Социальная Революция

Из дневника максималиста \ Григорий Нестроев

Моя работа на юге России совпадает с периодом 1902–4 годов. С рабочими, их взглядами, стремлениями, пониманием всего происходящего, отношением к партиям и правительству я был знаком теоретически, книжно. Брошюрная и прокламационная литература того периода трактовала о тяжелом положении рабочего класса, о необходимости борьбы с капиталом, о необходимости политической свободы. Рабочие как будто откликнулись на этот призыв, как будто поняли всю эту проповедь и открыто выступили на улицу с этими требованиями. Организации их росли и крепли, литература социалистов читалась ими с интересом. Все это я знал. Но их психология, их душа, их собственные мысли и дела были мне неведомы. Союз науки и труда, провозглашенный студентами, обязывал «науку» знать тех, кому протягиваешь руку. И я еще студентом мечтал о том, как пойду в рабочие кварталы, как буду беседовать с рабочими, как я увижу вплотную их жизнь, жизнь в домашнем кругу, жизнь на фабрике. Но эти мечты осуществились лишь тогда, когда волей Николая II я вынужден был безвыездно прожить в течение года в одном из городов южной России, где еще не было организации социалистов—революционеров, но где сравнительно крепко осели с—д., примыкавшие по своим воззрениям к группе «Южного рабочего».

Попав туда в момент полного разгрома группы и ареста почти всех лучших работников и руководителей местного движения, мы, целая группа студентов, естественно приняли участие в восстановлении разгромленной организации. В это время (май 1902 г.) нетерпимость с—д—ов не была еще так велика, чтобы нельзя было ужиться рядом с ними в тех городах, где местные условия не позволяли не только проповеди террора, но даже проповеди политической борьбы. Это был один из тех углов, где экономизм пустил слишком глубокие корни, чтобы события 1901 года могли их вырвать. Не пытаясь резко сойти с проложенного до нас пути, не пытаясь сверху навязать рабочим чуждую им точку зрения политической борьбы, мы решили удовлетвориться пока «малыми делами» и вступить в святая святых многих из нас — в рабочую организацию. И начал я с занятий в кружках.

В маленькой, окнами во двор, комнате, при тусклом свете лампочки, собирались поочередно кружки, человек в 7–8, после утомительного рабочего дня. Становилось жарко, душно, пот катил градом. Я всматривался в тех, кто после работы отправлялся слушать пропагандиста, а не отдыхать.

За редким исключением все были внимательны, на лицах не замечалось даже печати утомленности, недовольства. Изучение основ того, «что должен знать и помнить каждый рабочий», было для них залогом крепости организации. Если подымался спор, то исключительно программного характера, отнюдь не тактического. Единственным средством борьбы для них была местная стачка. Почти вся организация состояла из мирных ремесленников евреев, веривших, что социализм уничтожит классы, а вместе с ними и нищету, что социалисты их лучшие друзья. Вместе с молодыми пропагандистами—интеллигентами, вместе с рабочими всей России они верили, что социалист, стремящийся установить другой экономический строй, должен быть и революционером; что не тактика, не те или иные средства борьбы, которые текучи, а программа и только она характеризует партию и ее истинные цели.

Несмотря на все наше беспристрастие, эта культурно—социалистически—экономическая работа продолжалась недолго. Под влиянием общероссийских условий, под влиянием харьковских и полтавских событий, убийства Сипягина и казни Балмашева менялся и характер наших бесед. От экономизма делался шаг к политизму, который окончательно получил право гражданства после ростовской стачки рабочих, захватившей многие отрасли промышленности и показавшей, что революционное и политическое настроение среди рабочих быстро растет. Клич — «да здравствует политическая свобода!» — был подхвачен прежде всего пропагандистами—интеллигентами и постепенно передавался через организованные кружки в рабочую среду, где шли уже толки на эту тему. В это время никто не отдавал себе отчета в возможности разных степеней этой свободы, в которую вкладывалась анархически—индивидуалистическая сущность, как и во все туманные термины, употреблявшиеся в то время. С энтузиазмом, глубокой верой в свою правоту начали мы проповедовать необходимость «свобод» для борьбы за социализм, необходимость новой тактики, устарелость «испытанного боевого оружия пролетариев всего мира» — стачки. Понемногу рабочие были сдвинуты с той мертвой точки, на которой мы их застали в середине 1902 года, и они даже начали интересоваться вопросом террора. В целях противодействия увлечению масс этим, опасным» методом борьбы, явилась необходимость в критике его со стороны с—д. на собраниях наиболее развитых и сознательных рабочих, через которых критика эта передавалась в массу. Мне казалось в то время, что моя защита террора не оказывает никакого влияния на рабочих и не имеет приверженцев среди тех, кто воспитывался на идеях социал—демократического экономизма. Правда, я апеллировал к теории «естественно—исторической необходимости», чтобы сокрушить все нападки с—д—ов, доказывал, что появление как стихийного, неорганизованного террора, так и организованного, партийного, есть следствие естественного хода вещей, явление положительное, и что борьба против него — борьба против естественного хода исторического развития, стремление повернуть назад колесо истории, стремление реакционное; что если бы удалось остановить начавшийся разлив террористической борьбы, то этим самым доказали бы, что история — следствие не каких—то вне нас лежащих сил, а следствие человеческой работы, усилий, желаний и стремлений, т. е. они опровергли бы свою собственную «научную» теорию экономического материализма. Но презрительные улыбки, которыми встречали мою «ересь», сильно колебали мою уверенность в неопровержимости моих доводов, а главное в то, что они поняты. Лишь через 4,5 года я узнал, что моя пропаганда с—р—ой тактики на этих собраниях принесла плоды — один рабочий, которого я встретил, самый ярый сторонник экономизма, горячо против меня выступавший, перешел в ряды социалистов—революционеров, а потом и максималистов. Уже в это время центр тяжести расхождений постепенно передвигался из плоскости программы в плоскость тактики. Ведь цель, говорили местные защитники террора, оказавшиеся и в рабочей среде, у всех социалистов одна, различны же методы осуществления цели. И поскольку методы не приближают нас к цели, а отдаляют, постольку и приверженцы их бессознательные реакционеры, с которыми совместная работа невозможна и вредна. Вполне разделяя эту постановку вопроса о разногласиях между разными течениями социально—революционной мысли, приходилось думать о самостоятельной работе в духе социал—революционизма, который тогда отождествлялся нами с «исправленными» взглядами «Народной Воли». Такая попытка была сделана задолго до появления в этом городе официальной группы п. с—р. Воспользоваться имеющимися связями с рабочим миром, благодаря участию в социал—демократической организации, мы считали революционной непорядочностью и потому пришлось выжидать пока приехал рабочий из Колпина, считавший себя с—р. Он поступил на завод и успел сагитировать первый кружок. Но скоро все активные с—ры оставили город, кружок распался, успев издать одну прокламацию к рабочим без всякой примеси экономизма.

