О романе В. Платоненко “В ночь с двадцать первого на пятое”.
Одним из симптомов жизнеспособности любого общества является его способность к созданию великого искусства.Любое искусство является порождением общества, выражением и осознанием его противоречий и предчувствием (иллюзорным или действительным) путей их решения.В искусстве человек выражает потребность в гармоничном человеческом существовании, потребность, которую душит в нем дисгармоничное классовое общество. Именно поэтому великое искусство, будучи тоской по утраченной целостной человечности, является в то же время критикой существующего бесчеловечного общества – является даже независимо от политических взглядов творца искусства. Эта критика бесчеловечного настоящего может идти во имя прошлого (как у Бальзака или Фолкнера) или во имя будущего, но если ее нет, тогда нет искусства, а есть отрасль коммерции. В ногу со временем, со своим настоящим великое искусство может идти лишь в те очень редкие в истории моменты, когда это настоящее хотя бы частично реализует идеал чистой человечности, и когда невозможное кажется возможным.
Великий художник может быть певцом либо господствующего прогрессивного класса, когда тот, на какое-то время может вызывать иллюзию, что его окончательная победа станет торжеством чистой человечности, либо певцом борющегося за освобождение угнетенного класса, победа которого приведет к тому, что «на громкий крик «Товарищ!» станет оборачиваться Земля», либо, по крайней мере, класса, проигравшего бой и обреченного на гибель, но имевшего за собой великое прошлое.
Великое русское искусство 19 века вообще и великая русская литература 19 века в особенности были предвосхищением, предчувствием Великой русской революции 1917-1921гг., и ветер из будущего определял творчество не только авторов, придерживавшихся революционно-социалистических взглядов (Герцен, Чернышевский, Некрасов, Салтыков-Щедрин, Глеб Успенский), не только творчество такого гениального выразителя силы и слабости пробуждающегося к сознательной жизни крестьянства, каким был Лев Толстой, но и творчество таких леволиберальных писателей, как Тургенев или Чехов, и даже таких консерваторов и реакционеров, как Гоголь и Достоевский. Русская литература 19 века могла звать долгожданную очистительную народную революцию («Буря бы грянула, что ли, чаша с краями полна!»), могла видеть в ней печальную необходимость, могла пытаться остановить ее истеричными заклинаниями, как делал Достоевский, – но без идущего из будущего света этой революции русской литературы 19 века не было бы.
Если великая русская литература 19 века была предвосхищением грядущей революции, то великая советская литература 1920-х годов – на десять голов превосходящая убогое декадентское самокопание пресловутого «серебряного века» и писулек белой эмиграции – стала выражением уже произошедшей, полупобедившей и полупроигравшей народной революции. Эта литература была уничтожена террором восторжествовавшего госкапиталистического левиафана, одни из ее творцов, не желая капитулировать, нашли выход в самоубийстве (Маяковский, Хвыльовый), другие были расстреляны в 1937-1938гг. (перечень очень велик), третьи, наконец, пошли на капитуляцию, став из гениальных революционных творцов посредственными апологетами (такую судьбу выбрал великий пролетарский писатель Андрей Платонов).
Сталинский террор не просто уничтожил одного, двух, тысячу писателей. Он окончательно добил старую разночинную интеллигенцию, стоявшую всегда на стороне угнетенных против угнетателей. Уцелеть могли лишь «мастера культуры», которые сделали обратный выбор, согласились на роль «капеллы евнухов при палаче» (как охарактеризовал их сделавший другой выбор великий украинский поэт Иван Багряный), воспевали любое телодвижение власть предержащих, не отказываясь, впрочем, от своего права на тщательно скрываемую фигу в кармане. Continue reading “К годовщине событий Октября’93″
Tags: история борьбы, Россия
(к/ф «Кочегар», Балабанов, 2010 г.)
Каждый человек убивает того, кого любит – пусть услышат об этом все – кто-то злым взглядом, кто-то – пустым словом…
Кто может объяснить, почему говорят: свободный художник, но не говорят: свободный сапожник? Чем сапожник принципиально отличен от художника? Тем, что не имеет отношения к искусству? Загляните хотя бы в музей народного искусства, и вы обязательно увидите там одежду и обувь, действительно являющиеся произведениями искусства. Да что там музеи народного искусства! В оружейной палате можно увидеть какие-нибудь царские сапоги, на которые люди приходят посмотреть не потому, что они были царскими, а потому, что они – шедевр.
