Резолюции по вопросам тактики борьбы, принятые на первой конференции с. — р.м. и до сих пор совершенно верно выражают взгляды максималистов на этот вопрос. Тактика каждой партии, группы, союза должна непрерывно усложняться соответственно усложнению революционной жизни и борьбе правительства с революционным движением. Если единичный террор сыграл свою роль, если он потерял свое устрашающее, организующее и эксцитативное значение, то это отнюдь не означает, что необходимо отказаться от террористических действий. Нет! Необходимо перейти к террору другого сорта, к террору массовому. Так смотрела на этот вопрос конференция и поэтому—то и во время самой конференции, и в ее резолюциях говорилось о терроре не только против лиц, но и против учреждений. Где не помогает устранение одного лица, там нужно устранение их десятками, где не помогают десятки — там нужны сотни. Так относятся к этому вопросу и до сих пор социалисты—революционеры—максималисты.
Принципиальное отношение к парламентской борьбе и к избирательной кампании было резко отрицательное. Отношение к всеобщей стачке, к партизанским действиям и к аграрному террору — положительное. Что касается террора фабричного, то он имел своих сильных противников, которые на основании практики доказывали его вред революционному делу. И хотя первая конференция и приняла этот метод борьбы, но при условии крайне бережного с ним обращения.
Еще большую оппозицию вызвал вопрос об экспроприациях. И резолюция о ней была принята большинством одного голоса — семнадцатью против шестнадцати.
Все течет, все меняется…
Течет и меняется жизнь каждой страны, каждого народа, класса, партии и всяких других общественных групп под влиянием борьбы их за нормальное существование и свободное развитие.
Меняются условия жизни, меняются и средства борьбы, зависящие в каждый данный момент от той или иной оценки этих условий.
Социалистическая организация, ставящая своей целью экономическую реорганизацию всего общества, а следовательно и разрушение современного государства, т. е. организация, программа которой революционна, должна естественно прибегать для достижения цели к революционным же методам борьбы.
Этим революционная школа научного социализма отличается от реформистско—ревизионистской. Революционные социалисты исходят из того основного положения, что невозможно разрушить старый общественно—экономический организм страны и организовать на его развалинах новый путем органического врастания нового строя в старый, что для этого необходим взрыв могильщиков буржуазного строя, необходима социальная революция. С этим сравнительно недавно согласны были все направления революционно—социалистической мысли в России. Расхождения начинались лишь с оценки той или иной тактики. На этой почве среди русских социалистических партий, даже в среде одной и той же партии, происходили и происходят резкие конфликты. В то время как одни обвиняют других в оппортунизме и кадетообразности, другие первых — в бланкизме, а все вместе третьих в анархизме. Причина такой путаницы и разноголосицы заключается, по нашему мнению, в том, что до сих пор никто и нигде не установил точного определения термина революционная тактика с одной стороны; с другой — в том, что отсутствуют твердо установленные различия между принципами революционной тактики и самой тактикой, которая есть не что иное как совокупность средств борьбы, направленных на современный экономический и политический строй государства с целью его разрушения. Необходимо дать одно общее определение, применение которого к методам партий разных стран, независимо от их политического устройства, независимо от того, подготовляет ли социалистическая партия общественный переворотов республиканской стране или монархической, — необходимо, говорим мы, чтобы это определение указывало, какая партия революционна, какая заражена реформизмом.
В смешении принципов тактики с самой тактикой особенно повинна международная с—д—ия, в частности русская. Когда выступают с обвинением в нереволюционности ее тактических средств, она всегда отпарирывает удар нравоучительным разъяснением следующего рода:
с точки зрения марксистской концепции научного социализма наступление обобществления труда и всего производства фатально неизбежно, объективно вытекает из имманентных законов капиталистического развития.
Развитие капитализма сопряжено с ростом социального антагонизма, с обострением классовой борьбы между производителями и присвоителями прибавочной ценности, с ростом производительных сил.
Рост этот в капиталистическом обществе вызывает рост концентрации производства и капитала на одном полюсе общественного организма и концентрации труда — на другом.
Когда число «магнатов капитала» дойдет до минимума, наступит великий социальный катаклизм, наступит час экспроприации экспроприаторов концентрированной и организованной силой труда.
Базируя на этих «законах», с—д—ия установила следующие принципы своей тактики:
Деятельность с—д. партии не должна стоять на пути развития капитализма. Наоборот, она должна помогать этому развитию, облегчать «муки родов» нового общества.
Поставив своей целью достижение социализма, с—д—тия исходит из своего основного положения, что лишь классовая борьба пролетариата приближает его к этой цели. Поэтому главной своей задачей с—д—ия ставит развитие классовой борьбы, вскрывание всех противоречий классового строя государства, борьбу с затушевыванием этих противоречий, организацию рабочего класса в единую армию труда.
В момент наступления социального переворота, организованный в социалистическую партию пролетариат захватит в свои руки политическую власть, рычаг всего государственного механизма, и, пользуясь ею, реорганизует имущественные отношения…
Так поучает она всех, с ней несогласно мыслящих. Но все же никогда не забывает прибавить: все то, что способствует этой цели, признается с—д—ией и вписывается в число ее тактических приемов борьбы.
Но этой прибавкой разрушается весь «домик», который так часто демонстрируется международной с—д—ией, этой прибавкой она доказывает, что весь ее ответ лишь затемняет вопрос, ибо необходимо все же ответить: что же способствует достижению поставленной цели, какие конкретные методы борьбы помогают развитию классового самосознания, какие — организации масс, какие — вскрыванию противоречий и т. д.
Вместо тактики нам преподносят принципы, на основе которых возможно построение и революционной и оппортунистической тактик. Поэтому—то каждый раз при применении какого—либо нового способа борьбы приходится доказывать его революционность, ибо, повторяем, нет твердо установленного критерия, которым социалистически—революционная партия могла бы руководиться.
Из средств борьбы нам в данное время известны:
1. Устная и письменная агитация и пропаганда с целью распространения идей социализма и организации масс.
2. Частичные экономические стачки с целью защиты ближайших интересов рабочего класса и улучшения экономического его положения.
3. Частичные политические забастовки и всеобщие.
4. Манифестации.
5. Вооруженные демонстрации.
6. Террор индивидуальный и массовый.
7. Партизанская борьба.