Начиная с августа 1903 г., оставшись на некоторое время в Харькове, я сделал попытку работы здесь совместно с Николаем Коршуном. Он был казнен, кажется, в 1907 г. в Иркутске после неудачного покушения на ген. Рененкампфа.

В начале нашей работы нам пришлось столкнуться с группой рабочих, оказавших сильное сопротивление нашей проповеди. Это было сейчас после знаменитой всеобщей стачки южных рабочих 1903 года, охватившей почти половину промышленности России; она показала всю опасность правительственного заигрывания с рабочими и силу массового движения; она привела к практическому выяснению той точки зрения, что натиск на одну из сил современного режима сопряжен с борьбой против всех его защитников и, главным образом, против самодержавия; она, наконец, резко поставила вопрос о знамени, под которым должна продолжаться борьба. С этого времени усиливается натиск на рабочий класс с—д. и с—р., пытавшихся завоевать его симпатии и веру. И наша попытка в Харькове принадлежит к одной из тех попыток, которая дала мало результатов. При первой же встрече с рабочими нас спросили о нашей партийной физиономии.

- Нам важно это знать, так как мы, ведь, рабочие, — сказали они.

И когда они узнали, что мы социалисты—революционеры, то «наморщили чело»… — Мелкобуржуазная партия… Мелкобуржуазная тактика (террор) и защитники крестьянства, мелкобуржуазного слоя, — таков был приговор, вбитый им в голову.

Николай Коршун прочитал им целый реферат в защиту крестьянства и закончил указанием, что рабочим, знающим всю тяжесть жизни рабочего класса, стыдно обвинять, да еще с чужих слов, своих братьев и отцов, гораздо более их страдающих, что партия с—р—ов, выражая интересы трудового народа, будет звать и многомиллионное крестьянство к борьбе вместе с пролетариатом против вековых его угнетателей, что рост крестьянского движения показывает, что крестьянство способно к этой борьбе, что оно ведет ее под знаменем «Земли и Воли», и способно воспринимать, как и пролетариат, идеи социализма.

На мою долю выпала защита террора, вскрытие всех его положительных сторон и доказательство, что без него обойтись нельзя.

Они молчали… Не могли возразить. Но это было молчание людей, оставшихся при своем мнении. Мы условились вновь встретиться. Но на этот раз пришел лишь один предупредить, что никто не явится, ибо — «не хотят слушать». Мы расстались. Через несколько дней один с—р. предложил придти к группе рабочих, ищущих связь с социалистами. Мы отправились, но… встретили тех же. Увидя нас, они смутились и…ушли.

Наши поиски связей привели к знакомству с двумя убежденными рабочими, принадлежавшими к двум лагерям: один был революционер, другой — независимый социалист из организованных в профессиональные рабочие союзы. Когда мы заговорили с первым о южной стачке, он сказал:

- Опередили мы вас, социалистов—то. Вы позади остались. Быстро шагает рабочий. Только вот что я вам скажу: сила его и стойкость может проявиться лишь тогда, когда он требует чего—либо конкретно определенного; а как только он переходит к требованию отвлеченных политических свобод, то сходит, как будто, с твердой почвы, он теряется, расплывается. Нужны ведь ему эти самые свободы. А между тем, не видя перед глазами того, чего добивается, не имея возможности, так сказать, его ощупать, он, как будто, отрывается от матери—земли и теряет свою силу.

Если еще революционеры стоят во главе и «пользуются влиянием, то это бессилие не так заметно; но когда движение стихийно, как в последних всеобщих стачках, оно сильно дает себя чувствовать. Как вы думаете? — закончил он.

Я не был подготовлен к такому вопросу, но мне казалось, что он не совсем прав. Ибо были факты, говорившие против него. У нас завязался спор. Он горячо отстаивал свою точку зрения, кратко, но ясно формулируя свои положения.

- Вы, революционеры—интеллигенты, тем и отличаетесь от рабочих, что способны за отвлеченное бороться с таким же энтузиазмом, как и за материальное. Захват ли земли или свобода слова — для вас едино. И за то, и за это готовы вы голову сложить. В этом ваше преимущество. Вы идейнее нас, что ли. Мы более грубы. Но в этом наша сила — держась за грубо—материальное мы не так быстро воспламеняемся, но и не так быстро потухаем. Мы поэтому сильнее вас, хотя вы развитее.

Незаметно наш разговор коснулся религии. Он оказался атеистом. Национальной нетерпимости у него не было. Женат был на еврейке; еврейский народ считал народом культурным и революционным.

Совсем другого склада ума и воззрений оказался другой рабочий. Явился он ко мне изысканно одетый и чувствовал себя непринужденно. Зная его отношение к «рабочим кассам» и «рабочему дому», я затеял разговор на эту тему. Он доказывал, что эти учреждения служат делу сплочения рабочих, что профессиональные союзы лучше политических партий раскрывают глаза рабочим, но что необходимо все же идти руку об руку с революционерами, так как нет элементарных условий равной борьбы между рабочими и капиталистами.

«Рабочие на опыте должны увидеть всю эфемерность их надежд на мирное решение рабочего вопроса и тогда они сами пойдут по другому пути. Слова слабее фактов. А зубатовщины мы не боимся. Здоровый дух, здоровое чутье и логика рабочего движения приведут нас к тому же, к чему пришли и вы. Но зато мы будем крепче вас, ибо придем туда без вожаков, без давления извне».

В его словах я чуял уже тогда противопоставление рабочих союзов политическим партиям. Но это казалось нам большой ересью, ибо вне партий мы тогда не видели спасения, мы были ослеплены партией. И естественно, что спор возгорелся страшный. Но вряд ли рабочий был побежден.

