Социальная Революция

Из дневника максималиста \ Григорий Нестроев

В конце 1902 акад. г., когда студенчество совершенно изверилось в чисто академическое движение и окончательно избрало другой путь — путь революционной, путь политической борьбы, очень живо дебатировался в разных студенческих группах вопрос тактический, который почти во всех университетских городах решался единообразно лишь передовым студенчеством, масса же, вместо отстаивания чистого академизма, колебалась. И колеблющиеся, нерешительные вдруг взяли перевес над «политиками» после вмешательства в движение генерала Вановского с его «сердечным попечением» о молодежи. Наступила эра «сладостных ожиданий» для той части, которая плелась в хвосте движения, но которая представляла большинство студенчества. Поэтому 1901–2 учебный год не явил того единодушия, которое наблюдалось раньше. Этот год, судя по событиям, имевшим место во всех высших учебных заведениях, можно считать борьбой передового студенчества не с правительством, а с «академической» частью студенчества, силившейся удержать движение в стенах учебного заведения и не понявшей еще глубокой связи между интересами академическими и общественными. Другой характерной чертой движения этого периода была его местная изолированность, раздробленность, так что представление об общем положении дел отсутствовало у участников местного движения. И вот в момент такого—то хаоса состоялся студенческий съезд, опубликовавший «Манифест всероссийского студенческого съезда», явившийся той каплей, которая довершила стихийно начавшееся распадение обще—студенческих организаций, не удовлетворявших уже запросам движения и не могущих примирить наметившиеся в их недрах идеологии. Все организации прежних лет, преследовавшие задачи объединения студенчества на почве землячеств и других подобных им групп, целью которых была и взаимопомощь, и подготовка борцов за общечеловеческие идеалы, и выработка общественных деятелей, — все эти организации по содержанию и цели не соответствовали вновь народившейся потребности группировок и народившимся настроению и стремлению той части, которая была организована в эти землячества. С этого периода начинается их быстрый распад, а следовательно и распад объединяющих их учреждений. Лучшим подтверждением негодности этих отживших, но еще влачивших жалкое существование учреждений, служит та поразительная неосведомленность одних о других, которая так сильно влияла на разбросанность, непланомерность и неединодушие движения, что в свою очередь понижало настроение, боевой дух и вызывало недовольство всем студенчеством.

Съезд констатировал, что «студенческое движение есть движение политическое», своими корнями глубоко лежащее в современном общественном строе России и что борьба за права студенчества неизбежно является борьбою против правительства, но что «не вся масса студенчества вполне ясно представляет себе» роковую неизбежность такой эволюции; поэтому «съезд находит, что выяснение вопроса может и должно вестись в форме пропаганды среди студенчества». «Констатируя факт совместных действий за последнее время студентов и рабочих» в борьбе за политическую свободу, «съезд находит желательным возможно широкую пропаганду социалистических идей среди студентов», а для достижения этой цели — учреждение при всех высших учебных заведениях постоянных организационных комитетов, состоящих в сношениях с местными комитетами Р. С. — Д. Р. П.

Третий пункт этого манифеста нашел «не менее полезным средством для достижения вышеуказанной цели» издание нелегального обще—студенческого органа, посвященного выяснению вопросов общественной и, в частности, студенческой жизни.

По вопросу о тактике студенчества съезд оставил в силе применение забастовки и обструкции и выдвинул на первый план демонстрации.

Съезд высказался за учреждение обще—студенческого секретариата, который бы установил правильные сношения между отдельными организациями и издавал орган. Созыв следующего съезда с указанием места и времени предоставлен был секретариату.

В среде той части студенчества, к которой принадлежал и я, начались дебаты по поводу этих резолюций. Отношение к съезду наметилось разное, но превалирующим было отношение глубоко отрицательное. Высказывалось мнение, что съезд явился следствием частной инициативы, совершенно изолированной от обще—студенческого движения, что резолюции ничего нового не внесли в общественную мысль студенчества, что съезд состоял не из студентов, представителей студенческих организаций, а из партийных с. — д—ов. Как бы то ни было, но верным оказалось то, что съезд и его постановления оказались мертворожденными: ни одно из них не было осуществлено. Лишь мысль манифеста об издании студенческого органа, мысль, действительно широко бродившая в студенчестве, брошенная в широкие массы, нашла своих исполнителей. Но не потому, что необходимость органа признал съезд. Нет! Факты движения ярче всего, всяких постановлений указывали на необходимость единого Органа, единой организации, задача которой — вносить планомерность в движение, бороться с отдельными вспышками, связать разложенные студенческие организации и распространять идеи социализма в среде тех, из рядов которых вербуются всеми партиями пропагандисты, агитаторы, ораторы…

