Как следствия одного и того же явления — реставрации реакции после разгрома революции 1905–6 гг. — политическая ссылка и политическая эмиграция имеют между собою очень много общего.
Революция, втянувшая в свой водоворот громадные массы недовольных людей, должна была после своего разгрома выделить разношерстную, разнонастроенную, «индивидуалистическую», а в общем качественно низкую ссылку, ибо между массовой революцией и степенью идейности ее участников существует обратная пропорциональность.
Этот же «закон» правилен и для политической эмиграции. Но здесь он усложняется многими побочными факторами, отсутствующими в ссылке.
Говоря о ссылке, ссылке современной, совершенно не похожей на ссылку старую 80, 90–х и даже начала 900–х годов, я буду опираться исключительно на факты, игнорируя при этом те из них, которые имеют отношение к экспроприаторской практике. Ибо всякую экспроприацию, всякое воровство можно теоретически обосновать, теоретически оправдать.
Я буду оперировать с фактами, обрисовывающими духовную сущность некоторой части административно и по суду сосланных — именно правой ее части. Правда, трудно в данное время провести демаркационную линию между разными частями ссылки, где в одну кучу правительством свалены и революционеры идеи и дела, и мало—идейные, но честные борцы за свободу народа, и разбойники революции, и мошенники идеи, и многие другие представители идейных и уголовных течений. Но даже для мало интересующегося ссылкой должно быть видно, что она состоит из трех частей — правой, центра и левой, при чем одно время зловоние правой было настолько значительно, что дискредитировало политическую ссылку вообще, и лишь сильный натиск левых, прибегших к газетам и журналам, отстоял престиж политического ссыльного.
Вот несколько портретов «тоже политиков».
С. Д—о. Всю свою жизнь, по его личным рассказам, он старался устроиться на чужой счет. В своей безнравственности и беспринципности доходил до того, что гордился тем, что удалось ему «приворожить» довольно богатую девушку и обобрать ее.
— Теперь, вот, иду в ссылку и имею денежки.
Его спросили, как он в ссылку попал, исповедуя такие идеи.
— Поэтому и попал. Не могу мирно жить. Люблю опасность. Чтобы чуять себя. Там было одно дело. Не узнали, потому и ссылка. Не то…
И вот этот «индивидуалист», любящий сильные ощущения, будучи сослан в первый раз, подал о помиловании. Амнистированный, он начал снова свою «индивидуалистическую» деятельность и… был сослан вторично. Вторично просил о помиловании, был освобожден и… продолжал свою деятельность, цинично приговаривая: живи пока живется. В итоге он… попал в третий раз в ссылку, откуда собирался вновь просить о помиловании.
Я заинтересовался этим «типом». Как то я спросил его: как вы сочетаете просьбы о помиловании с продолжением вашей практики? Одно из двух. Если вы покаялись, бросьте прежнюю жизнь, если не хотите бросать, не покаялись еще, то зачем такая низость, как на коленях клянчить сожаления. Ведь обманывать таким путем даже врага своего тоже мерзко!.. Я не касаюсь другой стороны этих просьб.
— Ответьте мне раньше, почему нельзя обманывать. Почему нельзя врать?
— Да ведь это нечестно, морально грязно даже с уголовной точки зрения!
— Что такое «нечестно»? Почему врать нечестно? Что такое мораль? Что такое грязь? Ведь это условности. У меня есть своя мораль. Вот вы идейный человек — стремитесь к водворению на земле социалистического рая. Ну положим — есть социализм. Все сыты, обуты, одеты, развиты, культурны. Все — сверхчеловеки. Ну, а дальше что? Каков смысл той, будущей жизни? Смысл жизни культурных и сытых свиней? С какой стати я для такой будущей жизни буду жертвовать собой. Нет, живи во всю в этом мире, живи, как можешь, ничего не признавай, ибо все придумано людьми. А что такое люди? Что такое человек? Кусок мяса и больше ничего.
Такова теория многих, с которыми приходилось сталкиваться. Проявляясь в обыденной жизни, она дает такие уродливые картины, такие невозможные типы, что перо не в состоянии их описать.
Повздорили двое ссыльных: один из «индивидуалистов», — другой из той же семейки, сам определивший свою нравственную физиономию при встрече во дворе Александровской тюрьмы с уголовным.
— А! Б….! За что? Опять за «прихватку»? — приветствовал он его.
— Нет! Я теперь уж по части «политики»…
И вот столкнулись эти «политикане».