* * *

В конце этого же года я переехал в Екатеринослав. Это один из тех городов, на который были направлены все силы с—д—ии с целью его «завоевания», ибо этот пункт, «бывший прежде довольно ничтожным губернским городом, превратился в столицу нового края», богатого рудой, железом и каменным углем. Казалось бы, что утверждение, более или менее прочное, в этом месте с—ров в дни «могущества» с—д., в 1902–3–4 годах, должно было быть довольно трудно. Между тем на опыте оказалось, что это далеко не так. То, что пугало рабочих других районов, — боевой дух и боевая тактика с—ров того периода, — здесь оказывало притягательное действие. И объясняется это тем, что рабочие этого города и его окрестностей самые боевые рабочие из всей российской трудовой массы. Ни один город не выделил такой массы террористов и экспроприаторов, как Екатеринослав. Начиная с организованной и планомерной всеобщей стачки 1903 г. и кончая октябрьскими и декабрьскими днями, когда не только город, железные дороги, станции были в руках рабочих, но когда несколько тысяч чечелевцев (жители предместья города) ждали с минуты на минуту, пока стачечный комитет найдет вагоны, нагруженные ружьями и патронами, чтобы вооружиться к захватить все банки, заводы и фабрики, — екатеринославские рабочие стояли во главе русской революции. Ни на одну местность не падает столько вооруженных столкновений и смертных казней. Смелость, предприимчивость и бесстрашие, — такова характеристика этих рабочих, и пришлых, и местных, имеющих родоначальниками энергичных переселенцев. Понятно, что с—р—кая тактика 1903–4 годов и привлекла в партию все лучшие боевые силы рабочего класса. Когда я столкнулся с местным рабочим, я увидел, что он не тот, которого я знал до сих пор — не ремесленник, не независимый социалист, а полный боевой энергии и жажды борьбы, не «экономист», борющийся за прибавку пятачка на рубль, а революционер, признающий все методы борьбы — от стачки с насилием до вооруженных демонстраций и террора. В начале 1904 года здесь уже образовалась боевая рабочая дружина. К ней принадлежал и Василий Бабешко, казненный в июне 1907 года, уже как анархист.

* * *

В этот город я попал совершенно случайно. Сейчас после обще—студенческого съезда я вернулся в Харьков, чтобы продолжать начатую мною здесь работу. Через несколько дней утром ко мне вдруг явились двое — один, мне известный, довольно несимпатичный человек, любивший немного приврать и прихвастнуть, один из тех типов, которые присосались к партийному организму из личных интересов, довольно широко живший уже в то время на революционные средства; другой — мне незнакомый, смуглый, с длинной шеей, моложавый на вид, в пенсне, довольно бойкий, живой и энергичный.

- Вы должны поехать в Е. — начал второй.

- Позвольте…

Но он не дал мне произнести хотя бы одно слово. Быстро набросал он положение дел в Екатеринославе, набросал картину плачевного положения организации, оставшейся после стачки без пропагандистов и агитаторов, организации сыгравшей известную роль в эти дни и вызвавшей интерес к себе со стороны рабочих. Живо он доказывал все значение моей поездки туда для дела русской революции, настаивал на необходимости поддержать организацию, имеющую будущее, доказывал, что, как партийный человек, я не имею права отказываться и т. д. Впервые мне пришлось столкнуться с революционером, не желавшим считаться ни с какими доводами, когда вопрос касался революционного дела. На мои замечания он отвечал целыми речами. По—видимому он решил меня взять приступом, решил не дать мне опомниться и вырвать обещание. На мой последний довод, что я никогда не стоял во главе целой организации, имеющей отделы в разных частях города и в его окрестностях, что я вряд ли буду способен удержать в целости такую громоздкую организацию, он ответил:

- Вы должны ехать! Вы очень подходящий человек… И вид ваш превосходен! Вы едете, вы едете! Ура! Вы непременно поедете!

И он завертелся на одном месте, потом схватил и меня в свои объятия и закружил по комнате. Пришлось сдаться.

Вечером я пришел за инструкциями. В комнате сидело несколько человек. Один — мрачный на вид, довольно плотный мужчина — стоял, наклонившись над столом с чертежами.

- А ведь верно, что у вас вид подходящий, — сказал он. Антишпиковский… Трудно подумать, что вы революционер.

Он имел в виду мою «солидную» наружность и новый костюм. Узнавши, что я вполне легален, этот серьезный и симпатичный человек так обрадовался, что чуть не задушил меня в своих объятиях. Он сам был нелегален, знал все трудности нелегального существования и все препятствия, которые ставятся революционной работе подобной жизнью.

Утром следующего дня я был в Е. и заехал к «сочувствующим». В то время таковых было немного. Каждый из них вначале считал своей обязанностью помогать революционерам, потом это вошло у них в моду, особенно у «дам», которые занимались этим не то как спортом, не то как благотворительностью. Если бы они не претендовали на большее, то их старания принесли бы только пользу. Но они этим не желали ограничиться, и хотели, иметь «влияние», входить в «комитет» или хотя бы в «финансовую комиссию» и, главным образом, пользоваться правом решающего голоса. Довольно часто благодаря этим, почти посторонним делу, элементам возникали споры и раздоры между верхами и низами организации.

«Сочувствующая», к которой я заявился, принадлежала именно к этому разряду людей. И так как я не скрывал своего взгляда относительно них, то скоро и был без слов изгнан из ее дома, как ранее Н. Коршун был просто выгнан «старым ворчуном» за то, что осмелился в конце 1903 г. сказать: «через полтора года у нас будет революция».

«Старый ворчун» смотрел на революцию, как на «маяк путеводный», лишь освещавший дорогу революционерам в их повседневной работе, но не как на близкую и возможную цель.

* * *

В конце 1904 года я очутился в северо—западном крае. Здесь русские рабочие, особенно железнодорожные, отличались косностью, малосознательностью, несмотря на воцарившуюся. весну», «созданную» мин. внутр. дел Святополк—Мирским после убийства Плеве Сазоновым. Это тип рабочих оседлых, имеющих свои домики, садики, своих коров, свое «имущество». Это по участию в производстве пролетарии, по духу — мещане, с недоверием относившиеся к «демократам».

Организация с. — р. только складывалась под непрерывным огнем всех местных организаций — особенно Бунда и с. — д—ов, — и равнодушия общества, которое почти не знало о существовании местной группы социалистов—революционеров, зародившейся среди еврейских ремесленных рабочих, которые в отношении восприимчивости к идеям социализма, в отношении сознательного отношения ко всему происходящему занимают одно из пёрвых мест в среде российского пролетариата. Но в то же время здесь я подметил одну черту, которую я назвал бы заносчивостью и самомнением еврейского пролетариата. Она проявляется прежде всего в необычайных требованиях к революционной интеллигенции. Это не недоверие к «пришельцам», не дух махаевщины, не стремление самим вести свои дела, а пренебрежительное отношение к тем, кто не обладает ораторскими способностями.