В одном провинциальном городе, куда волею «просвещенного» Вановского собрались уволенные студенты многих высших учебных заведений и разных городов, зародилась мысль о создании той инициативной группы, которая немедленно взялась бы за реализацию постановлений съезда. Помнится, на первом же собрании высказано было предположение, что это предприятие может столкнуться с другим, подобным же, исходящим из среды участников съезда. Но это предположение, никем не поддержанное, скоро было забыто. Поднятый вопрос о направлении газеты решился в смысле ее беспартийности. За исключением одного все согласились и с этим, и с тем, что она должна проповедовать непримиримо—революционную борьбу с правительством. Цель органа — сплотить вокруг себя не только все оппозиционное и революционное, но и социалистическое студ—во, для чего необходимо было найти такое академическое требование, волновавшее студенчество, которое можно было бы легко и для всех ясно связать с необходимостью уничтожить современный капиталистический строй. И это требование было найдено: свобода образования, свобода в смысле общедоступности не только юридической, но и фактической. Ибо не может быть речи о свободе образования там, где большинство населения, рабочий класс, вынужден посылать детей на фабрику вместо школы. Строй, который для своего развития нуждается в детском труде, не дает места свободе образования; иначе — строй капиталистический, будь то монархия или демократия, несовместим с свободой образования.

Когда я, встретившись в Женеве, во время печатания первого номера «Студента», с «бабушкой» (Е. Брешковская), передал ей цель органа, она, приветствуя эту попытку, усомнилась однако в возможности найти такую позицию в вопросах студенческого движения, с которой можно было бы вести внепартийную проповедь социализма. Выслушав точку зрения, по которой свобода преподавания и свобода образования возможны лишь при полном экономическом равенстве, «бабушка» удивилась «изобретательности» редакции, сказала, что это, пожалуй, может быть исходной точкой пропаганды, и прибавила: «молодежь нынче пошла бедовая, хорошая… Попытка ваша симпатичная… Но вряд ли вам удастся сплотить студентов—социалистов воедино…» И «бабушка» оказалась права.

Пункт о сплочении социалистического студенчества вокруг органа встречен был ярой критикой и нападками многих студентов с. — д., незадолго перед этим отстаивавших борьбу всего студенчества под знаменем с. — д—ии. Но об этом ниже.

Чтобы журнал мог откликаться на все явления студенческой жизни, чтобы он затрагивал все злободневные вопросы как чисто академического, так и политического характера, чтобы своевременно давать на все это ответы, чтобы чувствовалась живая связь органа со всем студенчеством, решено было издавать орган в России. Но насущной задачей своей группа считала созыв нового съезда для выбора редакции обще—студенческого органа, беря на себя пока лишь подготовительные работы по изданию — сношение с типографией, выяснение условий, раздобывание средств, заготовление статей и т. д.

Приблизительно в октябре 1902 г. Одесский Союзный Совет, узнав об этом, отправил делегата к инициаторам дела с запросом: намерены ли они исполнить постановление нашего первого собрания, совпавшее с постановлением Одесского С. Совета о необходимости в данный период студенческой борьбы беспартийного студ. органа с широкой общеполитической платформой. Если да, то Союзный Совет окажет им свое содействие. Это обещание было уже чем—то реальным. Мы ощутили под собой почву. Передовая статья нового органа не вызвала дебатов в среде редакции, была принята и Одесским делегатом. Тут же было решено организовать съезд в декабре 1902 г., к которому должен быть готов первый номер журнала. Вследствие провала типографии, обещавшей напечатать первый номер, приходилось искать другую.

Я направился в Киев. Здесь надеялся я раздобыть связи со всеми другими университетскими городами. Имея адрес лишь одного студента с. — д., я пытался связаться с Союзным Советом и Организационным Комитетом и узнать их взгляд на наше предприятие. Для нас, взявшихся за издание органа, было важно мнение киевлян, застрельщиков почти во всех студенческих «историях», у которых движение протекало организованнее и планомернее, чем повсюду. Мы смотрели на Киев как на место, где студенчество более всего революционизировано и где оно почти первое признало необходимость перехода на путь революционной борьбы.

