу смутных импульсов натуры, а в силу выработанного принципа, положенного им в основу всей общественной жизни, нрава и морали. „Я не старушку убил, – говорить он, – а принцип убил». Представить себе какой-нибудь иной выход, кроме торжества не знающей удержу воли или робкой, забитой покорности, Раскольников решительно не в силах. Или безмерное смирение и робость Сони Мармеладовой, терпеливо и безропотно несущей свой крест высочайшего унижения, какому только может подвергнуться женщина, или дикий разгул личности, для которой всякая мораль и всякий закон трын-трава. Раскольникову ужасно хочется ступить на второй путь, который ему кажется единственно достойным человека. Не даром же он все время величает своевольных <125 (141)> людей героями, людьми необыкновенными. На вопрос Сони: что же делать? – он отвечает: „Что делать? Сломить, что надо, раз навсегда, а страдание взять на себя… Свободу и власть, а главное власти! Над всей дрожащей тварью и всем муравейником! Вот цель!» Но опыт показывает ему, что сам он не способен ничего сломить и ни над чем не способен взять власть. Нелепое проявление воли в форме убийства старухи-процентщицы, как и надо было ожидать, привело к нелепому концу. „Я себя убил, а не старушонку»,— признается он. Мало того, Раскольников вовсе не уверен в том, что путь власти — лучший путь. Моментами он доходить до ненависти к нему в лице Свидригайлова и питает какую-то экстатическую нежность к пути Сони Мармеладовой, к пути смирения и страдания: „Прошло минут пять. Он все ходил взад и вперед, молча, не взглядывая на нее. Наконец, подошел к ней; глаза его сверкали. Он взял ее обеими руками за плечи и прямо посмотрел в ее плачущее лицо. Взгляд его был сухой, воспаленный, острый, губы его сильно вздрагивали. Вдруг он весь быстро наклонился и, припав к полу, поцеловал ее ногу… Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, как-то дико произнес он и отошел к окну». Да и вообще Раскольников плохо верит в свои построения и болезненно мечется между противоречиями. „Окончательным своим решением, – гово- <126 (142)> рит автор, – он продолжал всего менее верить». Да и трудно поверить в такую концепцию, которая объявляет законом природы вечное социальное противоречие, которая знает лишь два пути: через кровь и мучительство к власти или через смирение к страданию и самоумерщвлению. Каждый из этих путей внушает Раскольникову смешанное чувство любви и ненависти. Подобно тому, как герой подполья одновременно любит и ненавидит и волю и сознание, и, чувствуя их непримиримость в себе, не хочет в тоже время расстаться ни с тем, ни с другим, так Раскольников одновременно любит и ненавидит оба пути, и никак не может сделать выбор между ними. Сейчас же после страстного прославления „свободы и власти над всей дрожащей тварью», он готов признать и почти признает дурным этот путь: „И что тебе в том, воскликнул он чрез мгновение с каким-то даже отчаянием, ну что тебе в том, если б я и сознался сейчас, что дурно сделал?!». И сейчас же после смиренного преклонения колен перед „всем страданием человеческим» в образе Сони он прибавил восторженно: „А что ты — великая грешница, то это так. А пуще всего тем ты грешница, что понапрасну умертвила и предала себя… Да скажи же ты, наконец, – проговорил он в исступлении, — как этакий позор и низость в тебе рядом с другими противоположными и святыми чувствами совмещаются?» Ни на ту, ни на дру- <127 (143)> гую дорогу, ни на дорогу „переступания через кровь», ни на путь „предания себя» Раскольникову не удается ступить твердой ногой. И, как подпольный человек, он в конце концов признается в том, что бессилен решить социальную проблему, что он подозревает возможность какого-то иного пути, которого он не знает и не видит, но в который верит гораздо больше, чем в свой „закон природы». „Vive la guerre etérnelle — до нового Иерусалима, разумеется», – заканчивает он изложение своих социально-правовых взглядов перед Порфирием. „Так вы все-таки веруете же в Новый Иерусалим, – переспрашивает последний. — Верую, твердо ответил Раскольников».