Для еврейской рабочей массы, по крайней мере этого города, более важна форма речи, чем ее содержание. И «ораторы» пользовались там большим влиянием. В других интеллигентных силах, говаривали они, «мы не нуждаемся»… Я считаю характерным один слышанный мною разговор. На рабочей бирже, одной из первых бирж этого периода, занимавшей целую улицу, на которой каждая партия имела свое особое место, где велись бесконечные дискуссии по всем вопросам теории, тактики, организации, споры на злобу дня, где устраивались массовки и общие митинги, где ораторы разных партий, со стола поставленного среди улицы, знакомили рабочих с общим положением дел 1905 года, — на этой бирже стояла группа рабочих. Один из них, заложив руки в карманы и расставив ноги, говорил:

— Э—э!.. Каляев!.. (это было сейчас после убийства Сергея Алекс.) Бросил бомбу!.. Великое дело… Дайте мне бомбу и я тоже брошу…

— Ну, — заметил другой, — положим…

— Бросить то ты, быть может, и бросишь, но не в этом только дело. А потом? После?

— Э!.. Великое дело. Буду молчать.

Я поспешил удалиться. В другой раз во время митинга я услышал такой же разговор.

— Оратор! Великая штука рассказать, как было дело, и «дать агитацию». Дайте мне стол и вы увидите!..

Один товарищ с. — р., приехавший прочитать реферат, пожелал посмотреть биржу, о которой складывались целые легенды. Он походил по ней, поговорил с рабочими, прислушался к дебатам и сказал:

— Знаете, на чашке социальных весов ваши рабочие и, как мне кажется, все рабочие северо—западного края имеют малую цену. Думаю что поднятый шум об организованности, готовности к активной борьбе и восстанию еврейских рабочих есть в громадной степени революционная фразеология.

Бывая часто на бирже, я подметил еще одну черту — искусственную грубость по отношению к еврейской революционной интеллигенции. Показать свою сознательность, свое понимание себе цены, сказать, что он «такой же человек», как и «интеллигент» — такова цель этой грубости.

Группа с. — р. с самого начала своего возникновения обратила внимание на железнодорожную рабочую массу, к которой евреям доступа не было. Долгая и упорная работа с. — р. и с. — д. среди трудно поддававшихся пропаганде рабочих железнодорожных мастерских все же принесла плоды. Когда за день до 17 октября 1905 года пошел слух о погроме евреев, эти же рабочие, которые в 1903 году сами устроили погром, печатно заявили, что они не допустят его и, если таковой начнется, подавят его силой. Более того, железнодорожные рабочие организовали боевую дружину — самооборону под руководством с. — р., которая дежурила на одной из еврейских квартир, ожидая погрома. Те, которые говорили, что били евреев за их революционность, ныне, во главе с членом с. — р. комитета, дружно примкнули к октябрьской забастовке и так же дружно к декабрьской, захватив в свои руки управление станцией, сместив начальника ее и т. д. Потребовалось прибытие генерала Орлова с карательным отрядом и пулеметами, потребовался еще один погром, чтобы восстановить «порядок».

В этом маленьком сравнительно городке собралось пять человек, умевших вести самостоятельную работу, энергичных, владевших отчасти пером и словом и более или менее организаторскими способностями. Не хватало всем работы. Тогда часть из них направилась в местечки и села, захватив с собой самых развитых рабочих для более успешной работы среди крестьянства. Организация ширилась, охватывала все новые пункты, требования прислать «демократа» или «жидка» учащались, рос спрос на литературу, прокламации, все чаще и чаще обыватели обращались за содействием, за разрешением споров, посылались даже прошения «в комитет с. — р.», которые и попадали туда через десятые руки. Организация с—р. имела типографию, которая помещалась в трех комнатах, была прекрасно оборудована и в которой работало четыре человека. Между ними был Пулихов, казненный за покушение на минского губернатора Курлова. Типография была устроена совместно с Мих. Ив. Соколовым («Медведем»), приехавшим в то время с целой группой аграрных террористов в Россию и организовавших Крестьянский Союз с. — р. В этой типографии должна была печататься газета «Земля и Воля». Во время ареста типографии двое отсутствовали. Другие двое переносили готовые прокламации на конспиративную квартиру. Это было вечером. Идя из типографии, они встретили на этой же улице целую свору полицейских с жандармами.

— Не к нам ли? — заметил, шутя, один…

— Может и к нам, — ответил другой.

Когда через час они возвращались, то совершенно забыли о встрече и прямо вошли во двор. Здесь их пытались задержать, но были встречены револьверным огнем. Стрелявший скрылся. Другой был арестован, избит ротмистром Шебеко и отправлен в тюрьму. Очень скоро была организована новая тайная типография исключительно на средства группы и работа вновь закипела. Единственным тормозом в это время были нечистые приемы с. — д., к которым они не стеснялись прибегать для борьбы с ростом с. — р—ого влияния. Но разоблачить их было не так уж трудно… Мирно шла культурно—социалистическая работа… Но дух активного протеста, разлившийся по всей России, проник и в этот город и скоро нашел себе выход: был прислан полицеймейстер специально для разгона биржи. В день приезда он явился окруженный казаками к углу ее и гаркнул: «разойдись, сволочи, стрелять буду». Силой отстоять биржу не было возможности и было решено прибегнуть к партизанской борьбе. Вечером биржа была разогнана, а в 11 ч. ночи, во время манифестации по этому поводу, была в него брошена бундовцами бомба. Она не взорвалась. На следующий день снова манифестации по всему городу. Полицеймейстер летал по всем улицам, гоняясь за рабочими. В воскресенье, через три дня после разгона, когда он выходил из канцелярии полицейского управления. в него была брошена вторая бомба, но и эта не взорвалась. Вспоминая эту историю, пред моим взором появляются образы двух рабочих с. — р, рвавшихся покончить с полицеймейстером. Они приехали из Екатеринослава после покушения на провокатора Федора Голубничего, в течение свыше 2–х лет проваливавшего с. — р—скую организацию. Они стреляли в него в его собственном дворе, но промахнулись. Одного из них мы звали — «Ваня маленький». Это был молодой рабочий, лет 19–ти, с свежим и румяным лицом, блестящими и энергичными глазами, сильной волей и пытливым умом. В первый раз он показал свое спокойствие и силу духа в минуты опасности в Екатеринославе. Он ночевал с тремя товарищами в доме на углу Керосинной улицы. Ночью явилась полиция, дом был окружен и им предложено было сдаться. Но они, отворив дверь, открыли стрельбу из револьверов, бросились через цепь городовых, прорвали ее и скрылись. Ваня был даже не вооружен. Второй — рабочий, токарь по металлу, был известен под именем Дмитрия и представлял полную противоположность Ване. Высокий, плечистый, лицо грубое, нос вздернут, руки мозолистые, глаза равнодушно—спокойные. Помню наш разговор в один из тех дней, когда он следил за полицеймейстром. Он сказал: «Знаете, я сегодня много думал о тактике с. — р. и вообще революционеров. Не согласен я с ней. Прежде всего партия недооценивает силу террористических групп. Все говорят о массовом захвате, восстании. Я рабочий. Рабочего хорошо знаю. С малых лет я с ним живу. И массу знаю. Вы обманываетесь на ее счет. Она не такая, как бы сказать, грозная, как вы думаете, совсем не такая сознательная. Пятьдесят рабочих террористов больше сделают, чем рабочие целого города, и в смысле устройства стачки, и в смысле захвата завода, или полицейского управления. Кроме того, какое значение, кроме агитационного разумеется, за тактикой политических стачек, демонстраций? Мне кажется, что нужно было бы собрать всех боевиков и захватить все в городе в свои руки. Чтобы каждый знал, для чего он борется. А так ведь он не знает: политическая свобода — хорошая вещь, но ее ведь в Петербурге должны дать, пусть бы террористы Петербурга и захватили власть и дали бы свободу».

