XIV
Среди серии романов Достоевского есть один, в котором кроткий характер занимает центральное место. Роман этот называется «Идиот», а главный герой его — Лев Николаевич Мышкин. По общественному положению Мышкин напоминает Валковского: это «бывший князь», князь по рождению и нищий по экономическому положению. К экономической беспомощности здесь прибавилась еще и беспомощность физическая: Мышкин страдает сильными припадками эпилепсии, которые доводят его до идиотизма. Сиротой, без материального обеспечения и почти безнадежно больным вступает он в жизнь. Несмотря на хлопоты благодетеля Павлищева, несмотря на старания швейцарекого врача Шнейдера, Лев <266 (250)> Николаевич Мышкин так и остался на всю жизнь больным, детски беспомощным существом. Правда, хлопоты и старания добрых людей не остались совсем безрезультатными: припадки эпилепсии стали реже, ум прояснился, сумели дать ему некоторое образование. Но сделать из него сильного, способного к жизненной борьбе человека оказалось невозможным делом. Наоборот, с прояснением сознания чувство болезненной слабости, и чувство зависимости от благодетелей, чувство личного бессилия и неспособности заняли в нем доминирующее положение и определили собой весь его характер. Даже нежданно свалившееся наследство не могло поправить дела: слишком поздно пришло оно вывести его из положения призреваемого и благодетельствуемого; характер уже успел сложиться, принять законченную определившуюся форму. Так деньги Свидригайлова могли избавить Соню Мармеладову от ужасов проституции, но не могла изменить ее душевного склада.
Основные черты характера Мышкина с первого взгляда обличают в нем «слабого сердцем». Человек он пассивный, чрезвычайно робкий, уступчивый и терпеливый. На нем можно верхом ездить, можно из него веревки вить. И на нем ездят все кому не лень и у кого хватает жестокости обижать несчастного, полуюродивого князя. К самозащите он совсем не способен: на оскорбления он отвечает либо <267 (251)> слезами, либо прощения просит. Ганя дает ему пощечину — он заливается слезами и только; кучка наглецов печатно волочит его имя в грязи, всячески оплевывает его, а он у нее прощения просить собирается. Себя он положительно ни во что считает; его смирение и самоунижение не знает границ: «Он искренно готов был считать себя из всех, которые были кругом его, последним из последних». Его смирение доходит до самоосуждения без всякой вины. Что бы ни случилось с ним, какую бы гадость ни устроили ему, он обвинит себя и никого, кроме себя. В этом отношении он ужасно похож на Шумкова и Ростанева. Осуждая себя, он даже буквально повторяет слова последнего: «Вероятнее всего, что я виноват. Я еще не знаю, в чем именно, но я виноват». Рядом с самоунижением и кротостью идет склонность преувеличивать добродетели других, всюду видеть благодетелей, перед всеми изливаться в благодарностях: «Человек ты добрый, – говорит о нем княгиня Белоконская, — да смешной: два гроша тебе дадут, а ты благодаришь, точно жизнь спасли. Ты думаешь это похвально, ан, это противно». Это та самая благодарность, с которой мы встречались в повести «Слабое сердце» и от которой, по словам Аркаши, погиб Вася Шумков. Наконец, Мышкин, как в все «слабые сердцем»; переполнен религиозным чувством мистического характера. В его религиозном <267 (252)> настроении мысль не играет решительно никакой роли. Он верит не в силу доводов разума, а скорее вопреки разуму, так же, как Соня, в силу непосредственного ощущения собственного бессилия и господства над жизнью таинственной, иррациональной и несокрушимо-могучей силы. Для него религия есть «восторженно-молитвенное слитие с самым высшим синтезом жизни», которого, мимоходом сказать, он достигает в моменты наивысшего расслабления и угнетения своей личности, именно, в моменты эпилептических припадков.