Как грозный сфинкс древнего мира, общество задает Раскольникову загадку под угрозой гибели в случае неуспеха. Раскольников не родился быть Эдипом, он не решил загадки Сфинкса и погиб. Это логическое бессилие явилось неизбежным следствием бессилия фактического. У мещанина есть только три ответа на социальную задачу, только три ответа доступны ему по его социальному положению, и ни один из них неприемлем, в конце концов, для него самого. Путь труда, не знающего усталости, путь изведанный, путь, практическая никчемность которого ясна была уже Девушкину, тоскливо допрашивавшему: отчего счастье Иванушка-Дурачку достается? – практическую никчемность которого Раскольников ясно <128 (144)> наблюдает на судьбе своей семьи, на судьбе Мармеладовых, практическую никчемность которого осознает и высказывает в самых решительных выражениях. На совет Настасьи уроков приискать он отвечает: „За детей медью платят. Что на копейки сделаешь? — А тебе бы сразу весь капитал, – возражает Настасья. — Да, весь капитал, – твердо отвечал он, помолчав». Труда Раскольников не боится; он, как Девушкин, „не неженка», и мы уже видели, что за работоспособность он заслужил особенное уважение товарищей по университету. Но раз почувствовав а поняв бесплодность этого пути, почувствовав и поняв, что не трудом определяется в окружающем его обществ степень достатка, влияния, уважения, он резко отказывается от работы. „Я мог бы работать, – говорит он Соне, – да я озлился и не захотл». Второй путь — путь наверх к „ликующим, праздно болтающим, обагряющим руки в крови», путь, на который жадно стремятся вступить и Голядкин, и Опискин, и подпольный человек, к которому лежит душа Раскольникова, но который он в то же время ненавидит, чувствуя и понимая, что стать на этот путь не в его власти, что какие-то непонятный силы не пускают его на эту дорогу. Что не добродетель и не труд ведут по этой дороге — Раскольникову ясно, как день; но что же ведет по ней? По закону природы люди родятся смелые или робкие и только первые осме- <129 (145)> ливаются взять власть и господство; и Раскольникова приводит в бешенство то, что этот закон природы его-то именно и обделил. „Да, я действительно вошь, – продолжал он, со злорадством прицепляясь к мысли». Наконец, остается еще один путь — путь бедности, быть может нищеты, и терпения, путь единственно осуществимый практически, но ненавистный потому, что с ним связано унижение, грех самоумерщвления и предания себя, по мнению Раскольникова. Этот путь двойник тоже любит и ненавидит; любит потому, что все же это выход из мучительной агонии, ненавидит потому, что этот выход — смерть. Послушайте горячую исповедь Раскольникова перед Соней, исповедь, в которой он пытается рассказать, как дошел он до своих выводов»: „Я сказал тебе давеча, что в университете себя содержать не мог. А знаешь ли ты, что я, может, и мог? Мать прислала бы, чтобы внести, что надо, а на сапоги, платье и хлеб я бы и сам заработал; наверно! Уроки выходили; по полтиннику предлагали. Работает же Разумихин! Да я озлился и не захотел. Именно озлился (это слово хорошее!). Я тогда, как паук, к себе в угол забился. Ты ведь была в моей конуре, видела… А знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят! О, как ненавидел я эту конуру! А все-таки выходить из нее не хотел. Нарочно не хотел! По суткам не выходил, и работать не хотел, и даже есть не хо- <130 (146)> тел, все лежал. Принесет Настасья — поем, не принесет — так и день пройдет; нарочно со зла не спрашивал! Ночью огня нет, лежу в темноте, а на свечи не хочу заработать. Надо было учиться, я книги распродал; а на столе у меня, на записках да на тетрадях, на палец и теперь пыли лежит. Я лучше любил лежать и думать. И все думал… И все такие у меня были сны, странные, разные сны, нечего говорить какие! Но только тогда начало мне мерещиться, что… Нет, это не так! Я опять не так рассказываю! Видишь, я тогда все себя спрашивал: зачем я так глуп, что если другие глупы и коли я знаю уж наверно, что они глупы, то сам не хочу быть умнее? Потом я узнал, Соня, что если ждать, пока все станут умными, то слишком уж долго будет… Потом я еще узнал, что никогда этого и не будет, что не переменятся люди, и не переделать их никому, и труда не стоит тратить! Да, это так! Это их закон… Закон, Соня! Это так!.. И я теперь знаю, Соня, что кто крепок и силен умом и духом, тот над ними и властелин! Кто много посмеет, тот у них и прав. Кто на большее может плюнуть, тот у них и законодатель, а кто больше всех может посметь, тот и всех правее! Так доселе велось и так всегда будет! Только слепой не разглядит!» Вот те этапы, через которые шла мысль Раскольникова. В этой исповеди слышится и острое чувство обиды, и ясное сознание бесплодности труда, и чувство бессилия перед развивающимся потоком общественной жизни, перед суровым законом, определяющим одних к господству, других к унижению. „Так <131 (147)> доселе велось и так всегда будет», — таков грустный, рвущий сердце заключительный аккорд этой исповеди-полубреда. В такой атмосфере развивалась мысль Раскольникова. Его социальные взгляды родились в тесной конуре городского угла под низкими потолками, теснящими душу и ум.