В это время Киевский С. Совет объединенных землячеств и организаций и Орг. Ком. Киевского Политехн. Института выпустили свое «открытое письмо С. С. и Орг. К—ам высших учебных заведений России», в котором указывают, что «студенчество, как таковое, не может примыкать всецело ни к партии с. — р., ни к с. — д. — ой», ибо оно «представляет из себя источник, из которого вербуют себе членов как обе указанные партии, так и другие революционные организации и группы». «Руководствуясь подобными соображениями, Киевск. С. С. и Орг. К. единогласно постановили предложить более широкое толкование параграфа II Манифеста Вс. Ст. С. в том смысле, что студенчество, выражая сочувствие всем действующим в России революционным организациям и будучи проникнуто сознанием необходимости возможно широкой пропаганды социально—революционных идей в среде учащейся молодежи — находит желательным, чтобы С. Советы и Орг. К. входили в сношения с местными комитетами действующих партий, независимо от фракционных различий».

Против подобного выступления С. С. поднялся поход студентов с. — д—ов. И так как в это время и университет, и институт были спокойны и выжидали, то поднявшаяся полемика всецело захватила студенчество, разбившееся на две неравномерные части: 1) с. — д—ов и 2) с. — р—ов со всеми беспартийными революционерами, оппозиционерами и просто беспристрастно мыслящими. С. — д—ты нападали на с. — р—ий Союзный Совет, доказывая, что студенчество в целом может быть связано лишь с одной частью социалистов, а должно быть связано с с. — д—ами, единственными выразителями интересов рабочих, с которыми студенчество идет теперь рука об руку.

Явившись к студенту, к которому меня была явка, и изложив ему суть нашего предприятия и цель приезда, я был сразу огорошен: «Зачем вам орган? Студенчество, как таковое, не имеет идеалов. Они имеются лишь у т. наз. передового студенчества. А теперешнее передовое студенчество, революционное, может иметь значение лишь соединившись с общереволюционной орг., вернее с организацией пролетариата. Составив одно целое с с. — д., оно не нуждается в особых органах: органы с. — д—ие, пролетарские — суть органы студенчества, Лишь их студенты должны читать, с ними знакомиться, а не затевать никчемное предприятие».

Огорошенный таким приемом, я отправился к своим знакомым, сильно «сконфуженный». Неужели, думал я, все таковы? Я ошибся. Члены Союзного Совета, к которым меня отправили, очень серьезно отнеслись к нашему предприятию, нашли вполне своевременным выступление с обще—студенческим революционным органом, обещали свое содействие и в материальном отношении, и в смысле распространения этой идеи, признали приемлемым попытку сплочения студенчества в целом вокруг академически—социалистической точки зрения о недоступности общего образования в строе капиталистическом, нашли необходимым созыв студенческого съезда, программа которого была выработана редакцией «Студента». Передав ее на обсуждение Киевского организованного студенчества, я должен был отправиться дальше, но… не мог достать связей: ни Киевский С.С., ни Организационный Комитет не могли мне помочь — так велика была изолированность одного города от другого. Помогла мне простая случайность. Зайдя к одному из своих знакомых студентов, я встретил там Григория Андреевича Гершуни, который своими партийными связями оказал существенную помощь делу создания органа и организации третьего обще—студенческого съезда.

Получив от него Харьковские и Петербургские явки, я направился в Харьков, где Союзный Совет совершенно равнодушно отнесся и к «затее», хотя и обещал послать своего делегата, и к программе, в которую, между прочим, были включены такие пункты, как зависимость студенческого движения от капиталистического развития России, влияние капитализма на перемену содержания движения, зависимость дифференциации в среде студенчества от промышленного развития страны и т. д. В Москве, не смотря на сильные розыски, так и не удалось никого найти, в Петербурге удалось войти в переговоры с двумя студенческими организациями, которые сочувственно отнеслись к этому делу; в Риге программа вызвала оживленные дебаты между членами Организационного Комитета; в Юрьеве — обещали сделать все для прибытия на съезд, а в Варшаве мало интересовались русскими делами вообще и делами русского студенчества в частности.

Съезд этот, назначенный в одном из южных городов, не состоялся. Явились лишь представители редакции «Студента», два киевских делегата и один рижский. Решено было отложить созыв съезда на февраль 1903 г. и предложить Киевскому Союзному Совету привести в исполнение это постановление. Но общая апатия, которая охватила в это время студенчество, оказала свое действие. То постыдное равнодушие, которое присуще широким массам после поражения, захватило в свои цепкие лапы и студенчество, впавшее в уныние после нескольких лет непрерывной борьбы, потери самых лучших своих борцов, расстройства всех старых организаций, отживших к этому времени свой век, и отсутствия новых, могущих взять на себя дело сплочения всего передового студенчества для общей, сознательной и планомерной борьбы против насилия и произвола. Для инициаторов съезда стало выясняться общее настроение студенчества начала 1903 г. и, поэтому, они тем энергичнее решили действовать, чтобы во что бы то ни стало создать тот центр, который мог бы взять на себя эту задачу.