— Постой, — кричит Б., – я тебя «уважу»!
И «уважил». Ночью когда все спали, он собрал свои собственные экскременты в бумагу и положил их на подушку «врагу». Тот лицом попал в эту «прелесть» и проснулся. Поднял шум, крик…
Утром собрание по поводу «безобразия»….
— Это сделал Б. Никто другой на это не способен.
— Не я! Клянусь жизнью, всем святым — не я! Разве я, не понимаю, что это гадость!
Но тут выступил третий.
— Я не хотел вмешиваться в это «дело», но бесстыдство и наглость Б. меня заставляют. Это сделал он. Я не спал и видел, как Б. подкрадывался к постели. Я видел, что он положил сверток, но не смог сообразить «коварства» этого «товарища».
В такой зараженной Д. и Б. атмосфере должны жить все ссыльные. Ужасно мучительная жизнь! Тяжелое нравственное состояние!
И у большинства современных ссыльных, рабочих и крестьян, у «центра» ссылки, состоящего из людей веры в революцию и социалистов, из людей, мало искушенных и в вопросах теории, и в вопросах тактики, с трудом разбирающихся в связи реакции с порнографией, разгрома революции и появления революционных хулиганов, но видящие пред собой всю накипь революции, — у большинства ссылки должна явиться и, действительно, является мысль: если везде так, если везде эти отбросы как следствие революционной стихии, то не нужно ли с ней бороться? Даст ли революция, даже при победе, что—либо при наличности таковых элементов?…
Против такой деморализации центра выступает левая ссылка. И отбросы чуют всю глубину ее презрения и борются с ней «своими средствами», из которых не исключается и угрозы ножевой расправой. В Александровской пересыльной тюрьме эти элементы образовали свою собственную «пролетарскую коммуну», с ножами в руках «экспроприировали» у несогласно с ними мыслящих столы, посуду, скамьи, ибо съестных припасов у «непролетариев» никогда не было.
Благодаря «правым» ссыльным — ухудшается положение политических в разных тюрьмах, теряется то уважение, которое было ими завоевано упорной и долгой борьбой. Теперь нет его и не может быть — этому мешают те, кто и в тюрьмах, и в ссылке проводит все свое время в пьянстве, карточной игре, кто орудием борьбы с левыми выбирает сплетни, клевету, доносы.
Да, доносы! Такой факт, факт доноса одной части на другую, имел место в Александровской тюрьме.
Правда и то, что есть симптомы, показывающие, что даже городовые, не только обыватели, поняли разницу между разными частями ссылки и не валят всех в одну кучу. Они уже отличают «настоящих политиков» от «политической шпанки».
— За ними, — говорят агенты по надзору за ссыльными, — мы не следим. Они не убегут. Чего им бежать! Дома, чай, есть нечего, а здесь пособие получают. Водки и женщин и здесь достать можно. Чего же им еще надо?
Жизнь этой шпаны в ссылке в высшей степени возмутительна. Это прежде всего — «принципиальное безделье».
— Почему вы ничего не делаете! Ведь работу найти можно! — говаривал я часто.
— Не могу работать, понимаете? Не могу!.. — отвечал один.
— Противно работать, — прибавлял другой.
— На себя бы работал, а на других не хочу, — пояснял третий.
— Но жить же надо?
— Да как—нибудь проживем….
И они жили как—нибудь. Ходили из дома в дом, от знакомого к знакомому, где поедят, где попьют, на бильярде поиграют, авось «повезет», в карты сразятся, авось перепадет маленькая толика.
Бывает и так, что одни «индивидуалисты» начисто обыграют других после получки казенного пособия.
Во вторых — непробудное пьянство. В Якутске имел место следующий случай. Группа, человек в 15, пьянствовала целые сутки. Посреди разгула один умер. Когда явился доктор, на полу лежал труп, около него — ссыльный в бессознательном состоянии, а другой все время совал мертвецу в рот рюмку. Когда доктор констатировал смерть, лишь отдельные из этой группы ушли с попойки. Некоторые продолжали пьянствовать как ни в чем не бывало. Даже коренные сибиряки, жители дальнего севера, пасуют перед таким пьянством.
При следовании партии ссыльных в Якутск летом 1908–го года на паузках произошел следующий случай. Ссыльный Т., предполагая, что никого нет внутри паузка, начал рыться в чужом чемодане. Т., что вы делаете? — спросила одна поселенка, которую Т. не заметил. Ведь это не ваш чемодан…
— Я… я… ищу книгу.