Когда они заявили о своем желании, была приготовлена бомба, с которой они и следили за полицеймейстером. Но последний, сделав свое дело, был переведен обратно на старый пост исправника. И они, оставшись «за флагом», ходили на новую биржу и тяготились своим положением. Дмитрий даже поступил было слесарем в мастерскую в местечке, но скоро вернулся: его тянула к себе боевая работа. Почти ежедневно они говорили со мной на эту тему, просили передать в центральный комитет выражение недовольства боевой организацией, которая допускает их «киснуть» где—то в провинциальном городишке, где некуда приложить свои силы в то время, когда они «способны на террор». Скоро удалось все же «довести до сведения» Б. О. об этих двух юных борцах и к нам явился боевик повидать их; поговорив с ними, он попросил ждать и уехал. Ваня скоро после этого приступил к самостоятельной независимо от группы, боевой работе, а Дмитрий решил ждать более крупного дела, тем более, что он уже не скучал — учился приготовлять бомбы…

Произошло это следующим образом. В своем стремлении быть независимым даже в постановке боевого дела, местная группа решила изучить приготовление бомб и всех ее составных частей. Когда об этом было передано в Москву, оттуда через несколько дней приехала Зинаида Коноплянникова, которая познакомила нас вкратце с конструкцией бомб и просила отправить кого—либо к ней в лабораторию для практического изучения этого дела. Через некоторое время, после возвращения из Москвы посланного туда товарища, мы самостоятельно приготовляли уже гремучую ртуть и трубки с серной кислотой с перехватом для грузила. Первые наши опыты кончились взрывом гремучей ртути, который не причинил никому вреда. Пришлось лишь перебираться на новое место, где дальнейшие опыты удались блестяще. Необходимо было запастись динамитом. За это дело и взялся Дмитрий, который с самого начала принял горячее участие во всем этом и вызвался отправиться в Екатеринослав, где у него были связи с шахтерами. У них он надеялся получить около пуда. Незадолго пред октябрьскими днями он уехал, но не успел возвратиться, ибо начавшееся там движение втянуло его в свой водоворот.

Ваня пошел другой дорогой. Он примкнул к образовавшейся здесь в августе 1905 года террористически—экспроприаторской группе, исключительно из русских рабочих г. Екатеринослава. Еще в то время, когда местная группа партии с. — р. мало задумывалась над постановкой боевого дела, один из ее бывших членов самостоятельно устроил маленькую лабораторию, где он оперировал порохом и пикрином. В этой лаборатории, скоро взорвавшейся без жертв, и приготовлена была та бомба, с которой Ваня и Дмитрий следили за полицеймейстором, Имея связи со всеми районными группами, он скоро организовал летучий отряд, который, войдя в сношение с местной группой, организовал покушение на ротмистра Шебеко. Бомба в него брошенная не взорвалась, а лишь зашипела. Это и послужило толчком к тому, что террористическая вначале дружина сделалась экспроприаторской — стремление организовать хорошую лабораторию и ряд покушений требовало средств. На этой почве среди членов этой группы происходили споры: одни, как Ваня, признавали всякие экспроприации принципиально, как средство классовой борьбы; другие — лишь как средство добывать необходимые суммы, требуемые делом. На этой точке зрения стоял рабочий Сергей Бочарников — хороший агитатор, мягкий в обращении с товарищами, решительный в схватке с врагом, с вдумчивыми глазами и симпатичным лицом, в высшей степени конспиративный. Добыв около 2 тыс. рублей, они построили вторую лабораторию, в которой работал главным образом Бочарников. В ней же он был взорван вместе с другим рабочим, евреем, убившим пом. пристава Славасевича. Третий был лишь оглушен и обожжен. Взрыв произошел во время обыска недалеко от лаборатории. Сергей спешил закончить бомбу, чтобы с ней напасть на весь полицейский отряд, когда тот выйдет с обыска. Нужно было лишь приладить крышку, которая с трудом надевалась, и перевязать проволокой. Он тихонько ударил по ней и… произошел взрыв; весь живот был вырван у него. Его последними словами были — «похороните меня как революционера». У другого оторваны были ноги. Он держал готовую бомбу в кармане, которая взорвалась вслед за первой.

Сергей Бочарников и Ваня приняли участие в покушении на исправника Еленского. Выстрелами этих террористов, засевших во рву глубокой ночью, когда исправник проезжал по мостику к себе домой из клуба, он был тяжело ранен. Эта же дружина убила в м. Ветке «грозу» революционеров — урядника; ими же произведено покушение на провокатора, ими же была брошена бомба в квартиру зубного врача, не желавшего дать денег по их требованию. Это было в тот момент, когда на этой квартире заседал комитет Бунда. Бомба, влетев в окно, зацепилась за шторы, скатилась на колени бундовца, который ее и задержал. Против этой группы с. — р. (непартийных) был поднят поход бундовцами, выпустившими прокламацию против «вымогателей» и «грабителей», «позоривших» честное имя революционера, грозившую разоблачениями.