Собравшиеся в Киеве делегаты Новор. С. С., «Студента», Киевского С. С. и Орг. Ком. решили ввиду такой неудачи организовать пока выпуск первого номера обще—студенческого органа.

Типография «Южной революционной группы с—д—ов», взявшаяся выпустить первый номер и получившая уже 200 руб., заявила, что она не может выполнить обязательств вследствие якобы ареста типографии и всех рукописей. Приходилось перенести печатание заграницу, что немедленно и было исполнено. Один сочувствовавший этому делу либерал дал для этого предприятия денег и в средних числах марта я уже был в Женеве.

Я очутился в совершенно новом для меня мире, среди главных деятелей русского соц. — револ. движения. В течение нескольких недель я знакомился с новыми для меня лицами, с новой для меня обстановкой. Я бывал не только в с—р—их кругах, но и в с—д—их, желая поближе узнать тех, кто распоряжается не только судьбами русской революции, но и судьбами отдельных лиц и целых групп. Меня интересовала не только теория той и другой соц. — революционной фракции, не только формы полемики, которая у с—д. была и грубо неприличной, и, временами, остроумной и беспощадно жестокой, но и личности, их жизнь, их психология, нравы и привычки. В России я относился к ним, как к людям высокой нравственности, и полагал, что и в личной их жизни они так же чисты и высоки, как и в революционной. Ибо представление о них я имел теоретическое. Желябов, Перовская, Лизогуб и Халтурин — вот кто носился предо мною, вот с кем я сравнивал всякого революционера. С такой меркой я в то время подходил ко всем партийным личностям. Но, познакомившись поближе с партийными людьми заграницей, я внес корректив в свой «примитивный» взгляд.

Я понял прежде всего, что мое представление о революционерах не совпадает с действительностью. Я увидел пред собой очень много хороших и преданных делу революции людей, но далеко не святых и не героев. В большинстве это были люди со всеми человеческими слабостями и желаниями, подчас с мелким самолюбием и самомнением, качества, которые сильнее всего проявляются, как я думал, у революционеров—эмигрантов и менее всего у революционеров, действующих в России. Но было много и таких, которые укрепляли меня в том, что жив еще революционер 70–х и начала 80–х годов, жив еще его дух не только в среде социалистов—революционеров, но и в среде рядовых социал—демократов. Только рядовых! И одной из причин роста партии социалистов—революционеров было то, что в ней такого деления не существовало. «Генералы» социалистов—революционеров в то время ничем почти не отличались от офицеров и солдат с—р—ой армии: скромность и истинно товарищеское друг к другу отношение — вот что привлекало и манило к себе молодежь. Ни заносчивости, ни гордости… Слова и проповедь с. — р. совпадали с делом. Личная жизнь с. — р—их вожаков и их жизнь общественная вытекали из признаваемых ими принципов. И когда это становилось известным в далеких углах России, когда пропагандисты и агитаторы, побывав заграницей, рассказывали о жизни вождей, — сердца и симпатии многих молодых революционеров всецело отдавались этой социально—революционной фракции. Как люди, с—ры стояли выше с—д. Это было общее мнение всех — и молодежи, и «общества». И этот взгляд складывался даже у тех, кто никогда не видел ни тех, ни других: исключительно под влиянием формы той полемики, которая в то время велась с—д—ами…

Познакомившись с одним довольно известным с—д—м Б., я как—то завел разговор об этой полемике. Б. вдруг переменился, сделался неузнаваем. Оскорбления за оскорблениями сыпались из его уст по адресу «врагов». И как ни высоко ставил я его, как революционного деятеля, но чувство возмущения не могло не появиться, видя такое отношение к с—р. Из всех его слов, из всей его речи вытекало одно: мы непогрешимы, у нас истина и ни у кого другого. Невольно вспоминал я времена испанской инквизиции и радовался, что прошли уж они безвозвратно.

В первых числах апреля 1903 года появился, наконец, сильно урезанный за недостатком средств, первый номер «Студента», посвященный памяти С. В. Балмашева. Довольно тощий на вид, мало интересный, появившийся не во время, в конце учебного года, он однако был сочувственно встречен теми организациями, которые ожидали его появление. В Киеве, Одессе, Харькове, Екатеринославе и некоторых провинциальных городах он был распространен в довольно большом количестве экземпляров, вызвав всевозможного рода толки и разговоры; между прочим и якобы о социал—революционном направлении органа. Этот скороспелый вывод был сделан из факта посвящения «Студента» памяти С. Балмашева и из факта помещения редакционного протеста против полемических красот «Искры» по делу убийства Сипягина. А между тем посвящение было написано с—д—м, протест же принят был единогласно всей редакцией. Более беспристрастные, считая помещение этих статей лишь актом справедливого и здорового революционного чутья, обратили внимание на недостаточную содержательность первого печатного обще—студенческого органа, обещав все же свое содействие.