Если бы характер Мышкина не представлял ничего другого, кроме указанных черт, я не стал бы совсем говорить о нем или упомянул бы о нем вскользь. Но в натуре Мышкина есть существенная особенность, которая дает ему право на особенное место в семье «слабых сердцем», и вместе с тем придает ему специальный интерес в наших глазах. Как ни слабо то образование, которое получил Мышкин, но все же он человек образованный; как ни болезненна его мысль, все же он человек мыслящий. Из рассмотренных выше «слабых сердцем» ни один не был интеллигентом: Мышкин — интеллигент. В нем мы имеем первую попытку «слабого сердцем» характера придать смутным позывам своей души форму идей, создать идеологию «слабых сердцем». Вполне понятно, что эта попытка не может отличаться <268 (253)> совершенством, логической связностью и законченностью: больная мысль Мышкина не способна к последовательной и упорной работе: в его голове мелькают мысли, обрывки еще не схваченного целого, не оформливаясь в какую бы то ни было систему взглядов. Это, впрочем, общая черта всех «слабых сердцем». Сравнительно с «двойниками», вооруженными отточенным как бритва, анализом и тонкой диалектикой, все «кроткие» оказываются беспомощными детьми. Стоит только сопоставить Ивана Карамазова с Алешей, чтоб убедиться в этом. «Слабость сердца» соединяется у них со слабостью мысли, общее понижение, подавленность личной жизни влечет и упадок умственной энергии. Этот упадок и понижение аналитической умственной деятельности резко сказывается в отмеченном уже мистицизме и фатализме «слабых сердцем». Мышкин плохо владеет анализом и логикой; он уступает в этом отношении даже Ипполиту Терентьеву, не говоря уже о таких, как Раскольников или Иван Карамазов. Но все же Мышкин интеллигент, он тип мыслящего «слабого сердцем»; у него есть взгляды, хотя и не сложившиеся в систему; он их высказывает, пропагандирует, защищает, противопоставляет их чужим воззрениям. Взгляды эти касаются, главным образом, общественных отношений. Насколько можно представить их себе на основании отрывочных и не совсем определенных <270 (254)> высказываний Мышкина, они сводятся к следующему.
Есть два пути объединить и гармонизировать общество: путь подчинения авторитету, равенства в подчинении, и путь служения, добровольного смирения друг перед другом. По первому пути идет католицизм, а за ним социализм; задача того и другого подчинить всех верховному авторитету, силою которого установить равенство всех. По второму пути идет православие, которое зовет всех смириться друг перед другом и служить друг другу. Для Мышкина на этих двух путях весь свет клином сошелся. Никаких иных путей он не видит. Все общественный течения неизбежно преломляются в его психике в те две формы, которые фактически имеют место на дне и которые являются единственно доступными и понятными «бывшему человеку»: или бунт на манер Орлова, или смирение на манер Сони Мармеладовой; или социализм Верховенского, или смирение и кротость во Христе. Первые стремятся сломить и подчинить общество, разрушить сложившиеся отношения, построить новые, создать равенство через деспотизм, как мечтает Верховенский; вторые стремятся подчинить себя самих, добровольно смириться и служить, не трогая сложившегося порядка, в надежде, что смиренное служение создаст братское единение между привилегированными и низами, братскую помощь и милость старших <271 (255)> к младшим, высших к низшим. Сам Мышкин всецело становится на сторону последних: «Вы думаете я за тех, их адвокат, равенства оратор, демократ? Я ведь сам князь исконный и с князьями сижу… Зачем уступать место другим, когда можно остаться передовыми и старшими? Будем передовыми, так будем и старшими. Станем слугами, чтоб стать старшими».
Но совершенно напрасно Мышкин воображает, что он держит речь в своем обществе. «Князья» смотрят на него со снисходительной усмешкой, как на больного чудака. Да и как им не улыбаться, как не дивиться на оратора, который взывает к ним, как к «униженным и оскорбленным», к ним, родовитым и неродовитым князьям, которых никто не смеет обидеть, ибо они сами всякого обидеть сумеют! Как не смеяться им, когда он зовет их смиренно простить своим обидчикам: «О, вы сумеете забыть и простить тем, которые вас обидели, и тем, которые вас ничем не обидели; потому что ведь труднее всего простить тем, которые нас ничем не обидели и именно потому, что не обидели и что жалоба ваша неосновательна»,— говорит он «князьям». Естественно, что у «князей» уши вянут: кто их и когда обидел? Кому простить зовут их? На кого они «неосновательно жалуются», да и почему им нужно жаловаться? Нет, Мышкин совершенно <272 (256)> чужд «князьям»: он не понимает их, они не поймут и не могут понять его. «Князья» смотрят на него так, как уличная толпа на случайно забредшего китайца, как на экзотического человека. Случайное наследство привело его в среду, от которой судьба оторвала его ребенком и для которой он сделался совсем чужим и непонятным. Вот если б Мышкин заговорил с «подпольным человеком» о «прощении тем, которые вас ничем не обидели», тот с полуслова понял бы его, потому что он сам испытал, что это значить, что «боль есть, а врага не видать». Если б он обратился со своей теорией смирения и служения к Соне Мармеладовой, он нашел бы немедленно горячий отклик, потому что в его словах она услышала бы голос своего сердца, своей натуры. Невольно закрадывается мысль, что и вовсе не князь Мышкин…
Больной и жалкий, выросший в атмосфере благодеяний и признательности, Мышкин родной брат всем «слабым сердцем» и в миру своего разумения формулирует и высказываете их смутные чаяния и идеалы. Фактические отношения «кротких» к обществу, основу которых составляют милосердие и благодарность и вместе оскорбление и страдание, дают Мышкину материал для его идейных построений. Как и все «кроткие», он примирился с такими отношениями, объявляет нелепостью борьбу против них. Но он уже не ограничивается простым примирением: <273 (257)> он из этих отношений строит свой идеал общественного бытия. Этот идеал —очищенная сообразно с потребностями «бывших людей» кроткого типа действительность, из которой исключены оскорбление и страдание, и сохранились милосердие и благодарность. В идеальном обществе Мышкина исчезают обидчики и обиженные: сильные милосердны, а слабые благодарны; одни любовно творят милостыню, другие любовно творят благодарность, и вся общественная жизнь является согласным гимном милосердия и благодарности.