Подоспели октябрьские дни. Террористически—экспроприаторская дружина совместно с отдельными членами местной партийной группы с. — р. проявляли чудеса храбрости. Стоя у ворот одного дома, они стреляли в казацкие патрули и ранили несколько человек и лошадей. Во время демонстрации, устроенной с. — р. с целью заманить казаков в засаду, были брошены ими две бомбы: одна попала в густую грязь, другая же на мостовую и взорвалась с страшной силой, ранив лошадь. Разъяренные казаки ринулись на демонстрантов, но последние, осыпая их градом пуль, рассыпались во рву, где преследование было невозможно.

Вечером следующего дня бундовцы бросили бомбу в полицеймейстера, которая взорвала лошадь, но не причинила вреда людям. Я сидел в это время недалеко от места взрыва. Вдруг задребезжали окна и зашатался пол. Казалось, что рушится дом. Все бросились к окнам с криком: «Что? Что такое? Что случилось?» Зная, что в этот момент экспроприаторская дружина тоже должна была встретить полицеймейстера, я предупредил испугавшихся и не советовал подходить к окнам. Через минуту начался форменный обстрел всей улицы пачками. Пули летели во все стороны. Были убиты несколько человек на улице, дворник, показавшийся в калитке, девушка. Все огни сразу везде погасли. На всем протяжении улицы стояли казаки около лошадей, как будто на часах, охраняя лагерь от врагов, и осматривали дома, не покажется ли кто в окнах. Было жутко в этой тишине, сквозь которую часто доносились зловещие выстрелы. Лишь утром я увидел место покушения, залитое кровью. По улицам ходили патрульные и разгоняли толпу.

Кажется через день получился в нашем городе манифест. И здесь, как везде, сразу начались митинги, Вечером была устроена грандиозная манифестация. На следующий день митинг в сквере под председательством члена с—р. Комитета. Местная буржуазия закупила все имевшееся в городе оружие и раздала социалистическим организациям, образовавшим союзы самообороны, причем силы бундовской и с—р—ой организаций были оценены ею одинаково. Выбран был Коалиционный Совет всех революционных организаций. В это время я переехал в другой город — Минск.

* * *

Это было уже в середине ноября, когда начался съезд организаций социалистов—революционеров этой области. Я останавливаюсь на этом съезде лишь для того, чтобы отметить один его момент. Перед закрытием съезда было передано приезжим из Петербурга с. — р—ом о прекращении центральным комитетом партии террора. Произошло нечто неописуемое. Все заговорили разом, стараясь перекричать друг друга. Председатель, бессильный установить тишину, сложил свои полномочия, но никто не обратил на это никакого внимания. В разных местах раздавались нелестные о Ц.К. отзывы. Но, наконец, первый прилив негодования прошел, установился порядок и слово взяла доселе совершенно спокойная и все время молчавшая Екатерина Измайлович. Речь ее плавная, красивая и энергичная была беспощадным обвинением, брошенным перед лицом свыше 20–ти представителей громадной области, Ц.К. в оппортунизме. При громких криках одобрения она закончила:

- В то время, когда необходимо напрячь все боевые силы для нанесения как можно большего числа ударов, чтобы расшатать еще больше уже расшатанную государственную машину, когда нужно показать, что террористы готовы продолжать и продолжают свое дело, Центральный Комитет складывает самое страшное для правительства оружие. Это измена народному делу!.. Мы не должны подчиниться такому постановлению!! Необходимо немедленно известить Ц.К., что съезд нашей области не бросит этого оружия, несмотря ни на какие запрещения. Предлагаю послать от имени съезда делегата в Петербург для получения точных сведений относительно этого странного и непонятного для нас явления.

Ее доселе равнодушное лицо дышало энергией, глаза горели, она вся была воплощением гнева. Все присоединились к ее требованию — не прекращать террора. И, действительно, минский Комитет Партии не бросил террористической борьбы и продолжал подготовлять, состоявшиеся впоследствии, два покушения, связанные с именами Ал. Измайлович и Ив. Пулихова.

Екатерина Измайлович — дочь генерала. В первый раз я ее увидел на съезде работников северо—западной области в середине 1905 года в Смоленске. Она задумчиво сидела под дубом и не вмешивалась в разговор. Высокая, тонкая, с большими черными глазами, овальным и бледным лицом она производила впечатление человека дела. Лишь впоследствии, когда я познакомился с ней поближе, я узнал всю красоту ее души, всю преданность ее революции, при воспоминании о которой ее речь становилась живой и остроумной. Лишь впоследствии я узнал, что она во всякое время готова была жизнь свою отдать за жизнь тиранов.

Она ушла из родительского дома, из той среды, где росла и воспитывалась, и примкнула к тем, кто ведет неустанную борьбу против гнета и произвола. В Петербурге она получила свое революционное крещение, была там два раза арестована и выслана в Минск. Здесь она жила в то время, когда отец ее командовал на войне целой дивизией. В роскошных комнатах отца она устраивала рабочие собрания, на которых лились ее страстные речи о борьбе, о революции, об эксплуатации и социализме. Она приобрела доверие и уважение рабочих. Ее искренность побеждала всех, кто с ней сталкивался. Во время расстрела Курловым митинга около железнодорожного вокзала Катя подбирала раненых. Это на нее так подействовало, что она потом говорила: «мне стыдно смотреть в глаза евреям». Она еще более побледнела, лицо ее сделалось еще строже.

Со дня приезда моего в Минск вплоть до ареста я часто бывал у сестер Измайлович, где в это время была с. — р—ая «штаб—квартира». Целый день в ней толпились «товарищи», здесь обсуждались планы покушений на полицеймейстера Норова и губернатора Курлова, здесь стояли громадные корзины с литературой, здесь же приготовлялись бомбы для предстоящих покушений.

Когда разразилась декабрьская забастовка, Катя вся ушла в работу — бегала в типографию, приносила прокламации, переносила бомбы, приготовленные в Г—кой лаборатории для взрыва поста на углу Губернаторской и Заваринской[1] улиц, исполняла роль патрульного в день предполагавшегося покушения на Норова — 14 декабря. В ночь на 15–е она была арестована. В тюрьме все время была в боевом настроении. С ненавистью говорила о тюремщиках, Как—то начальник тюрьмы сделал ей замечание за ее игнорирование тюремных правил. Посмотрев на него через плечо, она ответила: «за грубость для первого раза дарю вас своим презрением».