8. Экономический террор (аграрный и фабричный).
9. Всеобщая экономическая стачка, как средство социальной революции.
10. Избирательная кампания.
11. Парламентская борьба.
12. Борьба путем организации в проф. союзы
и 13. Вооруженное восстание.
Одни из перечисленных средств борьбы революционны при всех формах правового строя, другие — революционны при самодержавном режиме и нереволюционны в конституционной монархии и т. д.
Как разобраться во всем этом?
Но прежде всего необходимо рассеять один очень удобный, но вульгарный, прием, к которому прибегает и буржуазия, и социалисты, называющие себя революционными, когда какая—либо группа выдвигает не признаваемый одними и опасный для других метод борьбы — мы говорим об обвинении таких «смельчаков» в анархизме.
Так было со всеми товарищами, так было и с максималистами.
Когда, образовавшийся в момент наивысшего напряжения всех сил русской революции, союз социалистов—революционеров—максималистов выдвинул свою тактику, отличную во многих отношениях от тактики социально—революционных партий; когда союз м—ов выступил с доказательствами, что лишь его тактика может вывести русскую революцию на правильный путь из того тупика, куда ее загнала реакция, — со всех сторон на него посыпались обвинения в утопизме, а главное в анархизме, в применении анархических средств борьбы, которые, мол, никогда к цели не приводят и ничего кроме вреда не приносят. Удивляться этому обвинению нечего: обвиняют же меньшевики, а с ними вкупе и кадеты, большевиков в бланкизме! Анархизм, бланкизм — это те жупелы, которыми обвинители прикрывают свою беспринципность и оппортунизм в деле отказа от революционного способа борьбы.
Что такое анархистская тактика? И с ответом на этот вопрос повторилась та же история: смешали принципы анархистской тактики с самой тактикой. Принципы анархистской тактики, построенные на совершенно иных воззрениях на исторические условия возникновения современного общественного строя, на будущее направление его развития, должны естественно коренным образом отличаться от принципов социалистической тактики. Из этого вытекает лишь то, что в то время, как социалистические партии признают в известный исторический период одни средства борьбы, анархисты в тот же период признают и другие. Если бы те, кто вечно твердит об анархизме, когда тактика социалистов других фракций им почему—либо не нравится или считается вредной; если бы эти «социалисты» смогли доказать, что эти другие средства борьбы никогда не могут быть применены социалистами, как противоречащие принципам социалистической тактики, тогда они были бы вполне правы в своих нападках. Тогда можно было бы утверждать, что есть специфическая анархистская тактика, анархистам лишь присущая и от них неотделимая. Но есть ли такие средства борьбы? В повседневной революционной жизни под тактикой анархистов до сих пор еще подразумевают всеобщую стачку и «пропаганду действием». Сколько копий было поломано из—за всеобщей стачки! Как долго ее считали всеобщим безумием! А между тем ныне она делается достоянием всех социалистических партий. Это с одной стороны. С другой, эти «социалисты» забывают, что родоначальник анархизма — Прудон — и прудонисты не признавали стачки, как средства борьбы.
«Пропаганда действием»! и прежде всего — террор! С—д—ты и доселе еще считают его анархистским методом. Пусть с—д. правы, что террор вредит классовой борьбе, затемняя классовое самосознание и т. д. Но почему же он анархистичен?
Пропаганда действием! Мы имеем в виду не единоличный террор политический, а террор экономический, фабричный и аграрный, да еще тактика непосредственного действия, т. е. непосредственный захват группами рабочих разных предприятий, где они работают. Действительно ли это анархистский способ борьбы?
Заслуживает внимания то, что до сих пор нет определенного взгляда относительно тактики анархизма…
«Анархизм стремится к цели преступными средствами».
«Анархизм ищет осуществления путем пропаганды действием».
«Анархизм отвергает насилие и пропаганду действием».
«Насилие и пропаганда действием вовсе не непременно связаны с анархизмом». ((См. «Сущность анархизма» Эльцбахера.))
Таковы взгляды по этому вопросу Гарро и Ленца, Ломброзо и Ферри, Маккая и и Денкера, — лиц не только не принадлежащих к анархизму, но считающих его вредным, опасным, даже патологическим явлением.
Теоретики разных родов анархизма различно относятся к этому вопросу. Представитель эвдемонистически—альтруистической теории — Годвин — считает единственно необходимой вещью для возможности переворота — распространение словом взгляда, что перемена нужна в интересах всеобщего благополучия. «К силе оружия мы будем всегда относиться с недоверием, ибо обе стороны могут пользоваться ею с одинаковой надеждой на успех. Поэтому нам следует гнушаться силы. Выходя на арену, в бой, мы покидаем твердую почву истины и отдаемся на произвол прихотливой случайности. Фаланга же мысли — неуязвима: она идет вперед медленно, но верно, и ничто не может ее остановить». ((Цит. по Эльцбахеру, стр. 40.))
Представитель критически—идеалистической теории — Прудон — ставит возможность реорганизации общества в зависимость от распространения идеи. «Как только идея начнет распространяться», наступит новая эра, но для того, что бы она наступила, надо, распространять идею». Учение Прудона находится, в согласии с конституцией и законами». ((Там же, стр. 57 и 58.))
«Совершить самосуд за себя, и путём кровопролития, это — крайность, которая встречается, пожалуй у золотоискателей, только что собравшихся в Калифорнии, но, да сохранит нас судьба во Франции от этой крайности».((Там же, стр. 57 и 58.))
«Несмотря на насилия, совершающиеся на наших глазах, я не думаю, чтобы впредь ради удовлетворения своих прав и ради мести за обиды свободе понадобилось насилие. Разум поможет нам лучше; а терпение, как и революция, непобедимы». ((Там же, стр. 57 и 58.))
Представитель генетической теории — Бакунин — считает возможным уничтожение государства, преобразование права и собственности путем социальной революции, подготовить, устроить и ускорить которую является делом народа. С этой целью необходимо «распространять в массах идеи, соответствующие массовым инстинктам», и «организовать не армию революции — армию должен всегда составлять весь народ, — но нечто вроде революционного генерального штаба». ((Там же, стр. 91 и 92.))