Связь Мышкинского идеала с той частью социального дна, которая живет милостыней, очевидна при мало-мальски внимательном взгляде на него. Люди создают себе идеалы из элементов своего реального существования, и всякий идеал несет в себе резко запечатленные черты своего происхождения. Древние скандинавы всю жизнь проводили в битвах; она была их жизненной стихией, только в ней они находили радость и счастье. И свой рай, Валгаллу, они представляли себе местом, где воины бьются, сколько их душе угодно, отдыхают с девами — Валькириями и снова бьются. Блаженство вечной битвы стало их раем, их идеалом: на земле увечье и смерть прерывают счастье битвы; в Валгалле это счастье ничем не нарушается.
Вся жизнь «слабого сердцем» в милостыне, в милосердии благодетеля, к которому он преисполнен признательностью, в котором он <274 (258)> видит источник своего счастья. Но в реальном мире эти отношения осложняются тем, что рядом с милостивцами существуют обидчики, и рядом с благодарными «кроткими» существуют озлобленные «своевольные». Наличность этих элементов вносит диссонанс и страдание. Если б остались одни только милостивцы да кроткие, если б не было обидчиков и своевольных, то настал бы рай земной, мечтают «слабые сердцем». Общественные отношения, где есть благодетели и благодетельствуемые не только не возмущают их, но представляются им единственно нормальными. Им грезится рай, в котором щедро и обильно струится милостыня и кроткие губы целуют со слезами любви и благодарности щедрые руки. Таков идеал Мышкина. Во имя его осуществления он зовет «князей» к милосердию, во имя его же он ополчается против строптивых, непокорных детей дна. Все человечество представляется ему разбитым на два стана: в одном – кроткие и милостивые, в другом своевольные и обидчики, в одном – Россия со своим Христом, в другом – Европа со своим католицизмом и социализмом. В первом истина, добро, красота, счастье; во втором зло и погибель. Пусть смирятся «своевольные» и умилосердятся обидчики, пусть откажутся они от католицизма и социализма, и настанет царство Христа, царство милости и общей радости. Смирение, Россия, Христос — для Мышкина <275 (259)> равнозначные понятия, точно так же, как равнозначны своеволие, социализм, Европа.
Восторженный трубач смирения и милосердия он противопоставляет свой идеал своеволию, социализму и Европе тоже: «Ведь социализм – порождение католичества и католической сущности. Он тоже, как и брат его атеизм, вышел из отчаяния, в противоположность католичеству в смысле нравственном, чтоб заменить собой потерянную власть религии, чтоб утолить жажду духовную возжаждавшего человечества и спасти его не Христом, а также насилием. Это тоже свобода через насилие, это тоже объединение через меч и кровь! Не смей иметь Бога, не смей иметь собственности, не смей иметь личности, fraternité ou la mort [«…братство или смерть» (фр.) Мышкин обрывочно цитирует один из лозунгов Французской революции. – прим. СРС], два миллиона голов… Надо, чтоб воссиял в отпор Западу наш Христос, которого мы сохранили и которого они не знали».
Ограниченный впечатлениями социального дна «бывший человек» или создает себе социализм Петра Верховенского с девизом: «без деспотизма нет свободы, без рабства нет равенства», или вырабатывает мышкинский идеал любовно- благодарного единения сильных и слабых, старших и младших. В общественном идеале Верховенского сказало свое слово дно воинствующее, протестующее, дно живущее хищничеством; в общественном идеале Мышкина выразились чаяния дна смиренного, забитого, живущего милостыней. Первый под флагом социализма жаждет <276 (260)> освятить правовыми нормами своеволие; второй хочет сделать законом общественного бытия христарадничанье. В противопоставлении Мышкиным России и Европы, Христа и социализма, мы имеем противопоставление идеалов кротости и своеволия: не Христос здесь противостоит социализму и не Россия Европе, а кроткий представитель социального дна своевольному его представителю.