Скоро женщин перевели в другую тюрьму, откуда она и была освобождена Борисом Мищенко—Вноровским, тем самым, который бросил бомбу в Дубасова накануне созыва первой Государственной Думы. Десять дней просидела она в совершенно холодной квартире, ожидая момента, когда возможно будет выехать из города. На санях повезли ее студент и элегантно одетый офицер к одной из железнодорожных станций близь Минска. Трудно было узнать Катю. Лишь выдавали ее все те же сверкающие глаза. Сейчас после бегства она отправилась в Севастополь и стреляла в Чухнина — начальника флота Черноморской эскадры. Раненный четырьмя пулями, он приказал расстрелять ее без суда на черном дворе. Ее изуродованный труп покрыли рогожей. «Стреляйте, я свое дело сделала» — это были последние слова незабвенной Екатерины Измайлович.

Сестра ее Александра, стрелявшая в Курлова после неудачного покушения на него Ив. Пулихова, не была похожа на Катю. Она казалась более серьезной и спокойной. Не принимала участия в местной работе, хотя ко всему присматривалась, всем интересовалась. В «дни свободы» она ходила ежедневно учиться стрелять и как будто чего—то ждала. 14–го января 1906 г. во время похорон одного генерала Пулихов бросил бомбу в губернатора, но она не взорвалась. Видя неудачу, она выхватила револьвер и начала стрелять. Ее повалили, избили, отправили в участок, где тушили о ее тело папиросы, пытали так, что лопнула барабанная перепонка правого уха. Когда я ее увидел в тюрьме, лицо было черно, глаза не видно было — вместо него синее пятно. На суде держалась геройски, Ив. Пулихов после суда написал нам письмо с изложением обстановки суда и поведения Сани: «На суде Саня держала себя героически. Меня заражало ее светлое, радостное настроение. В ее присутствии я нашел такую энергию, что моя речь была сказана звонким голосом, плавно и громко, чего никогда не удавалось достигнуть на наших массовках. Да, с таким товарищем, как Саня, я с восторгом пошел бы на костер, отдал бы две жизни, если бы мог! Слава нашим женщинам».

Декабрьская забастовка… Мертвая тишина. Весь город погружен во мрак. Ни живой души на улицах… Лишь полицейские посты заняты какими—то закутанными фигурами, озирающимися по сторонам, как бы боясь внезапного нападения. Но во мраке жуткой ночи не слышно ничьих шагов, как будто город весь вымер или погрузился в волшебный сон. Как и по всей России здесь шла борьба между двумя силами — силами царского правительства и силами народа. Все обывательские элементы запрятались в свои конуры, высматривая оттуда на исход поединка.

Лишь царские слуги и защитники народа не были спокойны в эти грозные ночи, лишь они по временам показывались на улицах, как будто осматривая неприятельский лагерь, и скрывались во мгле декабрьской ночи.

В центре города в ярко освещенном зале собрались представители всех революционных организаций города. Комментируются вести из Москвы, восставшей на баррикадах за свободу и права человека, обсуждаются вопросы об отношении к горожанам—купцам, заводчикам, не пожелавшим подчиниться решению забастовочного комитета в смысле приостановки всех работ. Обсуждаются и отвергаются по настоянию железнодорожников предложение минских с—р. о взрыве мостов и предложение бобруйских солдат, переданное через бобруйский с—р—ий комитет, о сдаче революционерам бобруйской крепости.

Густые облака дыма окутывают сидящих. Дверь то открывается, то закрывается. Все новые и новые известия приносит телеграф.

— Телеграмма! — раздается в дверях…

В наступившей вслед за этим тишине ясно и отчетливо слышно: сегодня в четыре часа ночи через ваш город проходит поезд с солдатами, направляющимися на усмирение Москвы.

Все замолкли… Почти у всех блеснула одна и та же мысль: задержать, задержать во что бы то ни стало… Быть может от этого зависит исход борьбы в Москве… Задержать… Но как?

Долго дебатировался этот вопрос, пока одержало победу предложение устроить крушение поезда. Погибнут люди, те же рабочие в солдатских мундирах, невинные, под страхом смерти, быть может, идущие против своих братьев, но… прежде всего революция, а потом уже человеческая жизнь. В раскаленной атмосфере декабрьских дней, атмосфере борьбы казалось, что от успеха этого дела зависит судьба России.

Предложение было принято, около десяти добровольцев выразили согласие на участие в этом предприятии и в час ночи эта группа двинулась в путь на полотно железной дороги в пяти верстах от города.

Быстро один за другим, крадучись, прошли мы город, какой—то сад, перебрались через плетень и очутились в поле. Была метель… Дорогу занесло. По колени в снегу спешили мы к месту. Измученные, усталые добрались мы, наконец, к указанному пункту, сбились все в кучу под прикрытием целой груды досок, лежавших невдалеке от полотна, и выработали план нападения на сторожевую будку, которой необходимо было завладеть, чтобы взять для развинчивания гаек инструменты. Несколько человек потихоньку подошли к будке и несколько раз стукнули в дверь.

Ни звука…

Стукнули настойчивее… Мертвая тишина… Снова все сбились в кучу и решили попытаться выломать дверь. Но вдруг с грохотом и свистом пронесся поезд — мы опоздали…

Наша миссия не была исполнена. Хотя это казалось нам огромной неудачей, но все же мы облегченно вздохнули, что смерть миновала тех, кто сам спешил сеять смерть в пролетарских рядах.

В средних числах марта 1906 года, через несколько дней по освобождении из тюрьмы, я случайно встретил издателя одной газеты, который предложил мне занять место фактического редактора. Я согласился и скоро выпустил первый номер. Но социально—революционное направление газеты не «понравилось» губернатору и она была немедленно закрыта. Пришлось уезжать «отдыхать на Волгу».