Тукер — представитель критически—эвдемонистически—эгоистической теории считает необходимым для возможности переворота убедить возможно большее количество людей в том, что переворот необходим для их собственного блага, убедить путем устного и печатного слова. Насилие оправдать возможно лишь при отсутствии свободы слова. «Следует применять насилие над притеснителями человечества только в том случае, когда они сделали невозможной всякую мирную работу». ((Этот взгляд полностью выражает точку зрения партии с—р.))
Тогда «необходимы террор и убийства». Помимо этих средств борьбы он признает еще и отказ от платежа личных податей, и доказательство возможности осуществления в жизни анархического учения путем организации производств на принципе распределения продуктов на основании права на продукт труда.
Тукер считает заблуждением взгляд, по которому анархия может быть достигнута насилием. Анархия — через социальную революцию, которая совершится путем пассивного сопротивления, т. е. путем отказа в повиновении. ((Цит. по Эльцбахеру, стр. 141, 142,144.))
Штирнер — приверженец этой же эгоистической теории признает уже другую тактику для разрушения государства и существующих институтов собственности: «он признает восстание, ибо «не на теоретическом поле битвы можно одержать решительную победу, священная мощь мысли падает под ударами эгоизма. Только одно эгоистическое сражение, борьба эгоистов, может разрешить вопрос». ((Там же, стр. 75.))
«Я не остановлюсь ни пред каким действием; я не отступлю даже перед одушевляющим меня духом беззакония, безнравственности, несправедливости, подобно тому, как св. Бонифаций не задумался из—за религиозных сомнений срубить священные дубы язычников», — говорит Штирнер в соч. «Единственный и его собственность».
Кропоткин — представитель той же генетической теории анархизма» что и Бакунин, признает все средства борьбы от пропаганды словом до «пропаганды действием»…
Если примем во внимание все вышесказанное, также и то, что «пропаганда действием» признается и с—р., и с—р—м. и польской социалистической партией (старой), и латышским социал—демократическим союзом, и даже русской с—д—тией в известные моменты, и бесчисленными организованными междупартийными рабочими группами, и имеет, главное, много корней в народной жизни, народной психологии и воззрениях; если принять во внимание, с другой стороны, что анархисты защищают экономическую борьбу с отдельными предпринимателями, что испанские анархисты—коллективисты отстаивают общие и местные генеральные стачки и уличные демонстрации, испанские анархисты—индивидуалисты ставят своей задачей непрерывно тревожить правительство всевозможными стачками, уличными демонстрациями, покушениями на выдающихся представителей современного режима, что «пропаганда действием» признается лишь анархистами—коммунистами, но не всеми анархистами—индивидуалистами, — если все это принять во внимание, то должно явиться большое сомнение в правдивости распространяемых взглядов, что есть анархистская тактика и тактика социалистическая. Если социалисты начинают признавать и пропагандировать идею всеобщей стачки, значит ли это, что социалисты прибегают к анархистской тактике? Отнюдь нет. Дело не в том, кто раньше выдвинул и защищал этот способ борьбы с эксплуатацией и гнетом капитала и государства, а в том, что социалисты признали ее не противоречащей принципам социализма… Еще недавно в России дебатировался горячо вопрос о тактике экспроприаций, выдвинутой русской революцией, тактике, совершенно неизвестной западноевропейской жизни, если не считать отдельных экспроприаций анархистов в Германии во время закона о социалистах, тактике, отстаиваемой и максималистами. Но почему же этот способ борьбы анархистичен? Бесспорно есть разница между «пропагандой действием» напр. практиков анархистов и социалистов в известный период. Но… тактика, как совокупность средств борьбы, тактика an sich одна и та же, как у анархистов, так и у социалистов. Есть анархистский идеал, не меняющийся в зависимости от обстоятельств, есть анархистское учение, но нет абстрактной тактики анархизма. То что в один период считалось анархистским, то в другой период считается бланкистским, в третий — синдикалистским, в четвертый — с—р—им, в пятый — максималистским и т. д.
В настоящий момент тактика анархистов отлична от тактики социалистов. Но разве есть нечто вечное? Тактика партий всецело зависит от оценки ими исторического момента и движущих сил социального развития. Разная оценка приводит к различной тактике разных партий в одно и то же время и одних и тех же партий в разное время.
Итак нет анархистской тактики, нет специально социалистической тактики… Есть лишь революционная тактика и тактика оппортунистическая.
Почему же употребляется термин «анархистская тактика» для обозначения негодности и вредности ее в тот или иной момент? Местом рождения этого взгляда нужно считать западноевропейские страны, а его проповедницей — западноевропейскую буржуазию и социал—демократию. Там еще до сих пор существуют две тактики, тесно сплетшиеся с с—д. партией и анархистской организацией: тактика парламентаризма, в которой с—д. видят панацею от всех зол, тактика, которой с—д. надеются завоевать политическую власть, с одной стороны, и тактика антипарламентская, — т. н. «пропаганда действием», — от всеобщей стачки, как средства социальной революции до местных стачек, демонстраций, отказов от платежа налогов и т. д.
Тактика парламентаризма — тактика законная, которая применяется на основании действующего права.
«Социализм, — говорит Жорес, — имеет одну лишь высшую тактику — легальное (курсив наш — Гр. Н.) завоевание власти» ((Ж. Жорес. «Всеобщая стачка».)) путем парламентаризма. И эту точку зрения разделяют не только реформисты — девиз которых гласит: «социализм победит избирательными бюллетенями, — но и гедисты во Франции, с. — демократы в Германии, социалисты в Италии и т. д. Густав Эрве, член французской социалистической партии говорит: «Во всей западной Европе социалистические партии, под своей революционной мишурой, вмещают такое содержание, которое едва ли рисуют себе русские социалисты, еще не знакомые с прелестями парламентаризма и избирательной стряпни. Кроме России, повсюду социалистические партии превратились в настоящее время в партии легальных реформ. Единственная вещь приковывает к себе их внимание: выборы. ((Г. Эрве. Конфедерация труда и социал. партии. Сб. статей «Социальное движ. в современной Франции».))
«Единственной заботой социалистической партии является завладение властью через посредство парламента»….
Девиз реформистов — «Социализм победит избирательными бюллетенями», — говорит с. — д. Луначарский — «на практике молчаливо принимался и германским социал—демократическим центром — главной армией ортодоксального социализма. На практике все усилия направлялись германской социал—демократией к приращению числа голосов на выборах в рейхстаг…». ((Послесловие к книге А. Лабриола: «Реформизм и Синдикализм».))