Собранные мною мнения необходимо было передать в редакцию. Но в это время все члены ее принуждены были эмигрировать — приходилось следовать за ними, чтобы установить правильные сношения заграничной редакции со всеми университетскими городами и выбрать представителей редакции в России.

В августе 1903 года я приехал в Харьков для организации студенческих групп «Студента», которые должны были быть революционными, социалистическими, но беспартийными. Целый месяц бился я над созданием хотя бы одной такой группы, но безуспешно. Особенно сильную оппозицию составили студенты социал—демократы, точка зрения которых заключалась в том, что социализма беспартийного быть не может. Всякая проповедь социалистических идей связана с вопросами тактики, с вопросами, как осуществить социалистический строй. Это вызывает целый ряд других вопросов, освещение которых возможно лишь с партийной точки зрения. Останавливаться же на полдороге никакая организация не должна, более того — не сможет при столкновении с русской действительностью. Если бы создалась такая организация, говорили они, то скоро там возникнут споры и раздоры, которые и разложат эту группу. Все указания на то, что эти организации ставят себе цель — пропаганду идей социализма и только, что в вопросах партийной тактики они могут быть и не согласны, лишь бы сходились в вопросах тактики обще—студенческой — не приводили ни к чему. Сильно смущенный этим, я отправился в Киев, где было решено приступить к организации съезда. Мне пришлось присутствовать на двух заседаниях Союзного Совета, который в это время был в руках студентов социал—демократов, стоявших на точке зрения последнего обще—студенческого съезда. Присматриваясь к членам С. С., слушая речи с—д. и социалистов—революционеров, я пришел к заключению, что последние могут быть и стараются быть более или менее беспристрастными. Было время, в 1902–3 учебном году, когда С.С. был в руках с—р. И несмотря на то, что все прокламации этого периода писались с сильным оттенком социал—революционизма, все же никто не распространял взглядов, что Союзный Совет, как представитель всех студенческих организаций, должен принять программу социалистов—революционеров, что лишь эта программа истинна, верна, непогрешима. Эта социал—демократическая узость, нетерпимость, самоуверенность неприятно действовали на студенчество и это было одной из тех причин, которые способствовали внедрению в студенческие массы идей социал—революционных.

События начала 1903–4 учебного года показали на практике, что Союзные Советы потеряли все свое значение, что они не могут уж быть руководителями движения, что нужна новая организация, более стойкая, жизненная. Но никто не мог определить ее характер. Все говорило за необходимость скорейшего созыва съезда, съезда компетентного, обще—студенческого.

Я вновь отправился по университетским городам и в конце ноября состоялся, наконец, съезд, сыгравший крупную роль в деле пересоздания студенческих организаций: он призвал к жизни коалиционное делегатское собрание, объединенное вопросами тактики, чем сделал излишней выработку С. С. своей программы. Этим самым он внес живую струю в ту атмосферу споров и раздоров, которая царила в землячествах, этим самым все было расщеплено на свои составные части. Существенную роль в деле создания нового типа обще—студенческих организаций сыграл… петербургский делегат, социал—демократ.

Кроме этого «съезд постановил признать «Студент» обще—студенческим органом, но придать ему характер органа непартийного, объективно отражающего настроение студенчества, с обязательным сохранением «свободной трибуны» и организовать филиальные отделения редакции в России. В это время вышел уже очень содержательный 2–3 номер «Студента», о котором говорили, что он заражен социал—демократическим духом.[1] Это и заставило съезд резко подчеркнуть свою позицию. Мне казалось уже тогда, что это постановление мертво. Новая организация не нуждалась в постоянном органе, ибо она сама была организацией временной, и поэтому ни с—д—кия, ни с—р—кия группы не оказали «Студенту» помощи после съезда ни материально, ни морально. Не было людей, которые взялись бы за создание филиальных отделений, за правильную доставку органа в Россию. Все шли в партии. И пишущий эти строки сейчас же после съезда отправился туда же. Наступал один из тех периодов, который втягивал в свой круговорот всех сознательно относившихся к явлениям русской общественной жизни.