Отдых продолжался недолго — всего две недели. Но и этот срок был достаточен, чтобы выяснить себе те вопросы, которые роились в голове и готовый ответ на которые я не мог найти в литературе. Это были вопросы максимализма. Впервые заставила задуматься меня и сильно восстать против максималистских идей прокламация Союза социалистов—революционеров, организованного «Медведем» (М. Соколовым). Наряду с требованиями социализации земли прокламация выставила требование социализации фабрик и заводов. С этой программой выступил один рабочий на собрании, устроенном Г—ой группой с.р., исключительно в целях выяснения этого пункта максимализма. В конце 1905 года мне попался номер «Вольного дискуссионного листка», который трактовал этот вопрос в статье о программе минимум. На съезде организаций северо—западной области этот вопрос вызвал массу споров. Но уже в это время мне казалось, что вопрос поставлен не на правильную позицию, что разбирать его надо не с этой точки зрения. Все с. — р., нападавшие на максимализм, и все максималисты, его защищавшие, доказывали — одни невозможность, другие его возможность. Но тогда это вопрос практического осуществления социализма, решить который довольно трудно было на основании имевшихся в то время данных. Оправдание максимализма с точки зрения возможности его существует лишь в том случае, если социальная революция уже сейчас может быть совершена. В противном случае не могло бы быть этого социально—революционного течения. Но, думал я, максимализм должен существовать независимо от того, имеются ли объективные и субъективные предпосылки социального переворота. И он существовал, ведь, уже! По крайней мере в вопросе построения социалистической программы на максималистской точке зрения стояли революционные народники 70–х годов, народовольцы, часть социалистов—революционеров начала девятисотых годов и «аграрные террористы». А это — точка зрения должного, а не возможного, отрицающего при всех обстоятельствах программу—минимум. С этой точки зрения вопрос о возможности социализации фабрик и заводов занимает хотя второе место, но более выгодное, ибо фактом непрерывного распространения того, что должно быть, придвигается и возможность его реализации.

Второй шаг в сторону максимализма я вынужден был сделать, разбирая беспристрастно аграрную программу п.с. — р. Если возможна социализация земли, если недра земли будут изъяты из сферы товарного обращения, то как возможно капиталистическое индустриальное хозяйство? Третий шаг я сделал, исходя из факта неудавшегося декабрьского восстания, что в большей степени зависело от централистического его метода и от точки зрения минималистских партий на ближайшую цель революции, осуществить которую только, якобы, и нужно было — я пришел к методу коммунальной революции. Таковы были мои расхождения с партией, когда я приехал в Петербург с целью выяснить возможность моей дальнейшей работы среди социалистов—революционеров. Это было во время первой Думы. Здесь я сделал четвертый шаг в сторону от партии, узнав о прекращении террора в самый удобный и нужный момент. Здесь же я на личном опыте убедился, как подавляется стремление партийных «еретиков» высказать свободно свои мысли, как верхи дипломатично обходят желание «низов» оказать влияние на выработку партийной программы. Статью, в которой я делал попытку доказать, что русская революция или закончится полным социальным переворотом и в городе, и в деревне, или будет окончательно раздавлена, не пропустили. Предлагали поместить лишь ту часть ее, которая трактовала о политическом перевороте. Пока велись эти споры, газета была закрыта. Так, не солоно хлебавши, уехал я в Москву.

Здесь начались новые мытарства. Прежде всего я предложил свои услуги Областному Комитету Центрального района, который в то время нуждался в работниках. Не считая допустимым скрывать свои еретические взгляды, я как—то поведал их Областникам, между прочим и бывшему товарищу — доктору Бельскому. И странное дело — отношения вдруг сделались совершенно непозволительными. Приняли было сердечно, предлагали поехать по области, читать рефераты, давали явки, деньги и все прочее, а тут, когда увидали во мне неправоверного, перестали являться на конспиративные квартиры, избегали встречи со мной, а когда им этого не удавалось, они отделывались обещаниями и ничего не значащими фразами. Наконец я раскусил эту некрасивую дипломатию «товарищей» и… вновь уехал отдыхать.

Но я не думал складывать оружия. С одной стороны меня тянуло к рабочим, к активной борьбе. С другой — я считал себя настоящим с. — р., а их еретиками, правда правыми. В 1906 году, максималистскими сделались те воззрения, которые в 1903 году были социально—революционными. Я вспомнил дебаты с с—д. по вопросу о социализации земли. Один из главных их аргументов заключался в том, что бедняк—мужик, получив землю, не будет в состоянии ее обрабатывать, не будет иметь орудий труда. И мы, с—р—ы, всегда отвечали: «Мы мыслим социализацию земли через народное восстание. Странное было бы восстание, если бы крестьянство, захватив землю, не захватило инвентаря землевладельцев. Не только земля, но и все машины, лошади, коровы и все прочее, все «культурные» помещичьи гнезда, все их дома и парки перейдут в руки народа. И поэтому, ваши нападки на социализацию земли не выдерживают критики. Сейчас же после захвата земли обработка ее будет вестись «панским» инвентарем, на «господские средства».

Таков был ответ в 1903 г. А в 1906 г. эти же воззрения фигурировали как максималистские и мне приходилось защищаться уже от с—р. Но все же я сделал еще одну попытку приступить к активной работе и с этой целью обратился к одному из членов московского комитета, который направил меня к представителю бутырского района. Здесь меня прежде всего спросили:

— Что вы можете делать?

— Все…

— Все?

— Все, кроме боевого дела.

— А рефераты можете читать?

— И рефераты, и лекции, на массовках и митингах говорить могу, кружки веду и организовываю, прокламации и статьи пишу, набирать могу, гремучую ртуть добываю, трубки делаю, на гектографе работаю, газету издавал и издавать могу, легальную и нелегальную, и все остальное могу, для революционной работы необходимое…

— В таком случае для вас есть работа в кружке рабочих, оставшихся без пропагандиста.

— Хорошо, дайте адрес.

К назначенному дню я явился. Собралось человек шесть. К следующему разу никто не пришел, а мне приходилось приезжать в город, потом пешком двигаться несколько верст, пока добирался до квартиры. Все же я явился и в третий раз, но застал лишь трех рабочих. Пришлось отказаться от такой работы. Как раз в это время из другого района мне было предложено прочитать реферат в защиту «права на землю». Я отправился по данному адресу, но такового не оказалось. «Отдохнув» еще некоторое время, я раздобыл связи с железнодорожным союзом и добрался до группы рабочих, довольно солидных и развитых с—р—ов. Но в это время возгорелся уже тот конфликт между комитетом и советом районных представителей, не признававших Комитет, который привел к созыву конференции в сентябре 1906 г. для урегулирования всех тех неурядиц, которые все время тормозили работу. Занятия с кружком приостановились, В это время я собрал все свои статьи, признанные с—р—ими литераторами «еретическими» и отправил их в Петербург в издательство максималистов. Через несколько дней я телеграммой был вызван туда.