Господствующим классам парламентская тактика социалистов не страшна, ибо они никогда не постесняются прибегнуть к изданию другого избирательного закона, урезывающего избирательные права рабочего класса, когда социалистические депутаты в один прекрасный день окажутся в большинстве.
Тактика же антипарламентская, — призыв к непосредственной борьбе с буржуазией, призыв к борьбе путем всевозможных видов «пропаганды действием», призыв к борьбе с милитаризмом, призыв к всеобщей стачке и т. д. не по нутру буржуазии. В распространении этих взглядов она чует опасность для своего существования… И из чувства самосохранения она всегда преследовала и преследуют анархистов, культивирует в массах взгляд, что анархия и беспорядок — синонимы. И исключительно поэтому она ассоциирует анархизм исключительно с бомбами, револьверами и восстаниями, чтобы иметь «законное» основание обрушиться на анархистов всей тяжестью правительственных репрессий. И когда социалистические партии становятся на революционный путь борьбы, правительство объявляет и их тактику анархистской, чтобы иметь «право» нарушить существующие законы о социалистах.
В вопросе о деятельности анархистов сходятся буржуазия и социалисты — марксистское крыло их. Первые — из боязни, из расчетов классового свойства, вторые — с точки зрения идейной, считающей деятельность анархистов вредящей рабочему классу.
Борьба между социалистами и анархистами стара, имеет за собой уже целую историю. С тех пор, как анархисты начали свою проповедь против участия в выборах, началась борьба между ними и социалистами в тех странах, где оба движения развивались во Франции, Италии, Испании, отчасти в Германии….
Никакого участия в выборах, долой парламентаризм, — вот тот лозунг против которого выступили ранее всего социалисты.
В 1896 г., на Лондонском конгрессе, анархисты были изгнаны из социалистической семьи и с этих пор началась непримиримая вражда между одними и другими. «С тех пор, — говорит Эрве, — в глазах многих из социалистов, анархист является более опасным врагом, чем буржуа; многим из французских гедистов они представляются чем—то вроде полицейских агентов»… ((«Конфед. труда и Соц. партии. Сб. ст. «Соц. дв. в сов. Фр.».))
Такое отношение социалистов к анархистам вытекало из того факта, что западноевропейские социалистические партии, а не отдельные люди, всегда были против насильственных актов, к которым анархисты прибегали при всяком удобном случае, а в некоторые периоды — и при неудобном, а также из того, что социалисты не считали возможным для себя выйти из рамок законности, из каковых анархисты всегда выходили; вполне понятно что все то, что проповедовали анархисты, объявлялось социалистами вредным, опасным, утопичным, играющим на руку реакции и в интересах врагов труда…
Отношения, которые установились между анархистами и социалистами в разных странах прекрасно характеризуются Эдуардом Бартом: ((«Идеология производителей».)) «известна упорная постоянная вражда между гедистами и анархистами. Они внушают друг другу настоящий ужас. Для анархиста — гедист воплощает самую идею власти, это сам дьявол—государство. Анархист же для гедиста — это вечная помеха, дух беспорядка и неповиновения, разрушающий всякую организацию, компрометирующий всякое движение, заменяющий порядок хаосом. И так как в анархизме гедизм никогда не видел ничего кроме отрицания партии и ее дисциплины — а синдикалисты тоже отрицают ее, то понятно, что для гедистов мы просто анархисты.»
Таковы рассуждения гедизма о синдикализме, таковы же рассуждения русских социалистов о максимализме.
Такова психология не только гедиста, но всякого социалиста вообще, в том числе и русского.
То, что в течение десятков лет культивировалось западноевропейской буржуазией в своих интересах, то, что западноевропейские социалисты распространяли про анархистов в течение многих лет якобы в интересах рабочего класса, — то русские социалисты восприняли без критики, на веру, как доказанную ценность…
И теперь, стоит лишь какой—либо партии применить способ борьбы, непризнанный с—д—ией, взявшей себе монополию на представительство рабочих интересов; стоит лишь какой—либо партии попытаться оспаривать эту монополию, как с—д—ты, ничтоже сумняшеся, обвиняют этих дерзких в анархизме. Точь—в—точь, как буржуазия обвиняет социалистов в анархизме, когда те становятся на революционный путь борьбы. Трогательная гармония между двумя «непримиримыми врагами»!!.
Русские с—д—ты на так давно, с. — р. это надеемся помнят, обвиняли партию с. — р. в применении анархистских способов борьбы — ибо они, с точки зрения с~д., вредили классовому движению пролетариата, затемняли классовую психологию его и т. д.
Ныне и те и другие объединились против максималистов, обвиняя их в анархизме, ибо с точки зрения и с—д., и с—р., мы своей деятельностью задерживаем массовое выступление трудового народа…
Мы этому не удивляемся: история нас учит, что отношения классов между собою отчасти совпадают с взаимоотношениями партий. Революционная французская буржуазия, став у власти, честит именем анархизма все, что посягает на ее власть.
В Германии 48–года и поныне буржуазия, получив от аграриев и бюрократии кусочек общественного пирога, присоединилась к тем, кто своей метлой выметал все напоминающее волю народа, революцию….
А разве в России теперь происходит не то же? Разве октябристы вкупе с правыми и правительством не твердят об анархии, анархистских методах борьбы, о необходимости применять силу против «разбойников» и «нарушителей порядка»?
Партийное социалистическое отношение к анархизму отличается от классового—правительственного лишь тем, что бюрократия применяет против него силу, а социалисты пока вынуждены ограничиваться лишь словесной борьбой…
* * *
Под термином тактика, как уже упоминалось нами, мы подразумеваем совокупность средств борьбы, применяемых партией в тот или иной период. При этом каждое из этих средств борьбы в отдельности не только не должно противоречить принципам тактики, но, наоборот, должно способствовать созданию тех предпосылок, без которых тактика не приносит желаемых результатов.
Вся тактика социалистических партий в России, которые в международной социалистической семье одни лишь признают возможным достижение социализма исключительно через вооруженное восстание трудового народа, — вся тактика их должна иметь в виду лишь подготовку вооруженного восстания. На этом все сходятся. Ни одна партия в России пока (за исключением меньшевиков) не считает возможным организацию социалистического государства путем реформ, путем органического врастания нового строя в старый, или путем завоевания большинства в парламенте, декретирующего упразднение капиталистического строя и замену его социалистическим. Социализм через восстание, — вот основная предпосылка, которую необходимо помнить при определении понятия революционной тактики.