В самом Якутске «товарищ» стащил у старого ссыльного 200 р., зайдя к нему в то время, когда тот спал.
Ссыльная, живя на средства другой ссыльной, копила в тоже время «на черный день», выманивая у своей товарки деньги на разные якобы хозяйственные надобности.
Во время следования партии ссыльных зимой в Якутск, двое до того напились на одной ночевке, что один заснул в луже, а другой до того матерно ругался, что ссыльные женщины должны были удалиться.
Один «интеллигент» бежал из Олекминска. Пойманный, он дал честное слово не делать попыток к бегству. Его освободили, и он вновь бежал.
Администрация ссылки знает все, что происходит в среде ссыльных. Это объясняется тем, что шпионы рекрутируются из ссыльных.
Я видел, как ссыльный просил одолжить у полицеймейстера пять рублей.
— Вам! — ответил полицеймейстер. Вы мне еще должны с прошлого года. Все же дал бы вам, если бы знал, что не на выпивку.
— Не хотите, не надо… — мог только ответить этот «политик», поступивший вскоре после этого в цирк клоуном.
Потерпев фиаско у «высшей власти», он тут же попросил два рубля у старшего городового. Но и этот не «сочувствовал» политической шпанке.
В Якутске несколько ссыльных образовали воровскую шайку и шайку для хранения краденых вещей. В середине 1908 года несколько было арестовано. Полицеймейстер долго не решался арестовать одного уличенного.
— Как же! — говорил он. — Неловко… Политик все—таки.
Подобные факты, и даже почище, имели место не только в Якутске, но и в других местах — в Туруханском крае и в Астраханской губернии, но и перечисленных мною достаточно, чтобы понять, как мучительна жизнь совершенно здоровых людей в подобной атмосфере.
Тяжесть этой жизни толкает к побегам и тех, кому побег даже невыгоден. Там. думают они, за рубежом, вне пределов досягаемости, можно будет вздохнуть легче — там другой воздух, другие люди, другие нравы, другие отношения…
Глубокое разочарование ждет таких оптимистов. Политическая эмиграция — та же ссылка, еще хуже, ибо — там громадное влияние на ненормальность жизни оказывают «гиблые места», здесь же — подлость человеческой природы.
Казалось бы, что здесь на чужбине чувства солидарности должны были быть крепче, чем где бы то ни было, но этого—то и нет даже в среде одинаково мыслящих. Одной из причин является резкая противоположность личной жизни эмигранта—рабочего, эмигранта—интеллигента, эмигранта—вожака партии и эмигранта безработного.
«Мы требуем от братьев выработки крепкого убеждения и жизни, согласной с этими убеждениями», — писал П. Лавров лет 35 тому назад. Эти слова дошли до нашего поколения, которое передало их и распространило в рабочих массах, которое гордилось сравнительно недавно тем, что в «нашей партии» личная жизнь партийных людей, особенно же вожаков и лидеров, не расходится с убеждениями и принципами. Русский рабочий, русский крестьянин до последнего времени был такого же мнения. Но факты жизни рассеивают эту иллюзию, а факты жизни эмигрантской еще более способствуют этому.
Вот перед вами «верхи», интересующиеся лишь теми, кто около них. Быть может, это практически объяснимо, но психологии масс непонятно и теоретически недопустимо. И ясно почему у рабочего вырабатывается взгляд о «верхах», как группе черствой, эгоистичной, узко—фанатичной и нетерпимой….
Отношения обостряются, создается атмосфера, пропитанная недоверием и злобой.
Здесь мы встречаем те же отрицательные типы, проявляющие свою «индивидуальность» в…. культурной форме.
Вот «эмигрант», пользующийся помощью товарищей и копящий деньги.
Вот другой, предпочитающий лучше жить впроголодь, чем работать.
Вот эмигрантка, демонстрирующая пред своими «товарищами» богатство своего туалета.
Вот еще одна, демонстрирующая «откровенность» своего костюма.
Таковы факты, подхватываемые озлобленными и раздуваемые в «неслыханное преступление».
Эти факты — почва для роста той махаевщины, которая корень зла всего социалистического движения видит в «злой воле» интеллигенции, почва для того разброда и распада, которыми так богата жизнь социалистических партий и что является тормозом на пути сплочения сил для продолжения великой революционной борьбы за освобождение русского народа.