Существуют два метода подготовления вооруженного восстания — метод законной борьбы и метод незаконной.
Возможно ли достичь, возможно ли подготовить вооруженное восстание исключительно законными средствами борьбы, средствами, не нарушающими действующего в пределах какого бы то ни было государства права. Для нас, максималистов, невозможность этого очевидна, вне всяких сомнений. Напомним лишь, что во всех странах без исключения правительство — этот приказчик буржуазии, — принимает репрессивные меры лишь против той тактики социалистической партии, которая, по его мнению, служит делу укрепления пролетарской воли. Заслуживает внимания также и то обстоятельство, что самые демократические государства прибегают к самым жестоким мерам против классового движения пролетариата, если оно становится на почву, недопустимую с точки зрения существующих правовых норм. Причина этого заключается в том, что представители капитала и власти прекрасно разбираются в том, какая тактика для них вредна, какая — не наносит ущерба.
И если бы, думаем мы, культурно—демократически—социалистическая работа партий, пропаганда и агитация идей социализма путем устного и печатного слова, организации пролетариата в партию, которая применяет лишь те средства борьбы, которые допустимы существующими законами государства; организации профессиональных союзов, ставящих своею целью борьбу за экономические реформы посредством мирных стачек, без применения насилия по отношению к штрейкбрехерам, надеясь лишь на силу своей организованности и солидарности; участии партий в избирательной кампании, в избирательной борьбе и т. д., – если бы все это грозило жизни буржуазного класса, то он не преминул бы уж давно, обкорнать все эти «вольности», прибегнуть к «государственному перевороту (см. стр. 128). Эту мысль можно иллюстрировать бесчисленным множеством примеров из древней, новой и новейшей исторической жизни народов. Если же правящие классы не опасаются существующих свобод, прав и вольностей то это служит лучшим доказательством того, что пассивное антиправительственное учение, одно лишь распространение его, одно лишь сознание необходимости переворота, сознание охватывающее даже миллионы людей, не опасны для них до тех пор, пока таковая борьба ведется в рамках законов, ими самими созданных.
Правящие классы понимают, что сознание — одно, а проявление сознания в воле — другое, они понимают, что одни принципы не разрушат того здания, над которыми они трудились.
Итак, хотя возможно и должно революционизировать сознание и законными методами борьбы, но для подготовления вооруженного восстания необходимы еще и другие субъективно—психологические предпосылки (см. стр. 128), которые могут быть созданы лишь в процессе недозволенной борьбы, т. е. для социально—революционной партии, стремящейся подготовить вооруженное восстание, необходим и путь незаконный, путь нарушения действующего права не только методом действия, насильственного действия, но и методом незаконного слова…
Всякое незаконное средство революционно, но не всякое незаконное средство может быть применимо в каждый данный момент.
И разница между тактиками может проистекать лишь из того, что одна партия на основании своей оценки субъективных и объективных факторов считает необходимым применение в какой—либо период средстве борьбы, незаконных в своей совокупности, другая — в тот же период — другие средства, также незаконные в совокупности. И та, и другая партии будут партиями революционными с своими революционными тактиками. Таковыми являлись партия с. — д. и партия с—р. до и в момент декабрьского восстания. Никто не оспаривал тогда революционности методов с—д—ой борьбы. Теперь уж не то…
Итак, под революционной тактикой мы подразумеваем совокупность средств борьбы, нарушающих действующее право.
Нашим определением революционной тактики не исключается и законный путь борьбы, ибо развитие классового самосознания, раскрытие противоречия между капиталом и трудом, трудом и государством, опирающимся на силу милитаризма, и организация пролетариата возможны и в рамках существующих порядков. Нельзя не согласиться с А. Лабриало, ((«Реформизм и синдикализм».))
который говорит: «ни одна революционная партия не может отказаться от использования существующих учреждений, ибо эти учреждения и являются необходимым условием для существования какой бы то ни было партии. Парламентаризм — факт, игнорирование которого было бы безумием».
Все же с этим определением ни одна социалистическая партия даже в России не может согласиться, ибо, кто раз признал это положение, тот должен навсегда, до завоевания социализма, отказаться от исключительно легальных методов борьбы.
* * *
При решении вопроса о конкретных методах борьбы в тот или иной исторический период мы, максималисты, исходим из следующего положения: совокупность средств борьбы социалистически—революционной партии должна способствовать: а) развитию классового самосознания рабочих, б) развитию сознания о необходимости организации их в класс, в) революционизированию воли, г) уничтожению фетишизма частной собственности, фетишизма, который приучил в течение веков трудовые элементы относиться к частной собственности, как к институту священному, посягательство на который недопустимо ни с какой точки зрения и д) уничтожению чувства законности и воспитанию чувства возмущения народа пред беззаконием. Перечисленные социально—психические предпосылки и являются предпосылками вооруженного восстания с точки зрения максималистского направления в учении социально—революционной школы.
Раскрытие антагонизма между трудом и капиталом, развитие социалистической и классовой психологии рабочего класса необходимо для того, чтобы трудовой народ сознал свое право бороться за реорганизацию общества на основах общественной организации труда и всего производства.
Организация рабочего класса в единую могучую армию труда необходима для успешности практического выполнения поставленной задачи.
Революционизирование воли! Цель всех социалистических партий, начиная с традиционно—ортодоксальных и кончая ревизионистско—реформистскими, одна и та же: уничтожение существующего общественно—экономического эксплуататорского строя и создание нового на основе обобществленного производства. Как бы далек ни был от своего осуществления социалистический идеал, бесспорно верно то, что его необходимо всегда подчеркивать, чтобы он всегда стоял перед глазами социалистов. Такое постоянное подчеркивание необходимости борьбы за идеал, непрерывное разъяснение сущности его, его задач и целей, представление о самом строе, — все это укрепляет сознание рабочих, создает пассивное социалистическое настроение… Но недостаточно верить лишь в идеал социализма, недостаточно говорить лишь о нем и распространять социалистические принципы, чтобы социалистическое общество делалось фактом. Необходимо согласовать еще эти принципы с социалистической тактикой. До тех пор, пока эта тактика не посягает непосредственно на целость существующего экономического строя, господствующий класс, как мы уже говорили, мало обращает внимания на эту культурную работу, ибо он понимает лучше многих социалистов, что опасность не в словах, не в классовом самосознании, а в факте проявления этого сознания в действии, что возможно при наличности революционной воли, которая не только умеет «хотеть», но и одна может реализовать свое «хочу», провести его в жизнь. Создание этой воли — вот одна из главных задач, если не самая главная, социально—революционной партии. Смеем думать, что все социалистические партии это признают. И весь вопрос заключается в том, какой незаконной тактикой создается революционная воля.
Чувство законности! Господствующие классы во все времена культивировали в народе, восстания которого они всегда опасались, чувства благоговения и страха перед изданными ими же законами. Если правящие классы добиваются того, что для трудовых элементов, большинства населения закон — святыня, они спят спокойно. Они знают тогда, что слова — закон, закон запрещает, именем закона и т. д. имеют для народа магическое значение и силу, сокрушающие всякое дерзостное помышление отдельных лиц и групп личностей против существующего строя. И до тех пор, пока культ законности не сокрушен, пока он окружен каким—то ореолом святости в сознании народных масс, — до тех пор старый строй держится крепко.
Чувство законности, как что—то божественное, неприкосновенное, должно быть уничтожено и заменено другим чувством и другим отношением, отношением критическим ко всем институтам человеческим.
Поэтому тактика революции должна направлять удары также и против этого векового чувства. Уничтожение чувства законности отнюдь не означает уничтожение общежития, ибо мы говорим о законе, как о насильственной юридической норме. И хотя в свободном социалистическом государстве не будет такого закона, но, с нашей социалистической точки зрения, существование общества невозможно вне регулировании им свободно установленными юридическими нормами и поэтому необходимо воспитывать в народе чувство возмущения против нарушения тех свободных норм, на основе которых будет воздвигнуто здание будущего общежития, чувство возмущения против беззакония не буржуазно—полицейского, а социалистического.
Уничтожить современное чувство законности не значит уничтожить уважение к тем нормам, которые выработаны свободными людьми в свободном общежитии. Сознавать, что эти нормы преходящи, текучи, что личность или группа их имеет право всегда требовать изменения этих норм.
Сознавать, что всякая группа лиц, не желая подчиниться существующим нормам, имеет право выхода из этого общежития, чтобы создать новое, согласное с их взглядами.
Сознавать, что эти несогласно мыслящие имеют право на помощь со стороны тех, от кого они отделяются, имеют право требовать часть общественного богатства, на их долю причитающегося;
возмущаться, когда кто—либо нарушает свободно установленные всеми гражданами порядки в интересах своих низко—эгоистических материальных выгод, в ущерб интересам всего организма;
возмущаться, когда целое подавляет часть, не считаясь со взглядами и желаниями последней.
Сознавать и возмущаться всем этим необходимо, чтобы свободные нормы общежития не превратились в нормы принудительные, в современный закон. И чтобы уничтожить слепое, не рассуждающее чувство законности, чувство слепого преклонения перед раз установленным, необходимо сейчас же начать эту проповедь, необходимо сейчас же с этим бороться. Чувство законности должно быть вытеснено чувством трудовой справедливости.
Фетишизм частной собственности принадлежит к той же категории идолов, о которой можно лишь повторить все сказанное о чувстве законности.
Именно на этом фетишизме и держится между прочим буржуазный строй. Благодаря ему народы всех стран в ужас приходят от нападений, пассивных и активных, на частную собственность и на ее институты и остаются глухи к социалистической проповеди. Лишь в России, где этот фетишизм имеет под собою зыбкую почву, возможна успешная борьба с ним…
Попробуем подтвердить наши рассуждения о революционной тактике данными из западноевропейских революций.
* * *
Французская буржуазия 1789 г. была революционна. Это признают все направления социалистической мысли. Где же причина такого единодушия во мнениях? Причина этого заключается в революционности программы и тактики буржуазии времени великой французской революции.
Первое положение, которое общепризнанно, заключается в том, что депутаты 3–го сословия, этого, по выражению Каутского, «юного колосса нового способа производства», ясно представляли себе невозможность развития его при феодализме, который к этому времени пришел в совершенный упадок. Ни торговля, ни промышленность не могли развиваться при царившей в дореволюционной Франции системе деспотизма и регламентации, которая «из средства распространения усовершенствованных способов производства превратилась в средство сохранения самых устарелых и негодных». ((Противоречия. К. Каутский, 42.)) Это сделало промышленность врагом абсолютизма. Мастера, заинтересованные в сохранении старых форм цеховой организации; подмастерья, стремящиеся стать цеховыми мастерами; плохо оплачиваемые наемные рабочие группой капиталистической индустрии, не осознавшие еще своих классовых интересов; сельское население, обремененное десятиной, натуральными повинностями, поземельным и соляным налогом, налогом на потребление и т. д.; страдающие от произвола своих господ, королевских чиновников и притеснения духовенства, — вот та громадная армия, на которую революционная буржуазия оперлась и двинула ее на борьбу с королевским абсолютизмом.
Буржуазная интеллигенция, проникнутая миросозерцанием XVIII века, воспитанная на идеях Монтескье, Вольтера и Руссо, идеях, которые представляли собой «как бы синтез учений всех великих умов ХШ века», ((Ж. Жорес. История вел. фр. рев. 172.)) явилась в Национальном Собрании выразительницей интересов крупной буржуазии, заинтересованной главным образом в уничтожении привилегий дворянства и высшего духовенства, в уничтожении прерогатив монархии, интересы которой тесно сплетались с интересами первых двух классов. Ясно сознавая невозможность своего господства в рамках феодализма, буржуазия должна была бороться за новые рамки — капиталистические. Следовательно, программа ее заключалась в преобразовании общественного строя.
Поэтому идеологи ее в Национальном Собрании боролись за уничтожение старого экономического и политического порядков и за создание на его развалинах нового. Но они сознавали, что программа эта осуществима революционными лишь средствами. В чем же выразилась эта революционность?
Мы остановимся лишь на тактике третьего сословия, а потом Национального Собрания в борьбе его с королевско—дворянской властью и привилегиями. Здесь перед нами две силы, объявившие друг другу войну. Одна — законная, царствующая и правящая на основании не отмененных еще законов страны. Другая — также юридически законная в том смысле, что призвана она ко строительству жизни страны волей короля, имевшего юридически законное право распустить ее во всякое время, вновь созвать или не созывать. Столкновение этих сил было неизбежно, как представителей противоположных классовых интересов. Но, как та, так и другая стороны могли прибегнуть к различным срёдствам борьбы. Посмотрим, как действовало третье сословие.
Разрыв между короной и революционными депутатами третьего сословия начался при первой же встрече. Первый конфликт между сословиями возник из—за вопроса о поголовной подаче голосов. Дворянство и духовенство решили конституироваться в отдельные палаты и самостоятельно произвести поверку депутатских полномочий. Депутаты третьего сословия поняли, что в таком случае революция будет ликвидирована. Как должны были действовать депутаты революционной буржуазии? Некоторые настаивали на пассивной выжидательной тактике, тактике переговоров, соглашений. Но в этот момент вмешался король, который приказал сословиям проверить отдельно полномочия своих членов, взяв на себя разрешение возражений со стороны других сословий. Благодаря тому революционному духу, которым были проникнуты депутаты, следуя тому революционному инстинкту, который указал им на то, что подобная тактика бездействия может лишь обессилить страну и революционное настроение народа, они перешли к другой тактике. Они постановили, вопреки воле короля, приступить к поименному вызову депутатов всех трех сословий, т. е. они решили действовать как Национальное собрание и исключить из списков не явившихся. Депутаты третьего сословия начали с незаконного постановления. Этим решительным образом действий депутаты увлекли за собой нерешительных и запуганных высшим духовенством приходских священников. В их лагере начался раскол…
Следующей мерой депутатов было затруднить распущение национального собрания. С этой целью оно объявило, «что все существующие налоги взимаются незаконно», но что оно признает их временно законными «лишь до распущения собрания по каким бы причинам оно ни произошло». Таким образом всякий акт насилия против собрания немедленно сделал бы взимание налогов незаконным и узаконил бы сопротивление всех граждан. «От этого, так долго соблюдавшего осторожность собрания, стали исходить великие революционные решения». ((Ж. Жорес. История в. Фр. рев. 181 стр., т. I.))
Эти постановления были отпечатаны, обнародованы и разосланы по провинциям. Это было второе незаконное постановление депутатов буржуазии.
Национальное собрание не побоялось поднять Ахерон, зная, что лишь народ в целом может его поддержать, что силе правительства должно противопоставить не бумажные декреты, а силу активную, силу революционного народа.
Заперев зал заседания, правительство начало приготовление к королевскому заседанию. Депутаты собрались в помещении, служившем для игры в мяч и поклялись не расходиться пока не будет выработана и утверждена конституция. Это был третий незаконный шаг депутатов.
В день королевского заседания народ мог видеть грозную военную силу, дефилировавшую по всем улицам Парижа: началась подготовка к насильственным действиям против депутатов революционного третьего сословия. В своей речи король объявил недействительными решения, принятые депутатами 3–го сословия, как незаконные и противные государственному строю; он заявил, что раздельность трех сословий должна быть сохранена, что депутаты сословий совещаются отдельно по вопросам о сохранении или уничтожении феодальной собственности, о привилегиях духовенства и т. д., он заявил о недопущении на совместные совещания посторонних лиц, чем уничтожалась связь революционных депутатов с народом и, заявив, что в случае неповиновения он один возьмется за преобразования, приказал депутатам разойтись. Но депутаты третьего сословия остались, чтобы продолжать свои заседания и обычные труды. Это был четвертый незаконный шаг их. Мирабо, поддержанный единогласно всем собранием, заявил, что они разойдутся, уступая лишь силе штыков. После этого собрание декретировало неприкосновенность особы депутата, объявив изменником нации и государственным преступником всякого, кто бы посягнул на эту неприкосновенность.
Чтобы раздавить революцию, необходимо было разогнать собрание и усмирить народ, который уже начал проявлять свое негодование и возмущение. Правительство мобилизовало войска и сосредоточило их между Парижем и Версалем.
Как же ответило на это национальное собрание?
Сознавая, что физической силе необходимо противопоставить такую же силу, сознавая что оно будет побеждено, если будет предоставлено собственным силам, оно по требованию Парижской буржуазии, постановило организовать
гражданскую гвардию. А Мирабо, видя в концентрации войск в столице опасность для революции, обратился с трибуны собрания к солдатам с призывом к неповиновению во имя свободы. Что может быть незаконнее этих шагов и речей? Собрание присвоило себе даже однажды функции «исполнительной власти», постановив отправить к королю депутацию с просьбой хлопотать о помиловании солдат, которых народ освободил из тюрьмы, но выдачи которых требовало высшее начальство.
Взятие Бастилии укрепило силу собрания, переставшего уже бояться нападения со стороны врага и пробудило в народе сознание его силы. С этого дня революция начала возводить новый фундамент для нового общественного строя почти без задержек со стороны побежденной монархии.
Из всего сказанного вытекает, что революционная тактика французской буржуазии была сплошь незаконной, т. е. нарушала не отмененные еще юридические нормы, действующее еще право.
Таким образом революционной французскую буржуазию называют потому, что ее тактика была незаконной.
Обратимся теперь к тактике Германской буржуазии 48 года во франкфуртском парламенте, прусском собрании и других буржуазных учреждениях. Общепризнанно, что Германская буржуазия не была революционной, но не потому, что программа ее не была революционной, а исключительно потому, что она применяла нереволюционные средства борьбы. И германская буржуазия 48 г. ясно сознавала, что она призвана самим ходом исторического развития к власти, что на ее обязанности лежало уничтожить абсолютизм и феодализм, подорванный геройским делом 28–го марта, в корне расшатанный баррикадной ночью.
Но влияние французской революции 48 г. было так сильно, боязнь «красного призрака» была так велика, что после этой ночи буржуазия подняла свой голос во имя «заключения революции». ((См. Меринг. История герм. с. — д. Т. III. Стр. 16.)) Мы не будем останавливаться на причинах такой тактики; для нашей цели важно лишь определить, базировала ли деятельность германской буржуазии на почве старого права, закона, или на почве силы и нового буржуазного права.
29–го марта было назначено новое буржуазное министерство, которое отказалось созвать новое народное представительство, ибо хотело сохранить «непрерывность правопорядка». ((Там же, стр. 11.)) Соединенный ландтаг, этот, по выражению Меринга, гальванизированный труп старого феодального строя, исходя из этой же непрерывности постановил, «что будущая конституция должна быть продуктом соглашения между короной и народным представительством». ((Стр. 17.))
А как действовал предварительный парламент?
Отказавшись объявить себя, а вместе с тем и революцию непрерывной, он отклонил также предложение поставить позади себя вооруженную силу: ((Стр. 20.)) он тоже стоял на пресловутой «почве права», ибо громадная часть и этого собрания, хотя и преклонялась пред революцией, но пред революцией «почтительно остановившейся перед тронами». ((Стр. 19.))
Посмотрим теперь, как боролась буржуазия с короной?
Когда пришла в Берлин весть о падении Вены, Германский император поручил составить новый кабинет юнкеру…. Это означало государственный переворот. А прусское собрание постановило сделать королю представление через депутацию о «положении страны». Что может быть законнее этой тактики?
Корона употребила против собрания силу, введя войска в здание театра, где оно заседало. Даже стоя на почве «законности», собрание имело право употребить законную самооборону против незаконного нападения, т. е. имело право выставить вооруженную силу, что и предлагал пролетариат Берлина: но собрание решило оказать пассивное сопротивление и выпустило воззвание к народу, чтобы «в эту тяжелую минуту, когда законное представительство народа разгоняется штыками, он ни на одно мгновенье не покидал почвы закона». ((Стр. 64.))
Что может быть легальнее этих шагов?
После этого министерство распустило гражданское ополчение, представлявшее собою жандармско—полицейскую команду, которая преследовала крамольников (читай пролетариат) и защищала собственность. ((Там же стр.11.)) Собрание объявило этот акт незаконным и заявило, что гражданское ополчение и население Берлина должны спокойно ждать этой отмены. ((Там же, стр. 66.))
Далее министерство ввело осадное положение, клубы были закрыты и т. д., собрание объявило осадное положение незаконным и отказалось от поддержки вооруженной силы молодежи и пролетариата.
В день роспуска гражданского ополчения левая предложила высказаться за всеобщий отказ от уплаты налогов. На следующий день было предложено лишить министерство права расходовать государственные деньги и взимать налоги. Было предложено объявить войско свободным от данной присяги, если ему прикажут выполнять незаконные действия.
Было предложено выпустить воззвание, где «братья в армии» приглашались одобрить «законное поведение собрания». ((Там же, стр. 68.))
Из всех этих предложений после долгих дебатов, уже в присутствии войск, вызвавших прилив возбуждения и революционное настроение в депутатах, постановило отнять у министерства «право распоряжаться государственными суммами и взимать налоги, покуда собрание лишено возможности беспрепятственно продолжать свои заседания в Берлине». ((Там же, стр. 71.)) Но собрание не организовало отказа от уплаты налогов и этим лишило это законное постановление всякой силы. А франкфуртское собрание «громовым голосом объявило решение об отказе от платежа налогов лишенных всякой юридической силы». ((Там же, стр. 74.))
Где же во всем этом нарушение законов?
Мы не будем более останавливаться на «славной» деятельности этого «высокого» парламента. Достаточно лишь констатировать, что он ни разу не отступил от «почвы права» даже тогда, когда его третировали как каналью…
На основании этих фактических данных мы заключаем, что тактика германской буржуазии времен революции была законна, и что сама буржуазия была нереволюционна т. е. не нарушала юридически не отмененного еще права.
Скажем еще несколько слов о тактике русской буржуазии, Государственной Думы. Первая государственная Дума пыталась прибегнуть к революционной тактике слова, но не действия. И поэтому—то она была побеждена в борьбе с самодержавием.
Первая Государственная Дума потребовала амнистии для всех борцов революции. Шаг революционный и незаконный. Царь и его правительство ответило на это презрительным молчанием. Что предприняла Дума? Ничего, ибо она (большинство ее) исходила из принципа ненарушимости существующих основных законов.
Кадетское большинство в первой Думе было против образования местных комитетов для решения поземельного вопроса не только из боязни поднять Ахерон, но также из боязни ссориться с правительством из—за нарушения основных законов. Это же послужило причиной отказа от обращения к народу с изложением взгляда думы на аграрный вопрос.
Чем ответила Дума на разгром ее? Выборгским воззванием с призывом отказа от платежа налогов и дачи рекрутов. Но она не взяла на себя организации этого отказа, этого пассивного сопротивления, и разъехалась, подчинившись насилию.
Вторая Государственная Дума ни разу не оставила «почвы права» даже на словах. Никаких разговоров даже о пассивном сопротивлении.
Тактика первой и второй Думы была законна, т. е. нереволюционна.
Почему русские с.д. меньшевики не считаются революционными? Потому что они при третьей Государс. Думе признают исключительно Думскую работу и отказываются от всяких нелегальных методов борьбы.
Почему Германская социал—демократия нереволюционна? Потому что совокупность средств ее борьбы законны.
Мы можем теперь дать ответ на поставленный в начале вопрос: какие средства борьбы революционны? Если будем решать вопрос применительно к России, где отсутствуют т. наз. права человека и гражданина, где царит произвол кучки дворян и царя Николая, где действует не буржуазный правовой порядок, а «исконное византийское начало» — самодержавие, — для России, повторяем мы, получится следующее: революционны все перечисленные выше методы за исключением избирательной кампании, думской борьбы и организации в профессиональные союзы.
Применительно к какой—либо конституционной стране наше определение даст другие результаты: частичные экономические стачки, поскольку они сопровождаются насильственным «снятием» с работ, будут средством революционной борьбы.
Вооруженные демонстрации, террор политический, аграрный и фабричный, партизанская борьба, всеобщая забастовка, политическая и экономическая и т. д. — все это принадлежит к числу революционных методов во всех странах — самодержавных, конституционно—монархических и республиканских.
И весь спор между партиями должен касаться лишь вопроса о том, какие методы незаконной борьбы могут в какой—либо исторический момент способствовать созданию тех социально—психических предпосылок, о которых мы говорили выше, и которые являются sine qua non вооруженного восстания…
